Глава 10

Мотоцикл выскочил из леса на открытое пространство перед мостом, когда ночная тьма уже полностью поглотила окрестности. Фара, пробивая мутным жёлтым лучом метров на пятьдесят вперёд, выхватывала из темноты то разбитую колею, то придорожные кусты, то белые стволы берёз.

Перед мостом я сбросил газ до минимума и трижды мигнул фарой. Мы не обговаривали с Терентьевым никакие световые сигналы, когда уезжали. Но лучше хоть как–то подать знак, чтобы свои сходу не влепили очередь, а хотя бы попытались разобраться — кто же это там «моргает».

Орлов всю дорогу, тихо чертыхаясь, набивал диски патронами, а теперь затих, сжимая приклад «дегтяря». Товарищ был напряжён до предела — я чувствовал это по тому, как он дышал, коротко и часто, словно загнанный зверёк.

Я медленно переехал мост и остановил мотоцикл у кустов, там же, где и в прошлый раз. Заглушил двигатель. Тишина навалилась сразу — плотная, вязкая, какая бывает только в лесу у реки в безлунную ночь. Слышно было, как журчит вода под сваями, как пощелкивает, остывая, мотор, как где–то в кронах деревьев негромко перекликаются ночные птицы.

Из кустов, со стороны замаскированного «секрета», поднялась фигура. Лейтенант Терентьев. Он вышел на дорогу неспешно, но автомат держал наизготовку.

— Что стряслось? — спросил он без предисловий. Голос его звучал настороженно, но без враждебности. — Почему вернулись?

Я слез с мотоцикла и громко сказал:

— Немецкий десант, лейтенант! На планерах. Высадились в пяти километрах отсюда, на большом поле у шоссе. Два планера, в каждом человек по восемь–девять. Всего — около двух десятков!

Терентьев шагнул ближе. Теперь я видел его лицо с резко очерченными скулами и плотно сжатыми губами.

— Два десятка? — переспросил он. — Не шутишь?

— Какие уж тут шутки, — я полез в нагрудный карман и достал «зольдбух» убитого егеря. — Вот. Солдатская книжка. Снял с одного из них. Мы с Орловым наткнулись на них, когда они только–только садились. Врезали по ним хорошенько, положили на месте примерно половину. Но остальные ушли в лес.

Лейтенант взял «зольдбух», повертел в руках, потом достал фонарик, посветил, быстро пробежался глазами по строчкам, вернул мне.

— И вы вдвоём вышли против двух десятков? — спросил он с ноткой сомнения.

— Мы ударили первыми, пока они из планеров вылезали, — скромно ответил я. — Олег из «дегтяря» положил нескольких, я с фланга из автомата добавил, остальные залегли, начали отстреливаться. Эффект внезапности пропал и мы отошли, пока они не опомнились. Наверняка их цель — этот мост. Они обязательно придут сюда. Часа через полтора–два будут здесь.

— Почему ты думаешь, что их цель — мост? — быстро спросил Терентьев. — Может, у них другая задача?

— Других важных объектов в окрестностях, насколько я знаю, нет. Мост — единственный, — сказал я. — Он им нужен целый и невредимый, чтобы переправа для танков была. Потому его бомбардировщики и не тронули.

Терентьев помолчал. Я видел, как в его голове прокручиваются варианты — один, другой, третий. Он не паниковал. Не суетился. Он думал. Это был хороший признак.

— Значит, десант, — произнёс он наконец. — Ладно. Допустим, всё так и есть. Сколько их осталось?

— Если было два десятка, а мы положили примерно половину — значит, осталось около десяти, — ответил я. — Может, чуть больше, может, чуть меньше. В темноте я не считал точно. Да и не до того было.

— Значит, десять рыл, — Терентьев кивнул. — Уже не два десятка. Уже легче.

Он повернулся и посмотрел на мост. Тот чернел в ночи длинной полосой, уходящей в темноту. Потом перевёл взгляд на тот берег, на тёмную стену леса за рекой. Потом — на своих бойцов, которые выпрямились в своих окопах и изо всех сил вытягивали шеи, прислушиваясь к разговору.

— Значит так, бойцы, слушать меня внимательно! — сказал он громко, чтобы слышали все. — Красноармеец Сошников сообщил о высадке вражеского десанта в пяти километрах отсюда. Есть основания считать, что немцы нацелены на захват охраняемого нами моста. Их примерно десять человек. Наша задача — уничтожить десант. Не героически обороняться, а перебить на месте всех десантников до единого! И чтобы ни один не ушёл. А то будут потом по лесу вокруг шастать, в спину стрелять…

Он немного помолчал, давая своим подчиненным время на осознание вводной, и продолжил:

— Мы выманим их на мост. Сделаем вид, что здесь никого нет. Наши окопы замаскированы так, что и днём не сразу заметишь, а ночью — тем более. Откроем огонь, когда они втянутся на мост. Врежем в упор!

— Товарищ лейтенант, а если они не все по мосту пойдут? Неужели на том берегу никого не оставят? — подал голос кто–то из пограничников.

— Верно мыслишь, Сафонов! — похвалил Терентьев. — Наверняка и там кто–нибудь останется. А чтобы никто не ускользнул, отправим на тот берег пару человек. Вот как раз тебя и Измайлова. Ты же тот лес днем обходил, наверняка подходящее местечко для «секрета» приметил?

— Конечно, товарищ лейтенант! — я не видел в темноте, но мне показалось, что Сафонов улыбнулся.

И про «засадный полк» не забыли. Молодцы!

Терентьев заговорил быстро, чётко, словно диктуя:

— Тогда слушайте приказ: Перейти мост, скрытно занять позицию. Наблюдать. Сидеть тихо, не шевелиться, не курить, не разговаривать. Как только немцы выйдут на опушку — дать сигнал — три раза крикнуть совой. И после этого — ни звука. Первыми огонь открываем мы. Ваша задача, Сафонов — не допустить бегства уцелевших. Ясно?

— Да, товарищ лейтенант, — вполголоса ответили оба «засадника»

— Тогда вперёд.

Пограничники с «СВТ» в руках, один за другим, пригибаясь, двинулись к мосту. Я смотрел, как их силуэты растворяются в темноте, как едва слышно скрипят доски настила под их сапогами, как они переходят на ту сторону и исчезают в прибрежных зарослях. Всё. «Засадный полк» занял свою позицию.

Я слушал распоряжения командира пограничников и чувствовал, как внутри разливается спокойная уверенность — мы отобьемся. Лейтенант продумал схему будущего боя абсолютно правильно, выстроил классический «огневой мешок». Учёл специфику местности, направление подхода противника. Я мысленно поставил ему «твёрдую пятёрку» по тактике.

— Теперь остальные! — вернул наше внимание Терентьев. — Сошников и…

— Орлов! — подсказал я. — Красноармеец Орлов.

— Сошников и Орлов займут место Сафонова и Измайлова! — скомандовал лейтенант. — Сошников, ты будешь в моём окопе, Орлов — в левом.

Я догадался, что Терентьев хочет оставить нас под своим присмотром — чужаков, которых он знает всего несколько часов. Развести нас по разным ячейкам, чтобы в случае чего мы не могли действовать согласованно. И меня — под свой непосредственный контроль. Правильно. Разумная предосторожность. Я бы на его месте сделал так же.

— Мотоцикл убрать! — сказал Терентьев. — Отгони его дальше по дороге, в лес, и замаскируй. И чтобы никаких следов!

Когда я спрятал верный «М–72» в ближайшем ельнике и вернулся, подготовка к бою была уже закончена. В левом окопе сидел Олег с пулеметом и два пограничника с «АВС–36». Мне досталось место в правом — рядом со вторым пулеметчиком и лейтенантом. Я спрыгнул в окоп и осмотрелся, насколько позволяла темнота. Позиция была оборудована на совесть — траншея в полный профиль, «Г»-образной формы, два ряда стрелковых ячеек, выходящих как на дорогу, так и на мост. Брустверы замаскированы снятым дёрном и кустами. Отличная работа.

Терентьев указал мне на центральную ячейку, расположив между собой и пулеметчиком:

— Твоё место здесь.

Я выглянул наружу — сектор обстрела был идеальным — весь мост простреливался отсюда продольным огнём, от первого пролёта до последнего. Укрыться где–нибудь на нем от наших выстрелов было невозможно. Любая фигура на досках настила будет видна отчётливо, как на ладони. Лучшей позиции и желать нельзя.

Терентьев взглянул на большие наручные часы со светящимися стрелками и тихо произнес:

— Десять тридцать. Если ты прав, и они подойдут около полуночи — время есть.

— Они не полезут нахрапом, наверняка будут следить за местностью минимум час, — ответил я.

— Сафонов предупредит, когда они подойдут. Он лучший следопыт в отряде, — с ноткой гордости в голосе, сказал Терентьев. И спросил после паузы: — У тебя с патронами как?

— Примерно половина магазина осталась, — вспомнил я. — Остальное по десантникам расстрелял.

— Вот там, в нише, вскрытый цинк стоит! — показал Терентьев. — Дозаряди. Там же гранаты.

— Спасибо, лейтенант! — поблагодарил я и занялся нехитрым солдатским делом.

Терентьев кивнул и уставился на тёмную полосу моста.

Ночь стояла тихая, безветренная. Небо очистилось от легких облаков, и над рекой рассыпались звёзды — яркие, колючие, какими они бывают только в июне. Луна ещё не взошла, и это было нам на руку — темнота скрадывала очертания предметов, делала невидимыми наши позиции. Вода журчала, натыкаясь на сваи, и этот монотонный звук убаюкивал, притуплял бдительность.

На том берегу чернела стена леса — сосны подступали почти к самой воде. Между опушкой и рекой оставалась лишь узкая полоска земли, поросшая невысокой травой. На этом «пятачке» торчали обугленные остовы двух полуторок. Запах гари при небольших порывах ветра тянуло через реку — горький, удушливый. И к нему примешивалсясладковатый, тошнотворный запах горелой плоти.

Время тянулось невыносимо медленно. Я набил магазины, еще раз проверил автомат, положил рядом две гранаты — уже ставшие привычными «РГД–33», и смотрел на мост, на лес, на тёмную воду и думал о случившейся со мной метаморфозе. Ещё утром я был пятидесятилетним мужиком, штурмовым сапёром с двумя годами ЛБС за плечами, разносил вражеский «укреп», а теперь я — девятнадцатилетний красноармеец, сижу в окопе сорок первого года и жду атаки немецких десантников. И никто, кроме меня, не знает, что война продлится четыре года. И что сегодня — только первый её день. Первый из тысячи четырёхсот.

Мысль эта была тяжёлой, давящей, и я отогнал её. Незачем сейчас об этом думать. Сейчас важно другое — не пропустить сигнал и не открыть огонь раньше времени.

Прошёл час. Может, чуть больше. Звёзды на небе сместились — Большая Медведица теперь висела прямо над лесом. Усталость постепенно наваливалась на плечи. Я боролся с дремотой, напрягая зрение и слух, и начал уже было подумывать, что ошибся в предположении и десантники ушли к другой цели, когда услышал характерный звук.

У–ху. У–ху. У–ху.

Совиный крик шёл с того берега, где засел «засадный полк».

Я замер. Терентьев, сидевший рядом, положил ладонь на ствол моего «ППД» — не дёргайся, мол. И тихонько произнес, едва шевельнув губами:

— Ждём.

Я вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть хоть какое–то движение. Ничего — ни огонька, ни силуэта. Но я знал: они там. Наблюдают. Оценивают обстановку. Изучают мост, берег, дорогу. Прикидывают, нет ли засады. На это у них уйдёт не меньше часа, если всё делать «по уму».

Мы ждали. Я смотрел на мост и думал о том, что немецкие егеря — не обычное пушечное мясо, а специально отобранные, отлично обученные ветераны, прошедшие через ад нескольких военных кампаний. Они не отступят у самой цели. Их можно только перехитрить. И, кажется, Терентьев именно это и задумал.

Время ползло. Я уже начал различать отдельные детали на том берегу — стволы сосен, кусты ольшаника, песчаную кромку у воды. Глаза привыкли к темноте, и теперь ночь уже не казалась такой непроглядной.

Прошло ещё минут сорок, не меньше, когда на опушке что–то изменилось. Сначала я не понял, что именно. Просто почувствовал какое–то движение там, где раньше была неподвижная чернота. Потом различил два силуэта — они отделились от кромки леса и начали осторожно продвигаться к мосту.

— Разведка, — еле слышно произнёс Терентьев.

Я кивнул.

Двое немцев шли грамотно. Не по прямой, а зигзагами, от куста к кусту. Один перемещался — второй замирал, прикрывая. Потом менялись. Интервалы — пять–семь секунд. Дистанция между ними — метров десять. Так работают только профессионалы.

Они дошли до моста и остановились. Один опустился на колено и долго вглядывался в наш берег. Я прижался щекой к прикладу и затаил дыхание. Немец смотрел прямо на наши кусты — и не видел ничего. Бруствер, замаскированный дёрном, сливался с землёй. Даже с пяти шагов его было не разглядеть.

Прошла минута. Вторая. Разведчики, убедившись, что всё чисто, двинулись на мост. Доски настила тихо поскрипывали под их подошвами — звук этот был едва слышен, но в ночной тишине казался оглушительным. Я разглядел их оружие — пистолеты–пулемёты «МР–40». Каски с сетчатыми чехлами, высокие шнурованные ботинки. Это были они — егеря–десантники, никаких сомнений.

Они прошли половину моста. Остановились. Почти две минуты стояли, прислушиваясь и приглядываясь. Потом прошли ещё четверть. Снова замерли. И наконец ступили на наш берег — всего в тридцати метрах от окопов.

Двинулись по дороге медленным шагом, методично осматривая придорожные кусты и следы на щебенчатом покрытии. Приблизились к блокпосту.

Я стоял, вжавшись в стенку окопа, почти не дыша. Терентьев, кажется, вообще окаменел.

Первый немец прошел в трех метрах от бруствера — и не увидел ничего. Даже не замедлился. Только на секунду шмыгнул носом, принюхиваясь — может, уловил какой–то запах, вроде оружейной смазки. Терентьев едва заметно вздрогнул, и я увидел, как его палец лёг на спусковой крючок. Но десантник тут же мотнул головой и двинулся дальше.

Второй разведчик тем временем обследовал берег у воды, заглянул под старую иву, где мы с Терентьевым разговаривали днём. Вернулся. Они обменялись парой коротких тихих фраз — слов я не разобрал, но по интонации было ясно: всё чисто, и двинулись обратно. Так же осторожно, прикрывая друг друга. Прошли по мосту и исчезли в кустах на том берегу.

Через минуту из леса потянулась цепочка тёмных фигур. Они выходили неспешно, но без колебаний — разведка доложила, что мост не охраняется, и теперь десантники двигались уверенно. Я насчитал десять человек — ровно столько, сколько и предполагал. Половина группы остановилась на дальнем конце моста, присев на одно колено. Вторая половина пошли на наш берег. Шли гуськом по одному, держа дистанцию в три–четыре шага. Всё еще настороже — приклады автоматов у плеча.

Терентьев оглянулся на меня и кивнул. Я уложил «ППД» на бруствер и поймал в прорезь прицела второго в колонне. Первого оставлял Терентьеву.

Немцы шли. Спокойно. Уверенно. Они не знали, что каждый шаг приближает их к смерти. Что мост, который они собираются захватить, уже превратился в ловушку.

Когда первый десантник достиг середины, Терентьев нажал на спуск.

И ночь взорвалась.

Вслед за лейтенантом ударил «ДП» из левой ячейки — Орлов дал длинную на полмагазина, очередь. С его позиции идущие друг за другом десантники представляли компактную цель — состворились, как говорят артиллеристы. Очередь снесла всех пятерых мгновенно — они падали с разницей в долю секунды, как кегли, в облачках отколотых от настила щепок. Увидев, что здесь моё участие не требуется, я начал стрелять по целям на другом берегу. Меня тут же поддержал второй пулеметчик и стрелки с «АВС». Сразу четыре автоматических ствола словно «подмели» предмостье. Кто–то из немцев рванул к лесу, скрывшись в кустах.

Прошло десять секунд. Пятнадцать. Все цели уже были поражены, но огонь не стихал. Пограничники явно увлеклись — долбили по пустому мосту, выбивая в настиле дыры.

Двадцать секунд.

Терентьев крикнул:

— Прекратить огонь!

Стрельба стихла не сразу, а только когда опустели магазины.

В ушах звенело. Пахло порохом — едким, удушливым. Я опустил ствол «ППД» и перевёл дух. Сердце колотилось где–то в горле. Ладони вспотели.

Я взглянул на мост. Он был усеян телами. Пять серых фигур лежали на досках настила — кто ничком, кто на боку, кто скорчившись у перил. На том берегу тоже лежали тела. Я насчитал четыре силуэта. А где же пятый?

Терентьев приподнялся на локте и вгляделся в темноту. Он ждал ответного огня. Мы все ждали.

Минута. Другая. Третья.

Тишина.

Ни единого выстрела. Только вода журчит под мостом, да где–то далеко, на западе, начала громыхать артиллерия.

— Кажется, всё, — прошептал я.

— Не спеши, — так же тихо ответил Терентьев. — Сейчас проверим.

Он повернулся к левой ячейке и негромко скомандовал:

— Захаров, Кузьмин. На мост. Контроль. Аккуратно.

Два пограничника, что сидели в окопе с Орловым, выбрались и, пригибаясь, двинулись к мосту, держа наизготовку «АВС». Я следил не за ними, а за другим берегом, готовый в любой момент открыть огонь, если вдруг кто–то из немцев окажется живым.

Пограничники шли по мосту медленно, перешагивая через тела. У каждого наклонялись, проверяли. Потом Кузьмин махнул рукой и крикнул:

— Тут все наповал!

Они спустились на берег и двинулись вдоль шеренги тел. Я увидел, как Захаров остановился возле одного, наклонился и вдруг резко отпрыгнул, вскидывая винтовку. Немец пошевелился. И тут же вспышка выстрела озарила берег. Захаров, чуть помедлив, выстрелил еще раз — чтобы уж наверняка.

— Товарищ лейтенант! Тут живой был! Автомат на меня наставил! — после длинной паузы прокричал пограничник.

— Еще живые есть? — громко спросил Терентьев.

— Никого! — ответил Кузьмин.

— Осторожней, парни! Один из них, я точно видел, в кусты убежал! — крикнул я.

— Выходим, — сказал Терентьев и поднялся. — Орлов и Нефедов — на месте!

Лейтенант оставлял на позиции обеих пулеметчиков — страховался от случайностей. Молодец.

Мы пошли через мост. Доски скрипели под ногами. Сильно пахло свежей кровью — сладковатый, тошнотворный запах, который я помнил ещё по прошлой войне. Я смотрел под ноги, перешагивая через трупы. Внутри было пусто. Ни злорадства, ни торжества. Только усталость.

Терентьев шёл впереди. Он остановился в самом конце моста, у тела одного из десантников, и долго смотрел на него. Я заметил, как руки лейтенанта чуть заметно дрожат. Не от страха — от напряжения. Он впервые видел убитых врагов так близко. Первый бой всегда оставляет раны на душе, даже если мы воюем за родную землю.

— Вот они какие, — тихо произнёс Терентьев. Потом помолчал и добавил: — А ведь так похожи на людей.

— Похожи, — согласился я. — Только это не люди — злобные упыри.

Лейтенант удивленно глянул на меня, пораженный странной характеристикой врагов, потом вдруг кивнул и двинулся дальше.

Мы спустились на берег. Я подошёл к ближайшему трупу и наклонился над ним. Молодой парень, лет двадцати пяти. На левом рукаве нашивка с орлом Люфтваффе и жёлтой ленточкой «Fallschirmjäger». Пуля попала ему в лоб, чуть ниже края каски. Вероятней всего — моя, автоматная, — винтовочная разворотила бы череп.

Я расстегнул нагрудный карман его кителя и вытащил серую книжечку — «зольдбух». Потом залез во внутренний карман — там лежал индивидуальный перевязочный пакет.

Терентьев подошёл и встал рядом. Он смотрел на мои действия с любопытством.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— У каждого из них вот такая солдатская книжка, — ответил я, показывая «зольдбух». — Здесь номер части, личные данные. А это медицинский пакет. Бинты, антисептик. Нам пригодится.

Терентьев подумал секунду, потом обернулся к своим бойцам и громко объявил:

— Обыскать трупы. Взять только документы, медпакеты, оружие. Не забудьте про патроны. Посмотрите — может, гранаты есть.

Пограничники принялись за дело. И тут два выстрела в лесу — один за другим, с небольшим зазором — разорвали тишину. Мы напряглись, упали на одно колено, взяли наизготовку оружие. Почти сразу послышались звуки шагов, треск сучьев, приглушённые голоса.

Из–за деревьев вышли бойцы «засадного полка». Между ними, пошатываясь, брёл человек в немецкой форме. Руки у него были связаны за спиной его же собственным ремнём. Левый рукав кителя распорот и пропитан кровью. Лицо бледное, в каплях пота. На вид — лет тридцать, старше большинства убитых десантников.

— Товарищ лейтенант! — окликнул один из пограничников, Сафонов. — Немца взяли!

Терентьев быстро пошёл навстречу. Я — за ним.

— Где вы его схватили? — спросил лейтенант, разглядывая пленного.

— Так в лесу, товарищ лейтенант! — ответил Сафонов. — Он как лось во время гона ломился — ничего вокруг не видел и не слышал. Ему Измайлов — бац! — подножку. Ну, он, натурально, с копыт. Я ему на холку — прыг! — ремень стянул и связал.

— А стрелял в него кто? — спросил Терентьев, тыкая пальцем в окровавленный рукав немца.

— Не, то не мы! — мотнул головой Сафонов. — Он такой уже был. Видать, это вы его зацепили.

— Так кто тогда сейчас стрелял? — удивился я.

— Так Измайлов же! — с таким выражением ответил Сафонов, словно объяснял прописную истину дураку. И только увидев, что мы с лейтенантом не понимаем, «снизошел» до объяснения: — Там в лесу еще один типчик сидел. Раненый. В обнимку с какой–то хреновиной в чехле. Мы к нему, а он за автомат. Ну, Измайлов его и… наповал.

— Это, наверное радист был, — усмехнувшись такому объяснению, сказал я лейтенанту. — С рацией в чехле.

— Измайлов, ну–ка, рысью обратно! — скомандовал Терентьев. — Принеси эту хреновину и все бумаги, что при том «типчике» есть! Бегом!

Пограничник сорвался с места и буквально ускакал в лес.

А Терентьев подошёл к пленному вплотную. Тот смотрел исподлобья, но без вызова — скорее, с мрачной обречённостью.

— Оберфельдфебель, — произнёс лейтенант, разглядывая погоны. — Ну, давай, рассказывай.

Немец молчал.

— Он по–русски не понимает, — сказал я.

Терентьев оглянулся на меня и многозначительно улыбнулся, как будто я сморозил несусветную глупость.

— Конечно не понимает, он же — немец! — немедленно добавил свои «пять копеек» Сафонов.

— Name, Dienstgrad, Regimentsnummer! — вдруг рявкнул Терентьев. (Имя, звание, номер части!)

Пленный дёрнул головой, услышав родную речь. Посмотрел на лейтенанта с удивлением, но ответил на ломаном русском:

— Оберфельдфебель Вернер Шварц. Первый батальон Первого парашютно–егерского полка.

— Задача вашей группы? — продолжил Терентьев.

Шварц помолчал. Потом его губы тронула горькая усмешка, и он ответил:

— Захватить и удержать мост до подхода передовых частей двести пятьдесят пятой пехотной дивизии.

— Сколько всего вас было? — спросил Терентьев и перефразировал, поняв, что пленный не понимает: — Численность группы? Сколько человек?

— Восемнадцать. Два планера, по девять человек, — ответил Шварц и как–то по–особенному вздохнув, завалился на траву, потеряв сознание.

Проследив за его падением, Терентьев хмыкнул и посмотрел на меня с новым интересом:

— Выходит, Сошников, что вы вдвоем семерых положили! Неплохо!

— Повезло, — ответил я. — Мы их прямо при приземлении подловили.

Терентьев обвёл взглядом мост, тела на берегу, пленного оберфельдфебеля и сказал:

— Ну что ж. Бой закончился нашей победой. Противник полностью уничтожен. Потерь нет. Мост цел. Захвачен пленник. Трофеи собраны. — Потом повернулся ко мне и протянул ладонь: — Спасибо тебе, Сошников. Если бы не ты — они бы нас ночью тёпленькими взяли. А так — сами легли.

Я пожал его руку.

— Это тебе спасибо, лейтенант. Грамотно всё организовал.

Терентьев чуть поморщился от моей фамильярности, но потом улыбнулся и вдруг предложил:

— Оставайся с нами. Я чувствую — это не последняя атака на мост. Мне такие парни пригодятся!

Я покачал головой.

— Не могу. У меня приказ — доставить донесение в Кобрин. Сам понимаешь…

Терентьев вздохнул.

— Понимаю. Приказ есть приказ. Тогда езжай.

Он решительно отвернулся от меня (с глаз долой!) и начал отдавать распоряжения — выставить на дороге дозор, собрать всё оружие и боеприпасы, убрать трупы. Разговор закончился. Я пошёл через мост обратно. Орлов всё ещё сидел в окопе, но, увидев меня, выбрался наружу.

— Собирайся, Олег, здесь мы закончили, — сказал я. — Едем дальше.

Он кивнул, подхватил «дегтярь», пустые диски. Мы двинулись к ельнику, где нас ждал мотоцикл. Я шёл и думал о том, что этот день — самый длинный день в году — 22 июня 1941 года — наконец–то закончился. Но впереди нас ждали еще почти полторы тысячи таких дней.