Глава 20

осень 2002 года – лето 2004 года

Даже с моим небогатым жизненным опытом очевидно: счастье мимолетно, и если уж привалило, надо хватать и наслаждаться. Я словно поймал какую-то зеленую волну: все получается без малейшего усилия, все приносит радость. Как будто за школьным порогом осталась одна жизнь и началась новая – совсем другая.

Вступительные экзамены на отлично, учеба, новые знакомые, развеселое студенческое братство. Раньше я не слишком любил тусовки, но за компанию с Ларкой втянулся: теперь, когда родители дали ей относительную свободу, она с головой нырнула в светскую жизнь.

Политех – на первый взгляд, странный выбор. Наши с Ларкой отцы долго совещались, куда бы отправить нас за границу, но в итоге решили, что раз уж работать нам предстоит здесь, то и учиться лучше тоже в местных реалиях. В Политехе нашлась подходящая специальность – промышленный менеджмент. Хочу ли я этого, никто не спрашивал. Что значит, не хочешь? Мальчик, оближи ноблес.* Впрочем, я особо не возражал. Любишь деньги – люби их зарабатывать. Это мне тоже внушили с детства.

Разумеется, все знают, кто мой отец, и у меня репутация мажора. Правда, мажор я какой-то неправильный. Не зависаю каждую ночь в клубах и ресторанах, не трахаю все, что шевелится, и даже – позор! – не прикуриваю от стобаксовой бумажки. Впрочем, машину мне подарили на восемнадцатилетие с правами в бардачке, но водитель отца Марат натаскал похлеще, чем в автошколах. И квартира у меня своя – большая трешка-сталинка, хоть и напротив конфетной фабрики. За лето ее отремонтировали и упаковали по самое не хочу, теперь я врастаю в этот кайф: чувствовать себя единоличным хозяином. Света приходит два раза в неделю – затарить холодильник, прибрать, что-то приготовить.

Что касается девчонок, немного льстит, когда они на мне виснут, но не более того. А нужна мне только Ларка. Чем больше, тем лучше. Секс качественно изменил наши отношения, и в постели у нас все отлично, но я вынужден признать, что для меня она по-прежнему в первую очередь подруга. Та девчонка, с которой я вырос, с которой ловил в пруду головастиков и делился мороженым. Может, это и не слишком правильно, но меня все устраивает. Конечно, каждый думает, что его любовь особенная и будет вечной, но стоит признать: страсти все равно рано или поздно улягутся, а дружба останется.

Одна засада, родители категорически не разрешают Ларке переехать ко мне, а жениться в восемнадцать – ну такое себе. Но мы особо и не торопимся. И так все прекрасно. Бывают, конечно, мелкие терки, но все быстро гасится. За столько лет мы уже изучили, когда стоит промолчать или свести что-то в шутку.

На зимние каникулы мы едем в Швейцарию. Кран-Монтана – горнолыжный курорт в кантоне Вале, Ларкин отец купил там шале. Две недели только мы вдвоем, не считая сторожа и его жены, живущих в сторожке у ворот.

- Слушай, а у нас дети будут? – спрашиваю, когда мы валяемся на медвежьей шкуре перед камином – голые и с кружками глинтвейна. Тему брака мы вообще не обсуждаем – это вроде как само собой разумеется.

- Ну не знаю, - Ларка пожимает плечами. – Людям положено размножаться. Хотя сейчас я точно желанием не горю. И потом у меня не все в порядке с этим делом, могут быть проблемы.

- Что-то серьезное?

- Пока не знаю. Таблетки выписали. Кстати, с ними через месяц можно будет без резинок трахаться. Гарантия – сотка.

- Жаль, что только через месяц, - моя рука пробирается привычным маршрутом.

Новость огорчает, но не слишком. Желания размножаться и у меня пока нет. Когда-нибудь потом. Попозже. А сейчас все так хорошо, что не хочется ничего менять. Пусть продлится подольше.

Но подольше не получается. Когда все начало расползаться? Так бывает, что вечером ложишься спать здоровым, а утром просыпаешься и понимаешь: еще не болен, но уже что-то не так. Летом мы едем в Новый Оскол, потом в Грецию, и все отлично, но уже осенью…

На первый звоночек я не обращаю внимания, а зря. На вечеринке Ларка вдруг при всех закатывает сцену, когда я приглашаю танцевать девчонку с третьего курса, и вылетает в слезах. Потом просит прощения, валит все на ПМС.

- Лар, - прошу я, - давай ты не будешь как одна хорошо известная тебе дура. Я этим сыт по горло и терпеть не буду.

Она обещает, мы миримся, все прекрасно – пока на чьей-то днюхе она сама не начинает вешаться на какого-то парня. Решила страшно отомстить? Делаю вид, что не заметил. Больше она эту карту не разыгрывает, но что-то определенно меняется, и это потихоньку напрягает. А потом уже и не потихоньку. То все нормально, то какие-то обиды на пустом месте, раздражение, слезы.

- Тебе, может, от таблеток крышу сносит? – спрашиваю в шутку, и в ответ прилетает, что если ни хера не понимаешь, лучше молчать, может, за умного сойдешь.

Это наша первая ссора, которая тянется дольше одного дня. И хотя вины за собой никакой не чувствую, иду мириться первым. Ну а дальше…

Дальше начинаются качели. Две-три недели все супер, потом очередная вспышка на пустом месте, и снова мы врозь, ледяное молчание. Потом бурное примирение – и опять все хорошо. Вот только делать шаг навстречу с каждым разом все труднее, и не всегда уже его делаю я. Если раньше мне казалось, что протянуть руку должен мужчина, то теперь все чаще в этом сомневаюсь.

Юлю я замечаю как раз после той самой первой ссоры. Точнее, девушку, которая кажется похожей. Я давно не вспоминаю о ней, но неожиданно становится больно, как будто прошло не два года, а две недели. Впрочем, боль эта мимолетная. После занятий мы с Ларкой едем ко мне, и все эти мысли из головы улетучиваются. Но через неделю я вижу ее снова – и внутри ёкает, как селезенка у лошади.

- Что за крыса на тебя пялится? – недовольно спрашивает Ларка.

- Понятия не имею, - пожимаю плечами.

Эту девушку я встречаю теперь раз в неделю, когда у нас пары в соседних аудиториях. И каждый раз становится тревожно и маятно. Думаю, что надо бы подойти к ней и спросить, не Юля ли она. Просто чтобы услышать, что нет, и забыть. Разумеется, когда Ларки не будет рядом. А потом кто-то зовет ее по имени, она оборачивается. Нет, не Юля. Ну и слава богу. Что бы я сказал, если бы оказалось, что это она?

После зимней сессии расписание меняется, и я ее больше не вижу. Но иногда вспоминаю. Нет, не ее, конечно. Юлю. Понимаю, что это глупо и ни к чему – и ничего не могу с собой поделать. После очередной Ларкиной выходки злюсь на нее и невольно думаю: а как могло бы все сложиться, если бы я не ступил и все-таки нашел Юлю?

Да никак, Морозов. И вообще ты свой выбор сделал, так что прекрати маяться херней.

* * *

К концу летней сессии я чувствую себя выжатым, как лимон. Настроение ни к черту. Не так давно мы с Ларкой помирились после затяжной ссоры, но мир этот хрупкий, как лед на осенней луже. И все настойчивее стучит в голову мысль, что следующая ссора может стать последней, хотя я по-прежнему люблю ее и не хочу разрыва.

Ее родители улетели во Францию, я остаюсь на ночь у нее, и мы долго разговариваем. Так, как, наверно, не разговаривали уже давно. О нас. О том, чего ждем от будущего. И о том, что наши отношения зашли в тупик.

- Лар, так не бывает, что виноват кто-то один, - ее голова лежит у меня на груди, я глажу ее волосы. – Я, конечно, тоже не пряник, но пойми, у меня не получится вытаскивать из болота нас обоих.

- Я понимаю, Дим, - ее рука чертит линии у меня на животе. – Но не знаю, как это получается. Когда все хорошо, я как будто засыпаю. И хочется сделать что-то, чтобы проснуться.

- То есть тебе со мной скучно? Когда у нас все хорошо?

- Да нет же! – она садится, уткнувшись лбом в колени. – Не с тобой. Наверно, со мной что-то не так. Адреналина не хватает.

- Прыгай с парашютом. Или… не знаю, в страйкбол поиграй.

- Это не то.

Я пытаюсь понять – ее, себя. На душе тяжело. А утром Ларка говорит, что на концерт со мной не пойдет.

- Херня все эти квартирники, - заявляет с апломбом. – Как туристы на полянке. Солнышко лесное.

Ей бы просто сказать, что не хочет, и я пошел бы один. Без обид. Но вот это… после нашего ночного разговора…

Иди мальчик, играй в песочек.

Встаю и ухожу, хлопнув дверью.

День словно утекает в этот самый песок. В никуда. А вечером…

Все, что произойдет за эти две недели, потом я буду вспоминать… даже не как сон. Это похоже на опьянение – с яркими вспышками и черными провалами. Мир то сужается до сплетения двух тел, до глаз, в которых тону, как в омуте, то разбегается за границы вселенной.

Та, самая первая ночь… тот остаток белой ночи – до утра… Несколько часов – коротких, как выстрел, и долгих, как вечность. Сознание словно отключается в тот момент, когда мы входим в квартиру и за нами закрывается дверь. Только тело и его желания. Голос. Запах. Прохладный шелк кожи под пальцами – как тогда, в поезде. Вкус – горьковато-соленый, пряный, на губах, на языке. Безумие на грани света и тьмы. Снова и снова – с ней… в ней… Проваливаясь в черноту, выныривая, чтобы глотнуть воздуха, и опять туда – где только мы вдвоем…

Семь утра. Юля спит. Падает и со звоном разбивается капля: сообщение.

«Морозов?» - и смущенный смайлик.

Осторожно целую Юлю в щеку.

- Спи, я скоро.

Она улыбается с закрытыми глазами, поворачивается носом в подушку. Быстро одеваюсь, беру ключи, спускаюсь вниз. Суббота, улицы пустынны, лечу за сотку, с визгом вписываясь в повороты. Было бы обидно погибнуть сейчас – или… возможно, решило бы разом все проблемы.

- Димка, я дура, - открыв дверь, Ларка обнимает меня за шею.

Чувствую себя непроходимой сволочью. И если бы только это! Кто бы знал, как тяжело рвать с той, которую все еще любишь.

- Прости, Лара, - сжимаю ее запястья. – Но… это все. Прости.

- Подожди!

Я поворачиваюсь и иду вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. В машине откидываюсь на спинку, закрыв глаза, к которым подступают слезы.

Вот так, с мясом. Как будто слышу хруст и чувствую запах крови. Отрывая от себя по живому ту, которая девятнадцать лет была частью моей жизни. Частью меня. Не просто подругой. Уж лучше бы просто. Чтобы и дальше просто дружили. И потом рассказывали внукам – нет, не нашим общим внукам, - как копали бассейн для головастиков и воровали через забор вишни. Но нас угораздило друг в друга влюбиться – и в итоге убить эту дружбу.

Сейчас я делаю это не ради Юли. Нет. Она просто тот самый волшебный пендель, без которого я и дальше мучился бы, все прощал и терпел. Пока эта любовь не выжгла бы меня дотла. Беги, Морозов, беги. К той, которая ждала тебя три года. Она так и сказала, когда я притормозил, сообразив, что это для нее в первый раз.

Да, я сволочь, и не только по отношению к Ларке. К Юле – тоже. Пока она ждала меня, я любил другую. И все еще продолжаю любить. Я не знаю о Юльке ничего, и даже то, что она когда-то рассказывала, успел забыть. Может быть, потом, когда эта боль пройдет, я узнаю ее лучше и смогу полюбить. Но сейчас… я просто прячусь в нее от всего, что за периметром.

Две недели – как несколько часов. Как вечность. Иногда мы куда-то выходим из дома, но большую часть времени проводим в постели. Почти не разговаривая. Потом, все разговоры потом – не сейчас. Для меня она лекарство – сладкое и горькое одновременно. Кто бы мог подумать, что моя фея, которую я придумал, которую боялся представить голой, станет моей страстью – до одурения, до изнеможения, до стонов, хрипов и искусанных в кровь губ. Быть с ней рядом, прижимать к себе, целовать всю, с ног до головы, облизывать, кусать, трахать всеми мыслимыми и немыслимыми способами…

Чтобы не думать. Не думать о том, что любовь, которую я пытаюсь убить, способна отравить трупным ядом другую - новую, возможную. Не думать о том, как подло я поступаю с Юлей, используя ее.

Нет. Это не так. Потому что я хочу быть с ней. И буду.

Утро. Капля сообщения.

«Немедленно поднимай свою жопу и пизд…й в офис».

Если отец пишет так, все крайне скверно. Лучше не возражать. В чем дело? Кажется, догадываюсь. Ларочка пожаловалась папочке, и меня вызывают на родительское собрание. А чего так долго тянула? А, ну да, их же не было. Наверно, вернулись.

Отвожу Юлю к ней домой, обещаю прийти, как только освобожусь. Еду к отцу. К моему удивлению, он один. Мрачнее тучи. Иду в атаку первым:

- А может, я сам решу, с кем мне встречаться?

- А может, тебе не мешало бы уже знать, что от е…ли бывают дети? – режет он, сощурившись.

- Что? – мешком плюхаюсь на стул.

- То. Лариса беременна.

- Но… - дурнота плещется у горла. – Мы предохранялись. Она…

- Мальчик, мужику следует иметь в виду, что хоть три гондона натяни и бинтом сверху, дети все равно могут приключиться. Если он, конечно, мужик, а не х…й на ножках, которому на это класть с винтом.

- Мы с ней расстались. Две недели назад. Она мне ничего не сказала.

- Она, может, и сказала бы, если б ты не закинул ее телефон в черный список. Поэтому пришлось донести эту дивную новость до тебя более сложным путем.

- И… что? – звучит жалобно и противно, как будто овца блеет.

Отец смеется:

- Ты меня спрашиваешь? Это я тебя должен спросить: и что? Сейчас ты наверняка скажешь, что можно же согласиться, чтобы записали в метрику, и помогать деньгами. А я спрошу: когда ты ее драл две недели назад… перед тем как расстаться… тогда она для тебя хороша была? А как выяснилось, что надул ей пузо, стала ну совсем не хороша, да? Можно откупиться – и от нее, и от ребенка. Но зато вы не испортите друг другу жизнь, так? А я тебе скажу, мальчик, что ты уже ей испортил жизнь своим хером. Швырнешь деньги и пойдешь веселиться дальше, трахать других телок. А ей носить, рожать, кормить и воспитывать. Твоего ребенка. Короче, Дима… Под дулом автомата тебя никто в загс не поведет. Но если уж ты нижней головой додумался, как присунуть, включи для разнообразия верхнюю и подумай, что делать дальше. Свободен.

Я встаю, иду к выходу, ничего не видя перед собой.

- Подожди. Подойди сюда. Не хотел тебе показывать, но, наверно, имеет смысл.

По столу веером разлетаются несколько фотографий. Мы с Юлей - идем через двор. На другой она одна, крупно. На обороте имя, фамилия, телефон и домашний адрес.

- У Петра вчера забрал. Ты его знаешь. Если эта девочка хоть что-то для тебя значит… - тут он машет рукой. - Все, иди.

День – как негатив. Чернота. Все мысли там, где они не оформляются словами. Покупаю бутылку коньяка, еду домой. Там так и не заправлена постель, и от подушки пахнет Юлей. Ложусь и пью прямо из горлышка.

Как глупо… Как все глупо…

Если бы я любил Юльку… Но нам выпало слишком мало времени. Я мог ее полюбить. Это был мой шанс. Второй шанс. Третьего уже не будет.

Поздно вечером, почти ночью, беру такси и еду к ней. Что говорю – потом даже не могу вспомнить. В памяти осталось лишь то, как она молча открыла дверь. И как спускался вниз, считая ступеньки.

Всю ночь хожу по городу, сижу на каких-то скамейках. Утром обнаруживаю себя в своем дворе. У дома, где прожил почти всю жизнь. Смотрю на свои окна и иду к соседней парадной. На звонок открывает Ларкин отец. Тяжелый холодный взгляд, желваки на скулах. Молча отходит в сторону, пропуская в прихожую.

Ларка еще не встала. Увидев меня, садится в постели, подтягивает под одеялом колени к груди. Устраиваюсь рядом на краешке.

- Давай поговорим, Лара. Мы можем начать все сначала. Хотя бы ради ребенка. Если ты этого хочешь.

- А ты – хочешь? – ее губы дрожат.

- Честно? Нет. И ты наверняка знаешь, эти две недели я был с другой девушкой.

- Тогда зачем? – слеза срывается, бежит по щеке.

- Зачем? Как ни странно, я все еще люблю тебя. Мы вместе всю жизнь. Это не может пройти вот так сразу. Как будто лампочку выключили. И у нас будет ребенок. Я этого не хотел. Сейчас. Но он уже есть. Б…ь, он уже есть, Лара. Я вырос в нормальной семье и не могу представить, как это – когда вместо отца алименты и строчка в свидетельстве о рождении. Да, я своего видел не так уж много. Но знал, что он есть. Что он рядом. Что он с нами, а не с другой бабой и с другими детьми. Если ты хочешь… если ты можешь начать все с нуля, мы можем попробовать. Наверно… наверняка будет трудно. Но…

- Хорошо, Дима, - тихо говорит она, вытирая слезы. – Давай попробуем.