Глава 14

Карина

— Я даже говорить об этом не желаю, Андроник, — папа сердито меряет шагами террасу по диагонали. — Как ты себе это представляешь?

— Каро с детьми поселится в особняке у Громовых, подменит таблетки безвредной меловой подделкой и будет каждый день подливать отвар из трав для восстановления памяти Марку в чай. Или подмешивать в еду, — храбро отвечает вместо кирие Колесников. — Андроник сказал, запасов у него хватит. Правда, Андроник?

Он с надеждой оборачивается к дядьке Андронику, тот утвердительно кивает.

— Нет, нет, я и слышать ничего не хочу, — папа протестующе поднимает руки и мотает головой, — не уговаривайте меня и не просите. Завтра лично отвезу Каро с детьми на остров к Ангелисам, там их ни Громовы, ни сам черт не найдет.

— Мы не можем ехать на остров, дедушка, — умоляюще глядя на деда говорит Макар.

— Папе нужна наша помощь, — вторит ему Мирон. Матвей просто смотрит исподлобья, всем своим видом показывая, как он поддерживает братьев.

Когда родители вернулись, я рассказала им, что приезжали Громовы и что я во всем призналась детям. Затем пригласила Нестора, а он прихватил с собой Андроника. И сейчас мы все вместе заседаем на террасе и решаем, что делать дальше.

— Ваш папа взрослый мужчина, — отрезает отец, — а вы дети. Вы не должны участвовать в этом балагане.

Я полностью разделяю папину точку зрения, но после нашего разговора с детьми просто не имею морального права оставить их без поддержки.

— Они же не сами будут, пап. Они будут со мной, — возражаю. Слабенько так возражаю, без огонька.

Меня, конечно, пугает Марат Громов, но еще меньше мне хочется очутиться в одном доме с Анной и ее сыном.

Марк восемь лет женат на этой женщине. Они вместе спят, в одной спальне и в одной постели. Как я смогу на это спокойно смотреть? И смогу ли?

Сомневаюсь. Меня уже сейчас кроет, что будет там, страшно представить.

— Ты им не защита, Каро, — решительно рубит рукой воздух отец, — за тобой самой не мешало бы присмотреть. Кто знает, что вас ждет в этом доме? Если папашка способен травить одного сына, чтобы из собственной выгоды выдавать его за другого, как такому можно доверить внуков? Нет, Каро, поедете в поселок, там будете в безопасности. Там вас надежно спрячут!

— И сколько они будут так прятаться, Коля? — неожиданно тихо возражает мама.

— Сколько нужно, столько и будут, — упрямо отвечает отец, но в его взгляде на маму сквозит неуверенность.

— Посмотри, какие наши дети талантливые, они в своем возрасте развиты не по годам. А ты хочешь их запереть в поселке. Чему их там научат? Тому, чем занимаются твои родственники?

Глаза Колесникова загораются неподдельным интересом. Он поворачивается к папе.

— Кстати, давно хотел спросить, господин Ангелис, а чем промышляет ваша родня? Я не ошибаюсь, их там у вас больше половины поселка?

— Больше, — охотно подтверждает папа, — а чем занимаются... Так рыбачат же, у нас рыбацкий поселок. Что еще можно делать на острове? Смешной вы... У кого хочешь спросите, вам подтвердят.

Мы с мамой не сговариваясь хмыкаем. Ну да, знаем мы... Там с рыбаками общего разве что лодки. Потому мама и поставила условие отцу, когда тот сделал ей предложение, что жить в поселке они не будут. И я родилась здесь, на материковой части.

— Мы не поедем в поселок, дедушка, — сурово сдвигает брови Мирон.

— Не упрямься, сынок, — мой папа не умеет повышать голос на мальчиков, впрочем, как и на нас с мамой. — Вы Ангелисы, и вас есть кому защитить.

— Но мы же не только Ангелисы, дедушка, — совсем тихо отвечает Матвей. — Мы и Громовы тоже.

Над столом повисает звенящая тишина. Папа растерянно смотрит на внука, я с грустью признаю, что этот бой мои дети выиграли. В подтверждение в воцарившейся тишине слышится негромкий голос Колесникова:

— Не забывайте, что вы еще и Бронские, парни. И вам не мешает об этом периодически вспоминать, господин Ангелис. Вы даже представить не можете, как был бы счастлив Борис, если б мог их увидеть. Они же его точная копия. Марат, сын Марти, пошел в Громовых, а ваши внуки настоящие Бронские. Наследники миллиардного состояния...

— А вот этого не надо, — быстро перебиваю Нестора, — пусть сами свое наследство разгребают.

— Вы уверены, Карина? — поднимает голову Колесников. — Почему вы решаете за детей, что им надо, а что нет? Предоставьте выбор своим сыновьям. С одной стороны, очень благородно отказаться от денег. С другой — это их законное наследство, которое можно использовать им же во благо.

Мама устало проводит рукой по лицу.

— Наша дочь права, господин Колесников. Деньги это последнее, из-за чего стоит рисковать, — она поворачивается к папе: — Отпусти их к Марку, Коля. Мальчика надо спасать, дети абсолютно правы. Я так понимаю, помочь ему некому. Не знаю, что там за мать, но грош ей цена в базарный день, если она не стоит горой за своего ребенка.

Папа уже на грани капитуляции, надо только еще чуть-чуть дожать. И она дожимает:

— Если бы ты потерял память, разве мы с Каро тебя бы бросили?

Отец покрывается краской, затем бледнеет, и снова багровеет. Явно из последних сил подпирает свои бастионы.

— Я не смогу спокойно спать, зная, что они сейчас в самом логове зверя, — сокрушенно качает головой. — Кто их защитит, если я буду далеко?

И в последующей тишине бастионы обваливаются с оглушительным грохотом, когда в ответ звучит решительный голос Нестора:

— Как насчет моей кандидатуры? Она вас удовлетворит, господин Ангелис?

***

Громов

— И ты предлагаешь ей все простить? Этой мерзавке, которая столько лет скрывала от меня внуков? — отец шагает от стенки к стенке, я никогда в жизни не видел его в такой ярости. — Просто спустить все на тормозах?

— Перестань ее оскорблять, папа, — давлю глухое раздражение, поднимающееся изнутри, — Лучше подумай, почему она это сделала. Твоя теория относительно того, что Карина подцепила моего брата исключительно для выкачки денег не выдерживает никакой критики. Будь это так, она бы не шарахалась от нас как от чумы.

— Просто слишком продуманная сука, — цедит отец. — Решила потянуть время, чтобы потом отобрать у нас все.

— И каким же образом? Мальчикам уже по семь лет. Хочешь сказать, она ждала их совершеннолетия? И поэтому выдумала для детей целую сказку о их несуществующем якобы отце?

— Твоя наивность порой поражает, Марти, — он снова отталкивается от стенки и двигается в противоположную сторону. — Такие девицы просчитывают несколько ходов наперед. Марк элементарно попался.

— Ты не ответил на мой вопрос, — все больше раздражаюсь, — какая может быть выгода восемнадцатилетней девушке в одиночку растить троих детей? Скажи, она когда приезжала в день моей свадьбы, точно не говорила о беременности?

— За кого ты меня принимаешь, Марти? — гневно вскидывается отец. — Или ты считаешь, что она приехала сказать о беременности, а я ее прогнал?

Это и в самом деле звучит так нелепо, что я склоняю голову.

— Прости, папа, я не знаю, что думать. Если бы я сам мог вспомнить...

Отец мигом меняется в лице.

— Это ты меня извини, сын. Просто все так внезапно на нас обрушилось... — он растирает руками лицо, и мне хочется сделать то же самое.

Я его не виню. А вот себя разорвать готов. Как я мог отпустить девушку, которая приехала к моему погибшему брату? Не остановить, не расспросить.

Конечно, если бы я сам мог вспомнить тот день более детально, я бы не мучился догадками. Но я помню все очень смутно, обрывками. Нет связной картинки, как впрочем, с большинством моих воспоминаний.

— Она привезла его цепочку, Мартин. Цепочку с кулоном. Подарки Марка.

— Думаешь, предлог? — хмурюсь я.

— Думаю? — фыркает отец. — Да я уверен.

— Мартин, — в отцовский кабинет заглядывает мама, — охрана сказала, что ты не уехал. Здравствуй сынок.

— Привет, мама, — здороваюсь рассеянно. Она недоуменно меня оглядывает.

— Что-то случилось? — спрашивает. И у меня не хватает духу солгать. Выкладываю на стол фото, на котором сняты Карина в окружении трех моих знакомых ангелочков. — Вот, знакомься. Узнаешь?

Мать бросает на фото недоверчивый взгляд, но увидев мальчиков, вздрагивает. Прижимает к губам ладонь.

— Только не говори что это... — шепчет она и просительно вглядывается в лицо. Я и хотел бы ее пощадить, да только жизнь, похоже, не собирается жалеть Громовых. И мне приходится поддержать этот тренд.

— Скажу, — обрываю ее, — это дети Марка, мама. Твои внуки.

Мама вскрикивает, закрывает руками лицо и неожиданно начинает падать. Мы с отцом в последний момент успеваем поймать ее у самого пола, иначе она неминуемо ударилась бы головой. Усаживаем в кресло. Запрокинутая голова матери говорит о том, что она в глубоком обмороке.

— Мама, очнись, — хлопаю ее по щекам. Отец приносит воду, набирает полный рот и прыскает на маму как из распылителя.

Она открывает глаза, обводит нас замутненным взглядом. Некоторое время соображает, что с ней случилось. Ее взгляд фокусируется на мне, рот некрасиво кривится, и из него вырывается приглушенный стон.

— Марк! Бедный мой сынок...

Мне тоже невыносимо жаль брата. И нет сил смотреть как убивается по нему мать. Но невольно в голову закрадываются мысли, можно ли любить одного своего ребенка больше чем другого? Я не знаю, у меня только один сын. И мое отношение к нему простым не назовешь.

Но неотступно преследует вновь появившееся ощущение, что мать жалеет о брате намного больше, чем позволяет себе показать.

И что на горном серпантине погиб не тот сын...