Глава 12

Вражеские мотоциклы двигались клином — головной чуть впереди, и два чуть сзади, по бокам. Расстояние между машинами — по три–четыре метра. Они ехали небыстро, но уверенно, словно не ожидая опасности. Пыль, поднятая колёсами, висела за ними рыжим шлейфом.

На каждом мотоцикле сидело трое — водитель с автоматом «МР–40» на груди, за ним, на заднем сиденье — стрелок с карабином «Маузер», в коляске — пулемётчик, сжимающий рукоятку «MG–34», установленного на вертлюге перед ним.

Я машинально отметил, что на головном мотоцикле нанесен тактический номер — белая цифра «3», обведённая жёлтой каймой. На колясках, кроме пулемёта, виднелись уложенные вдоль борта запасные стволы в жестяных футлярах, «улитки» с патронами, канистры. У стрелков на поясе, кроме подсумков с патронами, торчали гранаты «M–24» с длинными деревянными рукоятками.

Затевать с ними бой — самоубийство. Если они откроют огонь — мы ляжем на брусчатку через пять секунд. Надо отступить. Проблема в том, что разворачиваться придется у них на виду. Я ещё только просчитывал в уме траекторию разворота, когда Олег слегка довернул «дегтярь» на вертлюге и припал к прицелу.

Я увидел это боковым зрением: лицо Орлова застыло, глаза сузились. В них не было ни страха, ни сомнения. Только злая, отчаянная решимость, какая бывает у загнанного в угол человека.

Секунда — и он нажал на спуск.

Длинная — на полдиска — очередь хлестнула по головному мотоциклу. Я увидел, как пули вспарывают металл коляски, выбивая искры и ошмётки краски. Пулемётчик дёрнулся всем телом, будто его ударило током, и обмяк, свесившись наружу. Его каска слетела и закрутилась волчком на брусчатке.

Водитель, видимо, тоже получил пулю — машина резко вильнула влево, ударилась колесом о край деревянного тротуара и завалилась набок. Стрелок с заднего сиденья кубарем покатился по мостовой и остался лежать неподвижно. Коляска задралась к небу, беспомощно вращая колесом.

Оставшиеся два экипажа среагировали мгновенно. Водители ударили по тормозам, выворачивая рули в стороны. Один ушёл вправо, за ствол старой липы. Второй — влево, к дощатому забору. Немцы посыпались с машин, рассредоточиваясь.

Я услышал отрывистые команды на немецком — резкие, лающие, и рванул с места, уже не думая об оптимальных траекториях — только бы уехать с открытого места.

И тут они открыли ответный огонь.

Два «MG–34» ударили одновременно. К ним тут же присоединились стрелки с карабинами — один из–за липы, второй — из–за опрокинутого мотоцикла. Пули защёлкали по брусчатке, зацокали по металлу нашего «М–72». Звук был такой, будто по железу били молотками — часто, злобно, без перерыва.

Первая же очередь прошила мотоцикл по диагонали: пробило бензобак — я услышал характерный хлопок — и вниз, на брусчатку, хлынул бензин, растекаясь маслянистой лужей; разнесло фару — стекло брызнуло осколками; порвало колесо коляски — правая сторона осела, руль начало выворачивать из рук. Мотор чихнул, захлебнулся и заглох — перебило топливопровод.

Пули настигли нас практически посередине проезжей части, не дав закончить разворот. «М–72» по инерции прокатился еще несколько метров, сильно забирая вправо.

Олег выпустил по немцам вторую половину магазина. И даже в кого–то попал — немец заорал дурным голосом.

А потом ответная очередь ударила точно в наш «ДП–27».

Я услышал металлический звон — лопнула ствольная коробка. Пулемёт «всхлипнул», выбрасывая пружину. Диск разворотило, патроны из него рассыпались веером. Олег отшатнулся, непроизвольно вскинул руки, защищая лицо от осколков.

— Уходим! — крикнул я.

Орлов машинально протянул руку к стопорному болту, чтобы снять «дегтярь» с вертлюга. Видимо не осознавая в горячке, что оружие полностью уничтожено.

— Брось! — я дернул товарища за плечо. — Уходим!

Олег неловко, кулем, вывалился из коляски, подхватил «СВТ», рванул к ближайшему укрытию — стволу липы. Я бросился за ним, на бегу перекидывая «ППД» со спины на грудь.

Пули густо свистели вокруг нас — немцы быстро пришли в себя от неожиданного нападения. Спрятавшись за деревом, я быстро оглядел улицу. Справа — сплошные дощатые заборы, серые от времени, с облупившейся краской. Слева — такие же. Лезть через них или искать калитку — верная смерть. Единственное укрытие — растущие вдоль улицы старые, толстые, в обхват, стволы лип. Отходить придётся, прячась за ними, от дерева к дереву.

— Олег! Слушай меня! — крикнул я, перекрывая грохот выстрелов. — Отходим перебежками! Ты — первый! Я прикрываю! Понял?

Он коротко кивнул, не оборачиваясь, не сводя глаз с немцев.

— Пошёл!

Олег сорвался с места и побежал, пригибаясь. Бежал быстро, грамотно — зигзагом. Я вскинул «ППД», поймал в прорезь прицела фигуру немца, который высунулся из–за коляски опрокинутого мотоцикла, и дал короткую очередь. Немец нырнул обратно. Перевёл ствол правее — там, у забора, стоял стрелок с карабином. Ещё одна очередь — попал. Стрелок завалился в пыль, «Маузер» отлетел в сторону.

Олег добежал до ближайшей липы, упал на колено, вскинул «СВТ», и открыл огонь. Один из вражеских пулеметчиков дёрнулся и сполз вниз, внутрь коляски. То ли убит, то ли ранен — но больше не стрелял.

Теперь — мой черед.

Я побежал, низко пригибаясь, слыша, как пули свистят над головой. Одна чиркнула по брусчатке у самой ноги, выбив искру и крошку камня. Другая — ударила в ствол липы, вырвав кусок коры, и обдавая лицо древесной трухой

Я бежал изо всех сил, и в этот краткий миг, пока лёгкие рвали воздух, а подошвы сапог выбивали дробь, мой слух вдруг выхватил из грохота боя совершенно иные, нездешние звуки. Где–то в глубине двора, за дощатым забором, отчаянно закричал петух — протяжно, с надрывом, словно возмущаясь тем, что привычный утренний порядок нарушен. Ему ответила собака — залилась истошным лаем. И тут же, подхваченная сквозняком, хлопнула ставня на ближайшем доме. Эти звуки были настолько обыденными, настолько мирными, что на секунду мне почудилось: никакой войны нет, а есть только жаркое июньское утро, и хозяйка сейчас выйдет во двор кормить кур, и мальчишка выскочит с удочками к реке. А потом очередная пулемётная очередь прошлась над самой головой — и наваждение схлынуло.

Я упал за дерево, переводя дух. Сердце колотилось где–то в горле. Пот заливал глаза.

— Я тут! — крикнул я Олегу. — Давай!

Олег метнулся к следующему укрытию. Теперь прикрывал я. Дал две длинные очереди — не попал, но заставил немцев уткнуться носами в землю. Патроны таяли. Я чувствовал, как полегчал магазин — осталось меньше половины. Запасных не было. Всё, что набрал у пограничников, уже истратил.

Олег добежал до дерева, упал, приложился. Выстрелил. Немец, что пытался перебежать от забора к опрокинутому мотоциклу, — споткнулся на полпути и рухнул лицом вниз.

Я снова помчался, стараясь сжаться «в комочек». Теперь немцы били прицельнее — они уже поняли нашу тактику и ждали моего броска. Пули легли вокруг меня сериями — три, четыре, пять. Одна вспорола рукав гимнастёрки — я почувствовал рывок и горячее дуновение у плеча. Царапнуло. Неглубоко, но кровь засочилась сразу, пропитывая ткань.

Я рухнул за липу, прижался щекой к шершавой коре. Оглянулся на Олега. Он уже приложился, но не стрелял. Я увидел, как он рванул затвор «СВТ» на себя — заело. Перекос патрона. Он дослал снова — опять заело.

Немцы почувствовали заминку. Один из них поднялся в полный рост и побежал вперёд, сокращая дистанцию. Второй пулеметчик открыл беглый огонь из «MG–34», прижимая меня к дереву. Я не мог высунуться — пули выбивали щепу в считанных сантиметрах от моей головы.

— Олег! — заорал я. — Жми!

Он, матерясь сквозь зубы, резко ударил ладонью по рукоятке затвора — что–то лязгнуло, патрон вошёл в патронник. Он вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Немец, который бежал, упал, схватившись за бедро. Покатился по брусчатке, воя. Олег добил его вторым выстрелом и перенес огонь на пулеметчика. Тот на время прекратил попытки достать меня.

Я перебежал.

Так, рывками, от дерева к дереву, мы разорвали дистанцию метров на пятьдесят. И тут я услышал новый звук.

Гул моторов. Тяжёлый, нарастающий, с лязгом гусениц.

На Варшавском шоссе показался угловатый серый корпус — немецкий бронетранспортер «Sd.Kfz. 251». Он двигался медленно, но уверенно, как сытый зверь. За ним в клубах пыли маячили ещё, как минимум, два таких же.

Пулемётчик на головном бронетранспортёре заметил нас. И сразу врезал длинными очередями, не жалея патронов и ствола.

Пули ударили в брусчатку, в стволы лип, в заборы. Высекали искры из камня, выбивали щепу из дерева, рвали доски. Я упал ничком, вжимаясь в мостовую.

Уцелевший пулемётчик на мотоцикле, пользуясь прикрытием коллеги, поменял ствол и «улитку» с патронами, и присоединился к «веселью». Теперь меня поливали сразу из двух «машингеверов». Олег за соседним деревом судорожно пытался вставить в «СВТ» новый магазин, но явно не успевал. Огонь был плотный, методичный. Немцы били попеременно, буквально «прочёсывая» улицу. Я лежал, чувствуя, как вибрирует от попаданий ствол липы. На голову сыпались мелкие ветки и листья. Наш верный «М–72» вдруг ярко вспыхнул — искра, выбитая пулей из брусчатки, подожгла разлитый бензин.

Я вывернул голову и посмотрел на Олега. Он лежал, сжимая винтовку, и смотрел на меня. Глаза у него были сухие. Злые. Губы сжаты в тонкую линию. Он не паниковал. Просто ждал развязки. Мы встретились взглядами. Я хотел что–то сказать, но не нашёл слов. Да и незачем. Олег понимал всё без моего объяснения.

Нас зажали. Это трындец.

Я прижался щекой к нагретой брусчатке. Мысли текли вяло, отстранённо, как бывает только на самом краю. Вспомнились дочки — взрослые уже, у каждой своя жизнь. Лиза с её вечным беспокойством: «Пап, ты там поосторожнее…» Катя, младшая — у неё недавно защита диплома удачно прошла, звонила, смеялась в трубку. Бывшая жена… давно чужая, а всё равно мелькнуло лицо — без злости, просто так. И парни из батальона «Буря» встали перед глазами — все добровольцы, все сами выбрали этот путь. Бородатый «Варяг», вечно хмурый «Мордвин», молодой Юрка Юсупов, который всё рвался в самое пекло. Комбат «Батя» — подполковник Александр Кузьмин, спокойный, надёжный, с седыми висками и вечной трубкой в зубах. Они там, в будущем, ещё воюют. Или уже нет? Теперь я этого никогда не узнаю. Всё, что было моей прошлой жизнью, сжалось в точку и отдалилось, как изображение в перевёрнутом бинокле. Осталась только брусчатка под щекой, свист пуль, запах бензина и этот проклятый лязг гусениц.

И тут грохнуло так, что заложило уши.

Звук пришёл не со стороны немцев. Он пришёл из города, из–за наших спин — тяжёлый, рвущий небо. Выстрел гаубицы.

В тот же миг головной бронетранспортёр исчез в ослепительной вспышке взрыва. Столб огня и дыма взметнулся над улицей, заслонив солнце. В воздух поднялись куски бортовой брони, колеса, какие–то ящики, перекрученный ствол пулемёта, а выше всего этого, кувыркаясь, взлетело человеческое тело, изломанное как тряпичная кукла. Осколки засвистели вокруг, застучали по брусчатке, по липе. Запахло горелой резиной и раскалённым металлом.

Шестидюймовый фугасный снаряд попал точно в цель.

Только что на дороге стояла угловатая серая машина, поливавшая нас огнём, и вдруг на её месте образовался большой кратер, вокруг которого валялись почерневшие куски корпуса.

На несколько секунд воцарилась тишина. Даже оставшиеся немцы прекратили огонь, ошеломлённые произошедшим. Я использовал эти секунды.

— Бежим! — заорал я, не слыша себя из–за звона в ушах.

Пробегая мимо Олега, я схватил его за рукав, рывком поставил его на ноги, и тычком в спину придал ускорение.

— Бегом, мать твою!

Мы рванули вперёд, где между заборами виднелась узкая щель переулка. Я бежал, не оглядываясь, волоча за собой Орлова. Пыль висела в воздухе густым облаком, оседала на губах, скрипела на зубах.

Мы бежали, шатаясь, ничего не соображая, на одних рефлексах. Я споткнулся о какой–то обломок, едва не упал, но выровнялся и побежал дальше.

Немцы не стреляли. Они ещё не опомнились после взрыва.

Едва мы успели нырнуть в черный проём, зажатый глухими почерневшими досками, как за спиной снова грохнуло. Второй выстрел.

Старшина не давал немцам поднять головы.

Мы бежали. Я считал шаги. Раз, два, три. Раз, два, три. Каждый удар сердца отдавался в висках. В боку закололо, но я не сбавлял темпа. До конца переулка оставалось метров пятнадцать, когда за спиной рванул третий взрыв.

Шаповаленко и его помощник комсомолец Коля вели бой.

Переулок кончился. Мы вылетели на параллельную улицу — узкую, застроенную такими же одноэтажными домами с дощатыми заборами, но не мощеную. Я остановился, упёрся ладонями в колени и попытался отдышаться. Лёгкие хрипели. В боку кололо так, будто туда загнали гвоздь.

Олег упал на одно колено, тяжело дыша. Его «СВТ» упёрлась стволом в землю. Он поднял на меня глаза — мутные, красные от пыли.

— Живой? — спросил я.

Он кивнул. Потом спросил:

— А ты?

— Вроде бы тоже.

Я выпрямился и огляделся. Улица была пуста. Ни немцев, ни местных. Преследования не было. Оторвались.

Где–то далеко кричали, на каком языке не разобрать. Снова послышались пулемётные очереди. Длинные, злые.

Я ждал четвёртого выстрела гаубицы. Но его всё не было и не было.

Я представлял себе старшину Шаповаленко отчётливо, как наяву. Вот он, припав к прицелу, доворачивает маховик горизонтальной наводки — плавно, без суеты, потому что спешка в его деле смерти подобна. Лицо у него сосредоточенное, губы сжаты, на лбу испарина. Он видит в перекрестье прицела то, чего не вижу я: восьмиколесный бронетранспортёр, который пытается проскочить вдоль забора, подобраться поближе. И небольшой танк, с крохотной башенкой, из которой торчит тонкий хоботок малокалиберной пушчонки, которую тот разворачивает в сторону сквера. Старшина знает, что у него всего один шанс. Хотя снарядов — два. Поэтому он не торопится, прицеливается тщательно. А Коля Воробьев, этот смешной паренёк с ушами торчком, уже держит наготове последний снаряд — сорок килограммов стали и взрывчатки, — и руки у него не дрожат. Они оба знают, что жить им осталось считанные мгновения. Но пока они живы — они будут делать свою работу.

Я ждал выстрела. Секунда шла за секундой. Тишина давила на уши. Я даже задержал дыхание, словно это могло помочь услышать далёкий, рвущий небо грохот.

Но четвёртый выстрел так и не прозвучал.

Вместо него раздалась гулкая очередь скорострельной пушки.

И тогда я всё понял.

Я прикрыл глаза, мысленно прощаясь с братишкой, которого знал всего полчаса, но который оказался мне роднее иной родни. А потом открыл глаза и тихо сказал:

— Спасибо тебе, старшина. Вовек не забуду.

Совершенно неожиданно Олег перекрестился.

Мы молча простояли почти минуту, воздавая почести погибшим артиллеристам.

— Что дальше, Вовчук? — спросил Орлов.

Я осмотрел товарища и себя — пыль осела на наших гимнастёрках серым налётом. У меня на левом плече, чуть выше локтя, расползалось тёмное пятно — кровь из царапины. Олег был цел, но его лицо, измазанное копотью и грязью, выглядело постаревшим лет на десять. Отсоединил магазин висевшего на груди «ППД» — он был пуст. Оставался «Наган» в кобуре и «Вальтер» в кармане. Орлов проверил подсумки, у него обнаружились два полных магазина к «СВТ».

Негусто — патронов практически нет. Гранат нет. Мотоцикла нет. Карта и конверт с донесением остались в полевой сумке, а та — в коляске сгоревшего мотоцикла.

— Двигаем пешком, — сказал я. — К южной окраине. Выйдем из города, потом — лесами. Ты эти места знаешь?

— Не очень, — вздохнул Олег. — Знаю, что если забраться южнее — там болота начинаются. Не лучше ли в Малориту по шоссе вернуться? Или хотя бы идти вдоль него?

— Хорошо, так и сделаем, — кивнул я. — Сейчас главное — выбраться из Кобрина, пока они город полностью не захватили.

И мы пошли дальше — двое красноармейцев без командования, без связи, почти без патронов, но с твёрдым намерением добраться до своих и продолжать воевать.

Мы шли, и над нашими головами в бледно–голубом небе всё так же кружили перепуганные галки.