Глава 6
(Joshua Micah feat. Owl City – Let The Light In)
Говорят, женщине для счастья нужен мужчина. Для легкости, полета, чувства глубокой удовлетворенности – я была с этим согласна. У меня таких мужчин было двое, и, кажется, на четвертый день совместного проживания эта мысль отыскала в моей голове законное место и перестала топорщить мозг. Один – прекрасно. Двое – еще прекраснее.
В ванную из собственной спальни я шествовала с зажатой в руке косметичкой. Сегодня, пока мне не выдали список дел, я собиралась умыться, привести себя в порядок и отправиться на встречу с Шенной, которая до меня таки дозвонилась и которую я не видела вечность. В общем, планы на утро присутствовали.
В коридоре перед дверью я столкнулась с Арнау, который как раз вышел из ванной и который не преминул тут же взять меня за ладонь, притянул к себе. Обнял за талию, поцеловал в краешек губ.
‒ Доброе утро, недотрога.
Любопытно. Я давно уже «дотрога» для них обоих, но прозвище прикрепилось.
‒ Доброе.
И пах он умопомрачительно. Чистые выбритые щеки, запах лосьона, аромат свежего тестостерона, касание горячих крепких мышц. С ним рядом можно было думать только об одном. Не успела я обменяться с ним какой-нибудь шутливой колкостью, как в коридор свернул и Гэл. Остановился сзади, убрал мои волосы, коснулся губами шеи:
‒ Доброе утро, красавица.
‒ Доброе…
Я, конечно же, попыталась тут же вывернуться – стоять между ними столь близко для меня было «слишком» чисто физически.
‒ В чем дело? – Эйс смотрел тепло, но цепко. Отпускать меня он не собирался. – Мы же просто поздоровались, а ты уже бежишь?
И он демонстративно положил мои руки себе на плечи – давай, мол, обними меня. Я чувствовала его запах, а еще то, что давно пребывало в готовности в его штанах. Попытка отстраниться привела к тому, что я уткнулась спиной в Коэна, который вновь коснулся губами моей шеи.
‒ Просто постой между нами. Минуту, – шепнул он.
«Просто привыкни».
Но меня вело между ними. Меня напрягало томно, меня подкашивало, я нагревалась и слабела.
‒ Мы же ничего не делаем, ‒ улыбнулся Арнау той улыбкой, которая не задевала глаза. А в них ‒ гипнотическое выражение: оно невидимой веревкой завязывало руки, оно погружало в беспомощность. Еще чуть-чуть, и поддамся странному томлению, передам бразды управления собой в четыре мощных руки, просто начну допускать в себя их сигналы, дам им заполнить собой мое пространство.
‒ Пусти…
‒ Нет.
‒ Просто. Постой.
Тихая просьба из-за спины. Коэна я слушала, я ему доверяла. И потому какое-то время не трепыхалась, хотя мое дыхание сбоило, а через нас троих ощутимо текли спирали волн. Слишком большой шанс на то, что, если случится поцелуй, если сзади обнимут еще одни руки, я просто позволю… Черт, кажется, они прекрасно знают, что делают.
И потому я все-таки вывернулась, нырнула в ванную комнату на полной скорости и с грохотом закрыла за собой дверь.
Маньяки. Они меня «подготавливают», делают все последовательно и методично, хотя еще вчера я ясно сказала – «не вместе!» Потому что вместе – это пока слишком. У меня перегорят провода.
Впрочем, из ванной я вышла, имея в голове некий план, вышла бодрая, решительная. Сразу же направилась на кухню, где готовился завтрак из кофе и бутербродов. Начала, что называется, «с порога».
‒ Так, господа хорошие, смотрю, вы становитесь наглыми и напористыми…
‒ Кто? Мы?
У Арнау красиво выгнулась широкая бровь.
‒ Вы!
‒ Мы, наоборот, крайне аккуратны и терпеливы. Не заметила?
Гэл прятал улыбку за газетным листом.
‒ И потому, ‒ продолжила я, как генерал, ‒ отныне мы установим ограничительное слово для моей… безопасности.
«Чтобы крыша не уехала раньше времени».
‒ Если я скажу слово «СТОП», вы прекращаете любые свои действия и позволяете мне удалиться.
‒ А если мы сделаем так, что удаляться тебе не захочется?
‒ И стоп-слово ты забудешь?
Они были невыносимы: Коэн ‒ со смешинками в зеленоватых глазах, бритвенно-острый Эйс, вечно с перцем в крови.
‒ Если … ‒ я запнулась, ‒ забуду слово, ваша победа…
Их многозначительное переглядывание стоило запечатлеть на видео. Ох уж этот заблаговременный триумф.
‒ Но! Если я его вспомнила и произнесла, вы обязаны подчиниться. Это ясно?
В ответ хитрая тишина.
‒ Вам это ясно, мистер? – я нагло отогнула газетный лист с грозным выражением лица. – Да?
‒ Так точно, мэм.
‒ Обещаешь следовать?
Коэн просто кивнул. Он, конечно же, не сдался. Хороший противник всегда согласится с тобой вслух, но тут же отыщет обходные пути.
‒ А вам, мистер Арнау?
‒ Как ты жестока, ‒ покачал головой Эйс, ‒ думаешь, наши желания различаются?
Ох уж эта его прямота.
‒ Ладно, ‒ продолжил он, ‒ пусть будет больше, вкуснее, насыщеннее. Я согласен. Дольше ждем – глубже получится.
Будь у меня подушка в руке, я бы кинула ей в самоуверенное лицо.
‒ Запомнил про «стоп»?
‒ У меня отличная память. Как и все остальное. Ты знаешь.
‒ Завтракать будешь?
С ними? Я и диалог-то построить не могу. А если меня еще раз зажмут в коридоре…
‒ Нет, сегодня я завтракаю с подругой в кафе.
‒ Как подругу зовут?
Взгляд Коэна мягкий, но очень внимательный. Арнау отвернулся, занятый кофе, но я успела заметить и его острый интерес тоже. Ага, им хочется знать, не встречаюсь ли я с кем-нибудь… непотребным. Или же они привыкли обеспечивать безопасность.
‒ Её зовут Шон, ‒ с невинным видом отозвалась я. И увидела то, что хотела, ‒ очень хищное выражение лицевых мышц Гэла: ему сейчас не хватало только перекочевавшей из одного угла рта в другой спички.
‒ Ой, ‒ поправилась я тут же, ‒ оговорилась. Шенна!
И, как ни в чем ни бывало, направилась прочь из кухни под слова Арнау о том, что он таки однажды надерет мне жопу.
Я даже не стала пытаться предполагать, насколько буквальным могло оказаться это выражение. Но смешно было точно.
* * *
‒ Ты встречаешься сразу с двумя и не собираешься между ними выбирать?!
Я, оказывается, по ней соскучилась. По тому, с кем можно поговорить, вывернуть душу, посоветоваться. Или хотя бы просто поделиться происходящим.
‒ Не собираюсь.
‒ Что с тобой случилось, Лив? Я тебя не узнаю? Не ты ли…
Дальше шла тирада-напоминание о том, какой степенной и уверенной в правильности собственной морали я была неделю назад. Да-да, я об этом помнила сама. Уже как о растворяющемся облаке.
‒ Согласна. Сама знаю.
Шенна пахла офисом. Сегодня она взяла отгул, и потому одета была не в привычный строгий серый костюм, но водолазку и джинсы. Давно, оказывается, я видела ее вне рабочих стен.
‒ Вот я знала, что ты не заболела, хребтом чувствовала! ‒ Кажется, она даже простила мне сотни пропущенных. – Расскажи, где, как…
Она про знакомство, конечно же.
Меня ждали обратно к трем, на болтовню времени достаточно. В кафе ‒ персиковые шторы, деревянные столы; куча выпечки за застекленной витриной, запах кофе.
Мне вспомнился лифт, и я улыбнулась.
‒ Что ж, слушай…
Спустя какое-то время она сидела насупившаяся, поникшая. Уже после того, как попросила показать фото парней (и у меня нашлось несколько сделанных тайно), после того, как закапала слюной зависти весь стол.
‒ Слушай, я теперь только в служебном лифте буду ездить, вот каждый день…
«Почему я раньше?» ‒ она была готова заламывать руки, и я ее понимала. Даже на чуть размытых фото Арнау и Галлахер выглядели сногсшибательно.
‒ И да, ‒ согласилась Шенна, ‒ я бы между ними тоже не смогла выбрать. Вот же черт!
Она про собственное невезение. И я попробовала ее отвлечь:
‒ Ну, а ты? Попробовала замутить с доктором, как и хотела?
‒ Да доктор этот… ‒ по разочарованному тону стало ясно, что в чем-то его достоинство «хромануло».
‒ А кто-нибудь другой?
Она меня даже не слушала.
‒ Лив, а ты с ними уже…
‒ Поодиночке, – призналась я.
‒ А вдвоём?
Я редко обсуждаю свою личную жизнь в деталях, но тут честно покачала головой.
И Шенна, та самая Шенна, которая за любые детали чужой сексуальной жизни готова удавить, вдруг проявила тактичность.
‒ Ты расскажешь мне, … если у вас получится «контур»?
Я уже о нем и забыла. Потому как с тех пор, как взяла отпуск, это слово при мне никто не произносил.
‒ Если получится, расскажу, ‒ Арнау ясно дал понять, что у нас «схожие желания». Да кто бы спорил. – Я не думала, что так тяжело жить с красивыми мужчинами и не…
‒ Так ты убери уже свое «не»!
Ей всегда было просто говорить, просто действовать.
‒ Да я на них, похоже, запала…
Уже давно не просто сексуальная тяга ‒ чувства.
‒ Они настолько хороши?
‒ Чрезвычайно.
‒ Слушай, а у них в этой «ТриЭс»-компании ведь есть и другие?
Мою мелькнувшую печаль смыло океанским бризом, потому что я расхохоталась. Нет, Шенна – всегда Шенна.
‒ Есть. Не знаю точно сколько…
‒ Ну, ведь еще двое, наверное, найдутся?
‒ Может быть.
‒ Знаешь что? – она подалась вперед, и о стол звякнули бусы. – Давай за это выпьем!
‒ Выпьем? За что?
‒ За счастливый финал. ‒ Хорошо хоть не за «контур». – Для тебя и для меня…
Вот никогда я не стала бы пить во временной промежуток между утром и днем, но за «счастливый финал» ‒ это святое. И потому согласилась на бокал шампанского.
‒ Давай, расскажи мне, как там на работе?
‒ Да все так же, все скучно.
Шенна, однако, тут же воодушевилась и принялась ворошить в памяти мало- и многозначительные сплетни. И когда полился поток слов, мои мысли вернулись туда, откуда уже не уходили – к светлым глазам цвета ледника и темной шевелюре Коэна.
Под словопоток «а вчера на работе…» я все-таки задалась вопросом, почему торможу с позволением себе «всего»? Ну лишусь я «девственности» от занятий любовью с двумя ‒ наверняка найду это приятным… Или сногсшибательным. В чем причина прочности моих тормозных колодок?
И ответила себе, наконец, честно – дело не в девственности, не в колодках и уже не в принципах. По какой-то причине я боялась, что после этого окончательно подарю им свое сердце. Для меня все это глубже, серьезнее и потому болезненнее. Допустить к телу – не проблема. Но я допущу их к душе, сама прикиплю к этим двум настолько, что отрываться, в случае чего, буду с болью. Четвертый день вместе. Однажды настанет и седьмой. Коэн сказал: «Мы тебя не отпустим», но сомнениям не нужен повод: они живут сами по себе.
‒ Ты меня слушаешь про Бродена? – голос Шенны вернулся в мою реальность так, будто кто-то прибавил звук.
‒ Кто такой Броден?
‒Я же тебе рассказываю!
И она начала сначала.
* * *
«Примерь вот это платье».
Вот что мне сказали, когда я вернулась домой раньше означенного времени, и выдали на руки красивый вечерний наряд синего цвета с юбкой в пол. Его я мерила в ванной. Платье ‒ кто бы сомневался ‒ село замечательно: оставило открытыми плечи, выгодно подчеркнуло грудь, красиво облегло талию и заструилось по щиколоткам. Женственно, фривольно и чуть по классике. Собираясь сообщить, что все подошло идеально, я сняла его, переодевшись в домашний шелковый халат, и вышла в коридор.
Ох уж этот коридор… Почему с Арнау мы всегда пересекались в нем ‒ в пространстве, где тесно?
Конечно же, я постаралась покинуть «опасную» зону максимально быстро и, конечно же, была тут же приперта к стене.
Эйс втянул мой запах, принюхался, как пес, и прищурил глаза:
‒ Тебе никто не говорил, что пить на работе запрещено?
А у меня настроение до небес, бесконечный запас шуток и дерзости вагон.
‒ Я не на работе… И всего лишь один бокал шампанского!
‒ Два.
Создатель, может, этот несносный парень еще промилле способен ментально высчитать в чужой крови?
‒ Ну, … два. Я же непьяная.
‒ Ты непокорная.
Всегда.
‒ К тому же я вернулась раньше, чем обещала. Шампанское до «работы» выветрится.
Хитрая полуулыбка Эйса и его стальной взгляд не предвещали ничего хорошего.
‒ Похоже, Лав, тебя пора воспитывать.
Если он поведет меня за собой в спальню (а он вполне может), то начнет процесс «воспитания» там же, без задержек.
‒ Не-не-не…
‒ Да.
‒ Только не сейчас! – Я оттолкнула Арнау от себя и бросилась по коридору с криком: ‒ Гэл! Гэл, помоги!
Неслась я раскрасневшаяся и хохочущая. Ну и пусть два бокала, зато жить хорошо!
‒ Гэ-э-эл!
Тот, кого я звала, сидел на диване, смотрел какой-то телевизионный канал, и я забралась на чужие колени без спроса. Заверещала возникшему за спиной Арнау:
‒ Я в домике! Я в домике! Я в домике!
Была тут же обнята руками Коэна, укрыта ими, как щитом.
‒ Девушка «в домике», ты слышал.
Хорошо, когда есть защитник. Волшебно!
‒ Ах так? – осклабился Эйс, которому временно пришлось затормозить нападение. Я развернулась, прижалась спиной к груди Гэла, взглянула на преследователя с вызовом. А тот спросил: – Думаешь, я до тебя не доберусь?
‒ Теперь нет.
Я показала Арнау язык. Весело и очень задорно.
«Накося выкуси».
И словила в ответ очень хищный и очень хитрый взгляд. Думаешь, ты меня обыграла? Посмотрим.
‒ Язычок, значит? Я понял.
Ему пришлось отступить: Гэл – мой щит, мое невидимое поле, и вход снаружи запрещен. Довольную улыбку Коэна я чувствовала всем телом; Эйс, глядя на нас, покачал головой.
‒ Я победила! – радовалась я.
‒ Думай так.
«Я позволю».
И он удалился к себе в комнату.
Мне вспомнилось, что синее платье осталось лежать в коридоре на полу: я уронила его от неожиданности, когда оказалась прижатой и допрошенной, но вставать и поднимать сейчас не решалась. Посижу еще на чужих коленях, где безопасно.
(Selena Gomez feat. A$AP Rocky – Good For You)
Коэн смотрел канал финансовых новостей; плоский телевизор вещал негромко, демонстрировал на экране графики роста акций не знакомых мне компаний. Бежевые шторы по сторонам от широкого окна; гостиная залита солнечным светом. На мне тонкий шелковый халат и отсутствующее нижнее белье – этот пикантный момент я силилась «не помнить».
«Домик» был рад моей компании. Я полулежала, опираясь затылком на мощное плечо, ощущала спиной литые мышцы торса под тонкой тканью мужской футболки и все больше чувствовала, как тону в мужской ауре. «Домик» не был таким уж безопасным, как казалось на первый взгляд, но с Гэлом я ощущала себя расслабленной, разнеженной. Вспоминались, однако, отель, комната в бордовых тонах и то, как это тяжелое тело прижимало меня к постели. Совсем недавно, вчера. Как то, что сейчас находилось упакованным в джинсы, распирало меня изнутри в машине…
Коэн мягко, почти незаметно поглаживал мою ладонь, водил подушечкой большого пальца по линии жизни и судьбы, и я не могла не ощущать его ласковый плен, в который проваливалась совершенно добровольно. Понимала, однако, что долго мне так сидеть нельзя: еще несколько минут, и наступит перевозбуждение. Эти парни такие ‒ настоящим безопасным для моей чувственности убежищем они станут не скоро. И это нравилось всем без исключения фибрам моей души.
В забавную ситуацию я себя поместила: если встану с колен, то рискую оказаться в лапах Арнау, желающего меня «воспитать» (только Создатель знает, что в его понимании означает этот процесс), если я с них не встану, у меня раскалятся все рецепторы. Потому что один только запах того, на ком я сидела, вызывал у меня наркотическую негу и наполнял пониманием того, что чем дольше я в нее проваливаюсь, тем податливее становлюсь.
Пальцы Гэла медленно обласкали мое запястье, теперь поднимались выше по руке, гладили предплечье. Никогда раньше я не знала, сколько на моем теле чувствительных точек. Если он доберется до моей шеи, развернет к себе мое лицо, если коснется губами, я пропала. Мне точно было пора с этих колен убираться: лава внутри уже выплескивалась и нагревала собой весь женский центр. Но его тело, его руки были такими привлекательными ‒ от них попросту невозможно было отказаться. Если бы я знала, как хорошо полулежать на Коэне, я бы практиковала это ежедневно утром, днем и вечером. Умиротворяющая гавань. Накрывающая тебя постепенно желанием поцелуев и проникновений.
Я уже почти собрала волю в кулак, почти превратилась из растекшейся амебы обратно в способную логически мыслить девушку, когда в комнату вошел Арнау – хищный зверь. Расслабленный, красивый и с голым торсом.
Я попросту не могла созерцать вид его железобетонной груди, его пресса без ощущения, что у меня сейчас закатятся глаза и прервется дыхание. Нельзя так действовать на женщин, нельзя демонстрировать широкую спину, выпуклую, рельефную из-за бугров мышц, ‒ просто нельзя. Опасно для здоровья.
Эйс, не спрашивая разрешения, подошел к телевизору, щелкнул кнопкой сбоку – экран погас. После взял другой пульт, и шторы в гостиной чуть сошлись, прикрыв яркий солнечный свет бежевым оттенком. После повернулся к нам, но посмотрел не на меня, а на того, кто находился позади меня.
‒ Гэл, раздвинь ей ноги, ‒ произнес негромко.
Что? Я вздрогнула и перестала дышать, я приготовилась бежать…. Гэл ведь не сделает этого?
‒ … и не дай ей произнести это чертово слово…
«Слово… Было же какое-то слово…»
Я вспомнила про «стоп» тогда, когда мой рот мягко накрыла мужская ладонь. Накрыла хорошо, плотно – уже ничего не сказать. Я замычала.
‒ Т-с-с-с… ‒ послышалось мне в ухо. Вот, значит, как… Коэн не был на моей стороне, он был заодно с Арнау, а я наивно верила в обратное. И замотала головой – мол, не делай этого, не раздвигай мне ноги.
‒ Сделай это, ‒ мягкий голос Гэла. Бархатистый, почти шепот. – Ради меня.
Нет…
«Ради меня». Он знал, что я доверяю ему, что подчиняюсь его просьбам добровольно, чувствовал, что я прочно утонула в очень ласковых тисках его ауры.
Мои ноги оставались неподвижны, хотя лежали они поверх сведенных колен Гэла.
‒ Он хороший мальчик, ‒ успокаивающий шепот в ухо, ‒ позволь себе увидеть это.
Они заранее нажали во мне какие-то кнопки. Сначала один ‒ в коридоре, после второй ‒ на диване. Внутренние невидимые кнопки, когда ты уже беспомощен, но еще не осознаешь этого. Я хотела трепыхаться, я хотела сказать «нет» и не понимала, почему ощущаю это странное бессилие, из которого не могу и почти не хочу вырываться.
‒ Да?
Я любила голос Коэна, он проникал мне в подкорку. Его «да» ‒ как просьба, которую нельзя не выполнить, любое его слово «правильно», любой его приказ – то, что хочется исполнить самой. Вот, значит, что сотворила со мной его аура. И почему Арнау сказал «посмотрим» ‒ он дал мне время «замариноваться».
«Не надо» ‒ пыталась транслировать я в воздух, в пространство, но выходило слабо, выходило безвольно. А колени Гэла принялись разъезжаться в стороны, раздвигая и мои, лежащие поверх его, ноги.
Я чувствовала себя попавшей в клей мухой. В самый теплый испытываемый из всех янтарь, я залипла в нем, и, когда Арнау наклонился надо мной, чтобы сказать: «Я не буду входить, не беспокойся», лишь ощутила, как проваливаюсь в дурман ожидания еще сильнее. Они сделали это со мной, они отключили мою голову. Оставили голую чувствительность, обнаженные нервные окончания и пустой лист вместо логики.
Он опустился на колени ‒ Эйс, положил теплые ладони на обнаженные бедра – собственник, созерцающий вотчину, и я слабо дернулась. Ладонь Гэла, накрывавшая мне рот, не расслаблялась. Когда он успел мягко зажать мне обе руки? Полностью лишил сил еще до попытки оказать сопротивление, предотвратил саму мысль об этом.
Предатели, … которых я хотела больше всего на свете.
Я закрыла глаза – они связали меня изнутри, а после меня коснулся язык Арнау.
И это было даже не началом конца ‒ это было сразу концом. Бархатный язык, горячий, мягкий… И стало ясно, что я уже не смогу сказать нет, что я вообще ничего не смогу сказать. Только два мужчины рядом и их добровольная податливая собственность, с которой они всегда будут обходиться максимально нежно. Дрожь, прошедшая по моему телу в момент прикосновения Эйса, перешла на Коэна – я впервые в жизни ощутила, как удовольствие от одного может физически передаваться другому. И уже давно в мою попку упирался его большой налитой орган, упирался аккурат между ягодицами ‒ я лежала с зажатым ртом, лежала прямо на его каменном члене. А мои самые чувствительные места ласкал языком еще один «хороший мальчик». Ласкал неспешно, очень умело, гладил бархатом, посасывал…
Я не заметила, когда Гэл отпустил мои руки и мое лицо – он знал, что сопротивляться я уже не буду, ‒ но заметила, когда разошлись полы моего халата, потому что развязался шелковый пояс. И обе ладони Гэла легли на мою грудь, сжали ее, пальцы нежно сдавили соски.
В этот момент мне навсегда стало понятно, что я никогда уже не откажусь от четырех рук. Никогда. Не смогу. Это наркотик, когда ты ничего не видишь, не слышишь, но все чувствуешь. Я дрожала, я не подозревала, что могу ТАК чувствовать, что могу пропускать через себя столько… В моей голове активировались все центры чувствительности. И еще я не знала, что можно так нежно и настойчиво ласкать языком, что все можно делать так правильно, так вкусно.
Они оба распахнули во мне всё.
Пальцы Арнау скользнули внутрь осторожно, и я выгнулась. Мое лицо гладил Коэн – он был успокаивающе-возбуждающим, говорящим «я здесь, все хорошо»; язык Арнау – медовый нектар. Знай я об этом таланте заранее, я бы заплатила Эйсу за сеанс, я бы встала в очередь…
А после Коэн погрузил в мой рот палец, взорвав мне мозг ощущением погруженного в рот члена. Мою грудь гладила горячая ладонь, у меня между ног орудовал самый сексуальный дьявол из всех возможных… Сколько можно было держаться в этих условиях?
Они взяли меня изнутри и снаружи, я никогда еще не принадлежала никому, как принадлежала сейчас им.
И никогда я не испытывала таких оргазмов – навыворот, насквозь… Слышала и не слышала шепот Коэна «все хорошо, я тут…», его дыхание обжигало шею. Упругий язык Арнау смягчился, когда мое тело сотрясли судороги. Я проваливалась в ярчайшую смерть, в сияющую пропасть, до дна которой мне никогда не позволили бы долететь четыре руки. Двое мужчин, принимавших каждую испускаемую мной волну, пропускавших ее через себя.
Меня больше не было для себя, для этого мира, я пребывала где-то еще – обнаженная, наполненная и отдавшая.
Но поцелуй Эйса, склонившегося надо мной, я запомнила. Его губы, мой собственный запах на его лице. А еще фразу чуть позже, долетевшую из другой галактики: «Зачем я пообещал не входить? Сука, я в душ…»
Меня гладил Коэн. Не пытался вернуть с орбиты, на которой я пока пребывала, просто дарил ощущение «я рядом».
И я больше не помнила про синее платье, про то, что Гэлу, наверное, тоже нужно в душ. Я вообще больше ни о чем не помнила.
* * *
(Billie Eilish – WHEN I WAS OLDER Music Inspired By The Film ROMA)
Он гладил меня по щеке ‒ Эйс.
И никогда еще я не видела в его глазах такую теплую глубину, такую странную открытость – отражение моей собственной.
Оказывается, я уснула на софе, отключилась. И кто-то заботливо подложил под мою щеку подушку, укрыл одеялом.
Они дали мне поспать. Коэн, силясь не шуметь, готовил обед.
А Арнау сидел рядом. Я полагала, я буду ощущать стыд, но он ушел. Окончательно и навсегда. Пали все стены внутри меня: сегодня я открылась этим ребятам, впустила их в себя на всех уровнях и более не собиралась этого стесняться. Не собиралась краснеть, прятать глаза, тушеваться – я приняла себя и все, что происходит, понимая лишь то, что, если между нами теперь случится неприятность, мое сердце треснет очень легко. Потому что более ни брони, ни щитов, ни заслонов.
Мне было бы сложно пережить колкости Эйса, находясь в таком состоянии, но его шерсть впервые пригладилась до ровной, шелковой. И этот взгляд, полный нежности…
Я пошевелилась, спросила хрипло со сна.
‒ Я… проспала?
Он лишь покачал головой.
‒ Нет. Ты просто… поспала.
Мне было нужно, меня попросту выключило – никогда ранее такого не испытывала.
‒ А задание? Мы… не опоздаем?
‒ Все вовремя. Сейчас будем обедать, как раз поговорим о нем.
Мне нужно было подняться, переодеться, – не ходить же в халате целый день? ‒ но я никак не могла отвести взгляд от Арнау без шипов. Он изменился. Коэн, на которого я посмотрела, изменился тоже, я чувствовала. И дело было не в том, что сегодня я позволила им обоим прикоснуться к своему телу, я доверилась им. Честно, по-настоящему. И они восприняли это доверие как подарок. Мы втроем впервые начали действительно принадлежать друг другу – более ни стен, ни отдаленности. Наверное, страшно так любить, а по-другому не хочется, по-другому ‒ уже «компромисс», на который не размениваются.
В том, что я их люблю, я более не сомневалась.
Удивительное открытие ‒ простое и правильное. И измеряется это чувство не словами и даже не поступками, а ощущением того, что ты подпустил кого-то к своему внутреннему светильнику. Того, кто может помочь ему гореть ярче. Или погасить. Любовь – это риск, пока ты боишься. Я надеялась на то, что они помогут мне научиться не бояться.
‒ Мне… нужно переодеться.
‒ Конечно.
Прежде чем освободить дорогу, Эйс наклонился и коснулся своими губами моих, и то был самый нежный поцелуй, который мне когда-либо дарили.
* * *
(Luma – All in)
Выходила к столу я с полной уверенностью, что перешагнула некую невидимую грань. И там, где раньше я пыталась всеми известными способами защищаться, теперь плавало принятие своей душевной обнаженности. Что ж, пусть так.
Я в домашних штанах, тунике и босая; кто-то заботливо принес синее платье из коридора и положил его на спинку дивана.
‒ Спасибо за обед, ‒ произнесла я, глядя на Гэла, – мне до сих пор не было привычно, когда кто-то готовит за меня. Тем более, когда это делает мужчина. И пусть этот обед прост и примитивен ‒ он все же для меня накрыт. Горячие тосты, ветчина, сыр, помидоры; баночки с соусами, горячий картофель.
Коэн улыбнулся, и я еще раз поймала себя на мысли о том, что парни изменились, как и я. Словно тоже этот невидимый рубеж перешагнули. Значит, если дальше бурные воды, нам придется держаться вместе.
‒ Какое сегодня задание?
‒ Простое.
Спасибо, что Эйс в майке. Вид его обнаженного тела – это почти что пытка.
Первую картофелину я натыкала на вилку, чувствуя жажду поесть и жажду узнать детали того, чем сегодня предстоит заниматься. Кажется, я начинала привыкать к жизни вне редакции, я начинала ее обожать. Все-таки разнообразие – это мое. Да и будни, проходящие вне кабинета, ‒ это настоящая жизнь, не пропущенная, как некий фильм, который ты слушаешь на фоне, не глядя на экран.
Арнау положил руки на стол, и я, сидящая рядом, впервые позволила себе провести ладонью по его внушительному бицепсу.
‒ Еще раз так сделаешь, и продолжим в спальне.
‒ Обедать?
Мне стало смешно.
‒ И обедать, и не обедать. Я, вообще-то, после этого прекрасного процесса не разрядился. Он тоже. – Кивок на Коэна.
‒ А как же душ? – спросила я безобидно.
‒ В душ в следующий раз пойдешь со мной.
О да, пойду, вдруг подумалось мне. И позволю себе еще раз испытать это шикарное чувство, когда ягодицы прижаты к стене. Я так же позволю ему мягко доминировать, принимая эту составляющую, более не противясь ей.
‒ Лив, ‒ мягко позвал Коэн, ‒ этот твой взгляд с поволокой. Не тестируй наши стальные яйца.
‒ А что я-то? Это всё вы!
Я любила их широкие улыбки. Да что уж там ‒ я любила в них все.
‒ Ладно, ‒ сдалась и постаралась убрать мечтательную поволоку из своих глаз, ‒ слушаю по существу. Кого сегодня нужно надуть?
Эйс усмехнулся.
‒ Не надуть. А отвлечь. Сегодня мы с тобой идем на закрытую вечеринку как пара. И нашей задачей станет задержать на ней Робина и Веронику Вайс, которые придут туда для поиска Третьего или Третьей.
Про «Третью» я слышала. Но про «Третьего»?
‒ Третьего? – спросила вслух.
Кивнул Гэл.
‒ Да. «Контур» работает в любом треугольнике, пол партнеров не важен. Вайсов этот эксперимент интересует. И потому, пока вы с Эйсом будете удерживать их в пределах помещения, где проходит «пати», я постараюсь вычислить их причастность к громким ограблениям, случившимся за последние пару месяцев. Есть вероятность, что эта эпатажная чета – мошенники.
‒ Ты исследуешь их дом на предмет улик?
‒ Да.
Теперь ясно, зачем мне платье.
‒ Значит, нужно просто пробудить их интерес к себе, завлечь, как потенциальная «третья»?
‒ Да. – Арнау налегал на картошку, накалывая на вилку по три дольки сразу. – Звучит просто, верно? Выдвигаемся через час.
* * *
(YMIR – Heartsick)
Когда в помещении отсутствуют окна, кажется, что царит ночь. Или поздний вечер. Неоновые огни обманчивы; звуки музыки расслабляют. Всюду блестки коктейльных женских нарядов, сияют в ушах и на пальцах бриллианты. Мужчины в строгих костюмах, белоснежных сорочках, отглаженных брюках и лакированных ботинках – чета Вайс задала классический дресс-код, и все гости, находящиеся в зале, сочли должным ему соответствовать.
Как и мы с Эйсом.
На мне ‒ то самое синее платье в пол, выгодно подчеркивающее фигуру, на Арнау ‒ дорогой костюм стального цвета. Никогда я еще не видела его, одетого столь официально и столь элегантно одновременно. Ему очень шло. Пиджак подчеркивал разворот плеч; зачесанные волосы отливали платиной. Красавец-бизнесмен. В таком наряде Арнау казался кем угодно – банкиром, финансистом, филантропом, инвестором, меценатом. Или, быть может, агентом под прикрытием. В общем, кем-то, чьи навыки требовали не только развитого ума, но также гибкого и накачанного тела.
Тела, которое теперь не отпускала Вероника.
Я же стояла у барной стойки.
Эйс говорил «будет легко», но мне было сложно. Потому что она висла на нем, попросту не отлипала.
Они просто разговаривали, наверное, пыталась я убеждать себя, это просто работа… Но ее лицо было повернуто к его, а он наклонялся к ней, слушая, и их губы почти соприкасались. Во мне же пузырилась кислотность. Не думала, что из своей открытости я так быстро нырну в ревность. Я вообще никогда не считала себя человеком ревнивым, но Вероника была красивой блондинкой с прямыми блестящими волосами почти до ягодиц, и сейчас рука Арнау лежала на ее спине. От мысли о том, что там, под волосами, его пальцы касаются ее обнаженной спины, меня жгло серным коктейлем. И алкоголь в моем стакане не помогал ни расслабиться, ни отвлечься, ни переключиться.
Они были «моими» ‒ эти мужчины. Гэл и Арнау. Моими на всех уровнях, и выносить вид одного из них, касающегося сейчас другой женщины, – штык в сердце.
«Нужно работать» ‒ убеждала я себя. «Просто работать».
И я, пересилив плещущийся внутри негатив, отправилась на поиски Робина – долговязого мужчины, с которым уже успела познакомиться и перекинуться парой фраз. Костюм на мистере Вайсе болтался, как на вешалке. Лицо обычное, невыразительное, волосы редкие; даже высокий рост при тщедушном сложении не казался выигрышным и не придавал Робину мужественности. Что ж, мне с ним нужно просто пообщаться, а не спать.
‒ Вы свободны? – спросила я хозяина вечеринки, когда начался медленный танец.
‒ Свободен. – Мою фигуру осмотрели с одобрением.
‒ Я вас приглашаю.
Он ощущался мне чужим на всех уровнях. Быть может, потому что мое сердце принадлежало другим. А может, просто не был моим типажом внешне. Но я пришла сюда работать и потому танцевала. Его рука на моей талии; теплое дыхание в ухо. Слишком резкий мужской парфюм, запах алкоголя; вокруг нас кружили другие пары. Если я сейчас увижу среди них Веронику и Эйса, мне станет хуже, и потому я уперлась взглядом в лацкан черного пиджака.
‒ Вам нравится вечеринка, Оливия?
Музыка не глушила разговор, к тому же мы находились очень близко друг к другу.
‒ Вечеринка очаровательна.
‒ Как и вы.
Рука со слишком длинными пальцами гладила меня вдоль позвоночника, не провоцируя во мне возбуждение, но усиливая желание не сближаться.
‒ Вы мне льстите.
«Только не кипятись, не выдавай своего раздражения вовне». Хотелось верить, что Арнау смотрит на нас и ощущает в этот момент то же, что и я. Что ему не все равно. А еще хотелось вообще не думать про Арнау, забыть про него временно. И про собственную ревность, плеснувшую мне в мозг так некстати.
Танцующий Вайс принюхивался ко мне, как извращенец.
‒ Какие духи вы носите, Оливия?
Я даже не пыталась сказать «Лив»: Лив – это для друзей.
‒ О, это селективный аромат на заказ.
Даже не соврала. Его на прошлый праздник подарил мне стеснительный ухажер из редакции. Сам ухажер не прижился, а вот аромат – да.
‒ Очень… возбуждающий, – партнер по танцу продолжал меня нюхать. – Скажите, а вы верите в любовь втроем, Оливия?
‒ Верю ли я? – как ни странно, моя тема. И врать не пришлось. – Очень. По мне, любовь втроем – это прекрасно. Ведь это означает внутреннюю свободу, отсутствие барьеров, широту мышления…
Мысли Гэла, однажды ставшие моими.
‒ Вот! – обрадовался Робин. – Вы совершенно точно разделяете и мои убеждения на этот счет…
Он принялся мне что-то шептать о невероятных горизонтах, возвышении в чувственности, о том, что однажды все общество примет новую идею и вживит её в себя.
Я не слушала. Я ждала, когда закончится танец.
А следующий танец ‒ с Эйсом. Эйсом, вывернувшим из полумрака, обнявшим меня за талию, укравшим у предыдущего партнера. Наконец-то нужные мне руки, запах, ощущение правильности. И все бы отлично, если бы не чувство горечи. Да, я собственница, и да, этот вечер позволил мне узнать о себе нечто новое.
‒ Как идут дела? – шепнул Арнау на ухо.
‒ Все хорошо, – отозвалась я, чувствуя его плечи под своими пальцами. – Но у тебя, конечно, лучше.
Он учуял прохладцу в моем тоне.
‒ Почему ты так решила?
‒ Потому что Вероника от тебя ни на шаг не отходит.
‒ Это просто работа, Лав.
«Просто работа. Конечно». Я, вроде бы, понимала.
‒ И ты делаешь ее очень хорошо. Как и все остальное.
Хорошо, что тьма зала скрадывала сталь его глаз, но настроение Эйса я всегда чувствовала кожей.
‒ Это ревность?
Да. Это ревность.
‒ Ты очень красив, Эйс, ‒ увильнула я от прямого ответа, ‒ и женщины от тебя без ума.
Он постепенно индевел от моего тона.
‒ И?
Здорово, когда мужчина осознает свою привлекательность. Здорово для него, а для меня ‒ внутривенная ядовитая жидкость.
‒ Ты бы преуспел в любой профессии, знаешь об этом?
Эти пальцы, лежащие сейчас на моей талии, сегодня касались моих сокровенных точек, эти губы… Я попросту не могла представить их теперь касающимися другой женщины. И черт меня дернул за язык:
‒ Стриптиз мог бы принести тебе много денег… Например.
Арнау втянул воздух. Тихо. Но я почувствовала. А после ровный ответ:
‒ Я очень жесткий, когда злой, ты знаешь об этом. Не драконь меня.
А кто остудит моего внутреннего дракона? Он скоро задохнется от клокочущего в глотке пламени. Но что поделать, если, открывшись, ты легко становишься уязвимым? Нельзя же сразу после случившегося сегодня сближения идти на вечеринку, где приходится флиртовать с чужими партнерами. Это… нечестно.
‒ Ты… почти поцеловал её.
Бетонная тишина в ответ. Она капнула ядом на плиту во мне, которая уже пошла трещинами.
‒ А если я поцелую Робина ‒ ведь это нормально? Не запрещено?
Не одной мне ходить с колом в сердце? Мне отчаянно сильно хотелось Эйса задеть, и если не пробить насквозь, то хотя бы царапнуть.
‒ Не запрещено, ‒ ответили мне на ухо очень спокойно. – Но тогда мы провалим задание.
‒ Да? Почему это? ‒ На душе прогоркло. – Из-за одного поцелуя?
‒ Нет. Из-за сломанной челюсти и ребер, которые я ему после обеспечу.
Вот теперь он был холоден ‒ Эйс. Снова глыба. И отодвинулся тогда, когда мне хотелось его к себе прижать, – музыка стихла.
‒ Ты… не…, ‒ попыталась я протестовать, но даже не закончила фразу.
В зале стало светлее; Арнау отступил на шаг, кивком поблагодарил за танец. Его глаза – холодная сталь.
‒ Не проверяй, Лив, – отрезал он и отошел.
Нам осталось здесь находиться сорок минут. Всего сорок минут до того, как Гэл покинет чужой дом.
А Арнау пропал.
Его не было ни в общем зале, ни на террасе, ни среди находящихся в саду людей – я обошла снаружи все. Почти невежливо отцепилась от Робина, желающего продолжить общение, пробормотала что-то про «уборную», соврала, что скоро вернусь.
Вернулась внутрь, принялась обыскивать помещения, куда ранее не заходила. И нет, я не боялась того, что он с Вероникой: она, прилично выпив, громко смеялась в компании двух темноволосых мужчин в саду.
Он где-то один…
Я обнаружила Эйса, стоящего в темной галерее напротив окон. Стоящего неподвижно, смотревшего сквозь стекло наружу, на погруженную в сумерки пустую часть сада. И ни слова при виде меня, ни полслова. Да, я знала, каким он умеет быть, я помнила об этом с самолета. И свою попытку примирения, поначалу закончившуюся провалом, я помнила тоже.
Я была виноватой, упомянув «стриптизера», и теперь корила себя за несдержанность. Наверное, прояви кто-то по отношению ко мне ревность, я бы, возможно, даже порадовалась. Но комплименту о том, что меня ждал бы «успех на пилоне», не обрадовалась бы точно. А Арнау был куда глубже обычного красивого тела и уж точно глубже «танцора за деньги». Зря я, в общем…
Я остановилась перед ним, не скрывая сожаления.
‒ Эйс…, ‒ позвала тихо. Ни движения, ни отклика, лишь разлито в воздухе ощущение отчуждения. Здесь, в пустом коридоре, полном окон, я вновь ощутила его непреклонность, ту самую жесткость, которой он позволял проявляться далеко не всегда.
‒ Послушай, я сглупила… ‒ Я провела ладонью по ткани рубашки в районе его груди, там, где сердце. – Я зря это сказала. Про стриптизера.
Молчание. Но Эйс на меня посмотрел. И этот взгляд ощутился мне тяжелой плитой. Хотелось самой себе теперь завязать руки и покаяться.
«Только не отталкивай». Боже, почему я всегда с ним трусь наждачным краем? Почему не заклеиваю себе рот скотчем вовремя?
‒ Я… не ожидала почувствовать то, что почувствовала…
Не хотелось в открытую про ревность. Однако, упомянув об этом, я опять сделалась уязвимой. Ну а как еще, если человек тебе нравится? Не сможешь спокойно смотреть на него с кем-то другим, ведь не зря Арнау предупредил про разбитую челюсть и сломанные ребра. И да, он мог. Хуже ‒ он бы это сделал. Значит, ему все это не чуждо?
‒ Пожалуйста, не злись. Прости.
Мужчина-доминант – это не тот, кто приказывает тебе что-то сделать против воли, не тот, кто принуждает. Но тот, кто одним своим взглядом заставляет тебя желать сделать что-то самостоятельно. Для него, ради него.
А я не знала, что именно бы сейчас помогло. Какие слова, какие действия?
‒ Хочешь, я извинюсь трижды?
Тишина.
‒ Хочешь, выполню любую твою просьбу? Даже дурацкую?
Я, конечно, имела в виду «дурацкую» на мой взгляд, не его.
Я не любила, когда он молчал, когда ощущался отстраненным. Он резал меня краями своего льда.
‒ Хочешь, встану перед тобой на колени?
Я бы встала. Мне было бы от этого очень больно, и после я бы отстранилась сама, но то был бы мой выбор. Конечно, жестоко так наказывать, от этого рвутся края души.
‒ Хочешь?
Я даже успела опуститься на треть траектории, то есть позволить своим коленям просесть – что ж, в пол, так в пол, ‒ когда мое запястье перехватила его рука.
‒ Нет, ‒ послышалось вслух, ‒ не хочу. Но я согласен на исполнение моей дурацкой просьбы. Озвучу ее позже.
Меня затопило облегчение. Он не оказался жестче, чем я боялась обнаружить, он не причинял боль ради боли. А просьба – пусть будет просьба. Стало легче жить, легче дышать.
‒ Не злись на меня больше. Пожалуйста.
Эйс смотрел ровно.
‒ Что это было, Лив? – боже, наши с ним игры вокруг моего имени сведут меня в могилу.
Он про мои чувства?
‒ Как будто ты сам не знаешь…
Ведь все очевидно.
‒ Я хочу это услышать.
Это нечестно. И болезненно для того, кто любит и не знает, взаимно ли это. Я молчала так долго, как могла. После обронила одно-единственное слово, опять осталась безо всякой брони:
‒ Ревность.
Хотел? Услышал. И отвернулась, ибо глаза в такие моменты выдают больше ‒ они выдают всю правду.
Он развернул мое лицо своими ладонями, заставил посмотреть на него. И снова что-то новое появилось в его взгляде, что-то очень глубокое. Как будто ему действительно было нужно это услышать, узнать от меня вслух о моих чувствах.
‒ Не целуй его, ‒ попросил он мягко, но мне почему-то представилось кровавое месиво вместо лица Робина. Хорошо, если его волосы не окажутся залиты мозговой жидкостью.
‒ Я не буду, ‒ прошептала я.
‒ Точно?
‒ Точно.
Арнау сможет. Он это сделает. Бог знает, сколько и как глубоко он ощущает внутри касательно меня: в этот самый момент мне отчаянно верилось, что очень много.
‒ И ты не целуй ее, ‒ выдала я честно и раздраженно. – Я, конечно, не такой хороший боец, как ты…
Но у меня в арсенале тоже есть когти и каблуки.
‒ Я этого не сделаю.
‒ Точно?
‒ Точно.
И он притянул для поцелуя меня. Поцелуй этот передал мне все те ощущения, которые я испытывала при первом нашем контакте в ванной, влил в меня всю мощь стоящего напротив мужчины, опять заставил желать быть покорной.
‒ Боже, я всегда буду хотеть трахнуть тебя, Лав? – выдохнул Эйс исступленно.
Я надеялась, что всегда. А еще мне почему-то очень хотелось ответить ему «люблю».
Он отпускал мое лицо неохотно. Он хотел меня целовать, и теперь я не понимала, как и почему испытывала сегодня ревность. Зачем? Ведь он всеми волнами проник в меня, а я в него. И еще в того, кто, наверное, уже ждет нас в машине.
‒ Сколько… ‒ Я забывала слова, забывала фразы. – Сколько времени нам нужно еще здесь провести?
Арнау взглянул на часы.
‒Двадцать пять минут.
‒ Тогда… идем?
Работать так работать.
Я обожала того, кто стоял со мной рядом.
И видит бог, я ждала его «дурацкой» просьбы. Знала: она меня возмутит, она мне понравится.
* * *
Мы ждали Гэла у машины: он задерживался. Позвонил, сообщил, что все в порядке, что будет через пару минут.
Осталась позади чужая шумная вечеринка; на город пали сумерки. Хорошо, что бриз теплый.
Я стояла, опершись на «Барион» спиной; Эйс близко, как часовой. Его ладонь ‒ на крыше машины; близость между нами такая, что у тел смешиваются запахи. Я все гадала, когда он заговорит о «дурацкой» просьбе: сейчас, позже? Его взгляд зеркальный – не разобрать, какие чувства за радужкой, выражение лица загадочное.
‒ Я хочу тебя кое о чем попросить, Лав.
‒ О чем?
Значит, сейчас.
Металл у машины гладкий, теплый; и вечер такой, какой случался в далекие годы. В те, когда на душе легко, когда жизнь интересная и интригующая, когда каждый поворот ждешь с предвкушением.
‒ О доверии.
Доверие. Хрупкая субстанция. Я думала об этом не так давно: о том, что ему, как некрепкому цветку, нужно помогать, поливая, удобряя. Его, доверие, нужно постоянно выбирать, оно не рождается и не закрепляется само. Доверию нужны слова, действия, доказательства, ему нужна очень правильная почва.
‒ С этим… сложно, ‒ не стала обманывать я. – Тем более, когда речь о тотальном доверии тебе. Подчинении, ведь так?
‒ Подчинении, – Эйс усмехнулся. Усмешка вышла мягкой, философской. – У слова «подчинение» есть верная составляющая, да, но все же не очень верный окрас. И потому я бы все же использовал слово «доверие», оно точнее.
Он помолчал. Спросил через мгновение:
‒ И что такого присутствует именно «во мне», раз ты акцентировала этот оборот?
‒ Непредсказуемость.
‒ Непредсказуемость – это прекрасно, когда ты веришь и знаешь о том, что все, что я делаю, я делаю для тебя, ради тебя. Ради нас.
Мне пришлось втянуть носом воздух – очень правильные слова. Некоторые воистину разыгрывают ими гениальные партии, как Арнау сейчас.
Из темноты вынырнул Гэл, приблизился к машине быстрым шагом. Заметил, как по-менторски стоит рядом со мной Эйс, поинтересовался, после того как коснулся губами моей щеки. После того как меня накрыло и его запахом тоже.
‒ Ты опять прессуешь нашу девушку?
«Когда я успела так привыкнуть к их запахам? Запахам их обоих?»
Риторический вопрос. Просто успела. «Наша девушка» легло на душу, как касание мягкого перышка – легко, приятно.
‒ Я почти не прессую. К тому же Лав сегодня проштрафилась на вечеринке и задолжала мне желание.
‒ Вот как? Не проси у нее невозможного.
‒ Буду просить исключительно возможное.
Арнау всегда остр в своем сарказме, как блюдо карийской кухни, – повара этого острова даже сырники не могли испечь без того, чтобы пламя изо рта не вырвалось.
‒ Хорошо, – Коэн просканировал внимательным взглядом выражения наших лиц, убедился, что все в порядке, достал из кармана флэшку. ‒ Я кое-что нашел: даже больше, чем намеревался. И надо бы это передать в отдел сейчас, так что ехать домой пока не могу. Еще занят.
‒ Сколько тебе потребуется времени?
Мне нравилось ощущать тепло его тела рядом, его константу-составляющую «стабильность».
‒ Минут сорок-пятьдесят.
‒ Без проблем, ‒ Арнау этому нисколько не расстроился. – Мы с Лав пока погуляем, покатаемся. Вернемся сюда, когда позвонишь, подхватим тебя.
‒ Погуляйте. – Коэн наклонился ко мне, шепнул на ухо. – Позвони мне, если этот парень станет совсем несносным. Номер знаешь.
Я улыбнулась. Конечно, позвоню. Если вовремя вспомню «стоп-слово», чтобы после этого убедиться в том, что Галлахер, вероятно, играет вовсе не в моей команде.
В ответ лишь кивнула. И моей щеки опять невесомо коснулись губы Коэна. Я обожала его, обожала их обоих. Хотя, прогулка с Эйсом – все равно, что хождение по канату без страховки. Надо однажды привыкнуть и к этому. Возможно, сейчас самое время.
Гэл бесшумно скрылся в темноте: отправился кому-то передавать флэшку.
‒ Так на чем мы с тобой остановились? – Эйс был мягок, как кот. Кот, который при желании поймает любую мышь, задушит змею и при желании установит правила на районе. И при этом даже не запыхается.
‒ На непредсказуемости, ‒ напомнила я невинно.
‒ На непредсказуемости, ‒ повторил мой «учитель». И улыбнулся.
(Rael Jones – Pleasure Gardens)
… ‒ ты всегда хочешь воспитывать меня! – Возмущалась я парой минут позже, когда беседа слово за слово перетекла на часто встающую между нами тему. – А этот процесс никто не любит. Он болезненный.
‒ Глупая. И скажи, почему ты решила, что «воспитание» ‒ это всегда процесс физический? И почему «болезненный»? Воспитание в моем понимании – это углубление образовавшейся между нами связи.
‒ В постели?
‒ Кто из нас постоянно переводит тему на постель? Большая его часть происходит вот тут, ‒ Арнау постучал себя по лбу, – в голове. Ты думаешь, «доминирование» ‒ это причинение кому-то боли ради усмирения внутренних демонов путем унижения другого человека?
‒ А разве нет?
Наверное, он хотел снова повторить «глупая», но не стал.
‒ «Доминирование» ‒ это то, что позволяет тебе прочувствовать дополнительные грани наслаждения между партнерами. Да, иногда острые, иногда чрезвычайно чувствительные, те, которые ты не найдешь при классическом контакте умов и характеров. Это гурманство, это дополнительные оттенки, специи. И именно поэтому здесь чрезвычайно важно доверие. Полное, тотальное. Даже тогда, когда тебе кажется, что доверять ты не хочешь и попросту не можешь. Это расслабленность.
‒ А такая расслабленность возможна?
Тема, которую он поднял, была мне интересна, как интересны были взгляды и мысли Арнау. Значит, не «подчинить»? Лишь показать новые оттенки вкусов? Кого-то другого я бы на эту тему даже слушать не стала. Показала бы средний палец, хлопнула дверью и была такова. Но такой человек, как Эйс, мне так думалось, встречался, может, раз в жизни. Настолько сложный, настолько многослойный и глубокий. С ним действительно можно было познать нечто совершенно другое, и это другое манило. Неизведанностью, распущенностью, теми самыми гранями.
‒ Расслабиться – это выбор.
‒ Если… у меня получится…
‒ У тебя получится. Со временем.
Время. Которого у меня, может быть, нет. Мне до зубной боли надоело это воображаемое ограничение в семь дней. Прояснить бы уже, что случится дальше, когда они истекут.
Не дождавшись от меня продолжения, Эйс улыбнулся. Сейчас его лицо находилось очень близко к моему, и я чувствовала то же, что и всегда рядом с этими мужчинами – сексуальную готовность. С ними невозможно было ее не ощущать.
‒ Когда это случится, ‒ его губы почти касались моей щеки, ‒ в тебя начнет вливаться никогда не испытываемое ранее наслаждение. От близости, от хождения по острию. Ты увидишь, в каком объеме удовольствия отказывала себе раньше. И уже не захочешь от него отказываться.
‒ У меня провода с него не перегорят?
Эйс улыбался красиво.
‒ Такие пики эйфории не для всех, я согласен, но ты выдержишь. Скажу больше, ты к этому привыкнешь, сама будешь этого желать.
Откуда он мог знать? Или мог? Я сама до сих пор не знала, чего именно желаю, но любопытство во мне, конечно, присутствовало.
‒ Значит, доверие…
Из галереи, которую мы покинули некоторое время назад, продолжали доноситься звуки музыки.
‒ Да.
‒ И сразу начнется гурманство?
‒ Сразу? – Его вкрадчивый тон одновременно возбуждал и ерошил мою невидимую шерсть. – Как ты думаешь, если положить все специи в одно блюдо, ты их различишь? Если смешать все вкусы разом. Сможешь выделить один?
‒ Вероятно, нет.
‒ Ответ правильный. И потому я начну проводить тебя по этапам удовольствия постепенно, разграничивая вкусы. Чтобы ты научилась их различать.
Он говорил то, что меня влекло на уровне инстинктов. А еще я понимала, что подобный опыт могу пройти только с ним ‒ с Эйсом. Конечно, отказаться всегда проще, струсить, сообщить «мне это не нужно», спрятать голову в песок. Но не буду ли я потом невольно искать в других парнях подобные качества, подобную остроту эмоций? К тому же у меня всегда есть «успокаивающий» Гэл – плавучая платформа под ногами, которой не страшны штормы. И потому в волны можно прыгать, в них можно нырять с головой. После выныривать, отплевываться, выбираться на спокойный берег.
Внутри меня постепенно формировался ответ – «да, я этого хочу». Хочу того, что Арнау мне предлагает. Если для этого требуется доверие, я осознанно выберу доверять. Никогда раньше так не делала, но без риска не выступают из круга комфорта, а в этом круге я провела большую часть жизни. И проведу оставшуюся, если стушуюсь.
Он стоял слишком близко. Не касался меня, но я продолжала возбуждаться.
Эйс сместился, встал напротив меня, положил обе руки на крышу машины по сторонам от моих плеч, запер меня.
‒ Смотри на меня.
Я знала, что это означает. Его прямой взгляд выдерживать практически невозможно, я поняла это сразу, когда в том лифте впервые взглянула ему в лицо. Этот взгляд проникнет очень глубоко, он займет собой все, он заставит захотеть ощутить бессилие, сделает его очередным «вкусом», который ты сам пожелаешь распробовать.
И да, я все-таки посмотрела ему в глаза, зная, чем это чревато. В который раз ощутила, как глубок Арнау. Он утопит меня в своем омуте, в своих штормах. Такому, как он, мало обычного секса ‒ ему нужны разряды в двести двадцать, ему нужны чрезвычайные крайности, он в них «как дома». Вопрос лишь в том, соглашусь ли их прочувствовать на себе я?
«Доверие» ‒ говорили эти глаза. Или «да», или «нет».
Как просто сказать «нет». Объяснить это логически себе и ему, найти тысячу оправданий.
Но мне хочется ступить в незнакомые воды, у меня практически ломка от жажды до незнакомых ощущений.
‒ Да, ‒ ответила я до того, как успела дать волю прагматизму и логике. Потому что в его глазах было еще кое-что – обещание того, что он не даст утонуть, что он мир наизнанку вывернет за меня.
‒ Что… «да»? – вкрадчиво.
‒ Да. Я хочу с тобой… это испытать. И я согласна на доверие.
‒ У-у-у, ‒ потянул он медленно, как человек, которому пообещали нечто ценное, очень желанное. – Хорошо понимаешь, насколько сладкой тряпкой сейчас машешь перед моим носом?
‒ Ты… невыносим.
Он всегда будет тестировать мои нервы, будет трепать их до клочьев. А после ‒ сам же собирать в целостную ткань. Уже, возможно, с другим рисунком.
‒ Я выносим. Для тебя. Ты увидишь. Но непредсказуем, ты права.
‒ И это убивает.
‒ Просто верь мне, ‒ шепот и поцелуй в уголок рта. Черт, сейчас бы мне хватило обычного секса.
‒ Я не знаю, на что ты способен.
‒ Я? – он улыбался, как дьявол. – Я способен на всё.
Наверное, не стоило спрашивать, но я все же спросила:
‒ Например?
Прежде чем нырять в ледяную воду, ты зачем-то спрашиваешь окружающих: «Сильно холодная?» Для чего? Если все равно нырять. Но Эйс не собирался меня остужать ‒ как выяснилось, он собирался меня «нагревать».
‒ Например, я мог бы взять тебя на прогулку… – Шепот мне в ухо. – Просто рука в руке, близость душ, близость тел. А после случайно затянуть в Гаггийскую церковь на мессу.
‒ Зачем?
‒ Молчи. – Он снова был тем, кто одним словом парализовал в голове центр сопротивления. – Представь: множество прихожан, целая толпа. Мы затесались бы в их ряды, и я дал бы тебе в руки псалом, попросил бы его читать. Быть послушной, быть как все…
«Я не умею их читать …»
Мои губы, несмотря на желание сказать это вслух, не разомкнулись – Эйс уже начал свое гипнотическое воздействие здесь, сейчас, и ему для этого не нужен был храм. Тихие слова, сказанные жарким хриплым тоном, отлично погружали в атмосферу.
‒ … Когда людей много, когда они заняты, то ничего не замечают вокруг. И да, ты, повинуясь моему приказу, открывала бы рот, силилась разбирать священное писание. А я в это время, прижимаясь к тебе сзади, отыскал бы твои трусики под подолом платья. Осторожно запустил бы в них руку…
Я почему-то чувствовала то, что он говорит, как наяву. Его налитой пах, упирающийся в тонкую ткань платья поверх моих ягодиц, взгляд Арнау на чинного Архитепа (*местного священнослужителя) поверх моего плеча, рассматривающего толпу прихожан. Ощущала даже жар пальцев, ласкающих запретное место в стенах, где это не просто не допускалось, а порицалось. И нельзя издать ни звука, ни ползвука, лишь притворяться поющей, прикидываться чинной. Выглядеть ей, невзирая на пылающие щеки.
‒ Мои пальцы так же хороши, как мой язык, поверь мне. И я ласкал бы ими скользкую тебя осторожно, очень качественно. И ты права, стонать нельзя, выдавать себя нельзя.
Пауза, позволяющая мне прочувствовать атмосферу. Вокруг меня витал запах благовоний и свечного парафина. Казалось, я даже чувствую бок полной женщины справа, ее цветочный, перемешанный с потом, аромат.
‒ Как думаешь, как много времени понадобилось бы тебе… мне, ‒ поправился он, ‒ чтобы довести все от начала до конца?
Мало. В условиях напряжения и контраста.
‒ А если бы я добавил пальчик еще сзади?
Я резко втянула воздух.
‒ Правильно, ‒ мягко одобрил мою реакцию Арнау.
‒ Я бы… упала там, ‒ мой рот открылся все-таки, и удивил собственный хриплый голос.
‒ О, я бы не дал. Я бы тебя удержал. И ты, возмущенная тем, что просила меня, а не мои пальцы, была бы готова за мою наглость врезать мне по лицу.
Я могла бы попытаться.
‒ … а после оказалась бы затянутой мной в пустую исповедальню – тесную темную кабинку с деревянными стенами. Священник не заметил бы нас, мы вошли бы тихо, он в этот момент продолжил бы общаться с коллегой. И пока бы он это делал, я поставил бы тебя коленями на лавку, прижал бы лицом к стене…
Теперь мне в ноздри ударил запах дерева и спертого воздуха тесного пространства. Слышен был звон цепи епископа, которую тот крутил в руках, шорох его длинных одежд.
‒ … и нет, если ты думаешь, я вошел бы в тебя по классике, ты ошибаешься.
О нет…
‒ … я вжался бы в твою попку…
Я хотела мякнуть, что-то возразить, но Эйс закрыл мне рот мягким поцелуем. Непродолжительным, потому что снова послышалась речь:
‒ Да, и ты сумела бы меня принять, я уверен. Постепенно. Я сделал бы это без боли, ты ощутила бы лишь непродолжительное жжение. Но вот заканчивала бы, насаженная на меня задом, с криками, и пришлось бы зажимать тебе рот…
‒ А после вытаскивать сквозь толпу на собственном плече?
Оргазмы, которые я испытывала с этими двумя, имели все шансы временно лишать меня возможности ходить.
‒ Даже если и так.
А ведь Арнау сделал бы и это – взвалил бы меня на плечо. Пронес бы, лишенную возможности соображать, выброшенную на орбиту, сквозь толпу к высоким дверям.
‒ Ты…
‒ Изверг? – подсказал он с хитрецой в глазах. – Снова несносный?
‒ Снова… ‒ шепнула я. – Ты бы… всего этого не сделал на самом деле, верно? С церковью?
‒ О, я мог бы. И не только это.
Мы все еще стояли у машины, мои волосы все так же трепал теплый ветер, а я ощущала себя так, будто на самом деле побывала в Гаггийском соборе, куда не заглядывала ни разу. Под платьем в трусиках я теперь была влажнее некуда, уже едва держалась на ногах, хотя ни в каких чувствительных точках ко мне Эйс не прикасался. Он только что отымел меня виртуально, сделал это качественно, очень плотно и очень… нагло. В попку… в исповедальне?
‒ Ну что? – а теперь он смотрел невинно, как ангел. – Хочешь, прогуляемся на холм или доедем туда? Отсюда недалеко. Купим кофе в пластиковых стаканчиках, посмотрим с вершины на город, на мерцающие огни фонарей. Посидим на капоте рядом, я укрою твои плечи пледом?
Воплощенная чистота и кротость.
Я прочистила горло, ответила:
‒ Не хочу.
И это было честно. После того, что мне только что шептали на ухо, разогретая до состояния магмы, я просто хотела Эйса. Как угодно. Согласилась бы здесь, у машины, вот только людно…
‒ А чего тогда хочешь?
«Тебя».
Я почти успела это сказать, но телефон в кармане куртки Арнау завибрировал на секунду раньше. И я промолчала.
‒ Ясно… ‒ послышалось короткое. И через паузу: – Понял. Тогда мы поедем домой.
Телефон отправился обратно в карман, Эйс взглянул на меня.
‒ Гэл еще должен будет поучаствовать в одной операции, до двух ночи не вернется. Ты уже дала мне ответ насчет того, чего хочешь? Или нет?
Его губы опять возле моих, и этот ответ он давно и прекрасно ощутил кожей. Дьявол во плоти.
‒ Поехали домой.
‒ Хороший выбор.
Он водил жестче Коэна, агрессивней. По нему плакали гоночные болиды, обтекаемые мотоциклы и парашюты – в общем, все те активности, где адреналин и великолепные реакции требовались для достижения максимально эффективного результата. Когда Арнау разгонял «Барион» на проспектах, у меня сладко тянуло живот.
Внешне спокойный, внутренне собранный, он почти не нарушал правила. Его вечное «почти». Просто такая кровь, просто неугомонный характер и отменное знание людской психологии. Эйс был наркотиком, и сам знал об этом.
‒ А другие девушки, ‒ вдруг спросила я, ‒ они… давали тебе свою руку?
Водитель не удивился вопросу.
‒ Ты про доверие?
‒ Да.
‒ Другие девушки… ‒ протянул он философски. – Девушки, в основной своей массе, пугливы, зашорены. Чтобы решиться на такое, нужно понимать, что ты готов брать от этой жизни яркий цветовой спектр, а не привычный тускло-серый.
‒ Так… да? Или нет?
‒ Нет. – В этом простом ответе я не уловила ни капли лжи, ни оттенка разочарования. Будто Арнау, как терпеливый хищник, понимал, что однажды дождется «ту самую». – Знаешь, что нам с Гэлом сразу понравилось в тебе в лифте?
‒ Что?
‒ Ты, в отличие от прочих, вибрировала редкой частотой.
‒ Какой?
‒ Смелостью.
Еще два перекрестка остались позади. Мы все ближе к нашему жилому району.
‒ Когда ты уже озвучишь свою «дурацкую» просьбу? Ведь про «доверие» была не она?
‒ Не она. – Он улыбнулся. – Ты куда-то торопишься?
‒ Хочу услышать, что эту ночь я проведу в твоей постели.
Мне адресовали залипательный взгляд, отливающий металлом.
‒ А ты в этом сомневаешься?
И до самого дома Эйс более не проронил ни слова.
Если Коэн вкладывал в мою голову идею о возможности «любви втроем» аккуратно, очень ненавязчиво, то Арнау запустил в мои старые механизмы свои руки сразу по локоть. Разобрал шестерни, протер те, которые перестали блестеть, и сложил их в совершенно ином порядке. Создал некую новую схему. И, согласно ей, я ощущала себя другой Лив. Я уже сделалась расслабленной, растерявшей множество преград, а может, такие ощущения вызывало пламя внутри. Пламя, которое Арнау раздул рассказом о церкви у машины. Сейчас никакие старые принципы не стояли у меня на пути, я лишь хотела оказаться в одной с ним постели.
И оказалась. Лежащая на прохладных шелковых простынях после душа. Его кровать широкая, удобная; над изголовьем полки. Комната целиком погружена во мрак, лишь блики с улицы по потолку от фонарей и машин.
Он, вернувшись из ванной, улегся рядом. Я ‒ на боку, он ‒ напротив. Мягко коснулся моего лица, обрисовал его контур пальцем, спросил:
‒ Что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал?
И волной слаборазрядного тока по телу слилась волна от такого вопроса.
‒ То же самое, … что в церкви.
Обо всем прямо, больше не имело смысла ходить вокруг да около. Его улыбку, трогающую уголки губ, но не всегда глаза, я обожала.
‒ Чтобы я приласкал тебя пальцами?
Я сглотнула.
‒ Нет. – Помолчала. – В… исповедальне.
Я очень давно не пробовала позволять мужчине проникать «туда». Был как-то опыт с партнером, но он вышел смазанным – было много любопытства и много боли, но не столько удовольствия, сколько мне хотелось бы. После этого интерес к экспериментам потерялся. Но Эйс обещал, что больно не будет.
Он смотрел на меня так, как смотрят на десерт. На эстетически великолепное творение, на единственный в своем роде шедевр. Такие не едят ложками ‒ такие долго любуются, а после вкушают. Сейчас в его взгляде застыло тягучее предвкушение.
‒ Ты сказал… будет… немного жечь.
Я хотела узнать, смогу ли… Будет ли на этот раз все иначе, понравится ли мне? И еще больше ‒ насколько сложно мне будет принять партнера «туда», ведь совсем скоро к нам может присоединиться еще один мужчина, Коэн. Меня пекло любопытство, меня пекла похоть, я на взводе уже целую вечность, пора…
Этот момент «пора» Эйс уловил первым. Обнаженный, придвинулся ближе, скользнул сквозь мои стиснутые бедра к нагретому лону, толкнулся внутрь. А после погрузил себя внутрь нежно, но по-хозяйски. Наши дыхания сплелись; Арнау задал неспешный темп, от которого я кусала губы – мне долго не выдержать даже в этой позиции… Слишком давно все готовое и жаркое. Как же хорошо было ощущать себя в его руках мягким желе ‒ податливым, расслабленным, готовым на все. Как легко и правильно было ощущать в себе этого большого горячего мужчину, своим неспешным танцем насаживающего тебя на «вертел». Очень внушительный, к слову, «вертел». У того, прежнего партнера, орган был куда примитивнее. А этот в зад?
Эйс, сам напряженный до максимума, выскользнул наружу, и хотелось застонать. Без него все ощущалось пустынным, как планета, не заполненная людьми. Одиноким. Хорошо, что длилось это недолго, меня перевернули на другой бок, прижали спиной к груди, скользнули членом сначала по влажным губам, после прижались к анусу.
Вот оно… Или да, или нет. Я не собиралась даже напрягаться, я была готова позволять все, я хотела всего. И, когда напористая головка проложила себе путь внутрь, лишь вздрогнула – попку действительно чуть-чуть жгло. Но Эйс оказался то ли гипнотизером, то ли мастером, боль не появлялась. Паузы между толчками, возможность привыкнуть, скользкая кожа… Мне лишь казалось, что меня насаживают на трубу. Очень горячую и очень большую, со скругленным верхом. Поначалу жгло ощутимо, но все смывали неожиданные волны удовольствия – я чувствовала Арнау «там». С каждым толчком все глубже, я могла его принимать, как послушная девочка, как плохая девочка. Еще чуть глубже, еще… И вот он целиком внутри, до самой своей стальной мошонки. Я же дрожала, обнятая сильными руками, я словно пыталась соскочить с пениса, которому было не место там, куда он вошел, но в то же время захлестывала эйфория.
Аккуратные толчки. Спустя мгновение куда-то исчез дискомфорт, растворился – Арнау был талантлив во всем, он был попросту гениален в чувствовании «когда, сколько и куда», и теперь его движения, становящиеся все напористее, накачивали мою кровь кокаином. Эти ладони на моей груди, эти властные пожатия, эта растянутость в анусе. Я хотела его еще ‒ сильнее, глубже, я никогда раньше не ощущала в себе потребности принимать мужчину задом, но теперь это был мой персональный фетиш, самое лучшее и желанное из того, что я хотела себе позволить и позволяла. И лучше бы эти чуткие пальцы не касались моего клитора, лучше бы мне на шею не ложилась горячая ладонь. Ладонь-ошейник, ладонь господина, потому что вздрагивала я, заканчивая, настолько же мощно, насколько кричала. Я билась на его члене, билась с перекрытым на двадцать процентов кислородом, я пыталась соскочить с этой «трубы» и не могла.
А после Арнау содрогался внутри меня, вдолбившись перед этим очень глубоко. И еще одним слоем эйфории было ощущать, как напряжены его мощные руки, грудь, плечи, как напряжен он весь в момент разрядки. Как огромен перед самым извержением его член.
Дальше был момент, когда я выпала из галактики и этой реальности. Просто безмыслие, просто невесомость, просто «бытие» в том виде, в котором оно, наверное, было до рождения. Я висела никем и в нигде, ощущая, однако, такую полнейшую удовлетворенность, для описания которой не нашлось бы слов.
Он был во мне долго. Не выходил и не выскальзывал, наслаждался близостью и процессом «опадания». А «опадал» он очень неспешно, очень постепенно.
Снова вспомнились слова Гэла про «выносливость».
Это был лучший вечер в моей жизни, один из. И можно было физически ощущать между мной с Эйсом ту близость, о которой он говорил у машины. То «да», которое переливается из одного партнера в другого. Да везде, да всему ‒ просто «да».
Арнау выскользнул лишь тогда, когда меня под его рукой начала накрывать нежная дрема. Я развернулась к нему лицом, после уткнулась в грудь, меня тут же обняли снова.
‒ Ты тоже прояснил сегодня то, что хотел? – вопросила я сонно.
‒ Если ты про доверие, то да, прояснил.
Я тоже его ощущала. Начало этой дороги тоже.
‒ Про то, что я… смогу принять вас двоих. Не говори, что ты не хотел выяснить, с какой легкостью…
Я знала о том, что он улыбается. И о том, что его взгляд при этом глубок, меня же в этот момент интересовал лишь запах его кожи. Шикарный, умопомрачительный.
Уже засыпая, я услышала его шепот:
‒ Тебя в рабыню не превратить, Лав. Никогда и ни за что. И это прекрасно. А вот я вполне могу стать рабом своих чувств в отношении твоей прекрасности…
Я так и не смогла понять, наяву это прозвучало или же в моих мечтах. Находясь в неге между сном и явью, я какое-то время лениво гадала, послышалось мне все это или же действительно было им произнесено. Ответа я не нашла, поэтому, прижатая носом к его груди, просто уснула.