Глава 16

Карина

Так и идем к террасе, держась за руки. Марк уверенно переплетает пальцы, а я не делаю ни единой попытки высвободиться.

У нас украли эту возможность — любить открыто, касаться друг друга ни от кого не таясь. И самое малое, что мы можем себе позволить, вот так держаться сплетенными пальцами пока идем по дорожке от ворот до террасы. До обидного короткой, как бы медленно мы не старались идти.

Марк тот еле ползет. Как в замедленной съемке. Перед террасой и вовсе останавливается, поворачивается ко мне и сильнее сжимает руку.

— Каро, — прокашливается, — Карина. Я...

Не успевает ничего сказать, я перебиваю, прижав к его губам ладонь.

— Не надо, Мартин. Не говорите ничего, о чем впоследствии можете очень сильно пожалеть.

Разжимаю пальцы, переплетенные с пальцами Марка, и отхожу на безопасное расстояние. Он отпускает с явным сожалением, хочет что-то сказать, но я уже выхожу на освещенный участок и громко объявляю:

— Мам, пап, приехал Мартин Громов. Я пригласила его и его водителя переночевать в гостевых комнатах. Время позднее, они долгое время провели в дороге.

Обвожу многозначительным взглядом родителей. Особенно папу. Как бы так на него по-особенному посмотреть, чтобы он догадался сгонять к дядьке Андронику за волшебным снадобьем? Причем сделал это по возможности так, чтобы Марк не заметил его отсутствия?

На всякий случай пропускаю Громова вперед. Выглядывая из-за широкой спины, делаю круглые глаза и указываю на него чуть заметным кивком. Папа озадаченно моргает.

Делаю рукой характерный жест, как будто опрокидываю рюмку в рот. Папа с беспокойством ерзает на стуле.

Марк к счастью ничего не замечает. Подходит к столу, за которым сидят родители, и говорит с искренним раскаянием в голосе:

— Добрый вечер! Я хотел бы принести самые глубокие извинения за то, что мы с моим отцом вели себя довольно грубо по отношению к вашей дочери. А также за необоснованные обвинения в ее адрес. Простите меня.

Я за спиной Марка устраиваю настоящую пантомиму, изображая то себя, то Андроника. Как будто я к нему прихожу, и он дает мне целую бутылку отвара, который я потом подливаю Громову. Папа с мамой переглядываются.

— Конечно, Мартин, — осторожно говорит мама, — мы на вас не обижаемся.

Марк, воодушевленный ее поддержкой, продолжает:

— Мой брат погиб, так и не узнав о том, какие у него есть прекрасные сыновья. Его дети росли без отца. Я хотел бы это исправить. Я планирую принимать участие в воспитании мальчиков, поэтому хочу оформить опекунство.

Папа с мамой снова переглядываются, тишина висит гробовая. Первой в себя приходит мама.

— А куда вы собираетесь в таком случае деть Каро? — спрашивает она. Марк непонимающе поднимает брови, и мама поясняет: — Вы не можете быть опекуном детей, потому что у них есть мать.

Я напрочь забываю о своей пантомиме и смотрю на Марка широко раскрыв рот. Он тем временем озадаченно чешет макушку.

— Ладно. Если нельзя оформить опекунство, то я готов их усыновить.

Папа меняется в лице.

— Молодой человек! Чтобы усыновить детей, вам придется жениться на нашей Каро. А я слышал, что вы счастливо женаты, и у вас есть сын. Или его у вас нет?

— Есть, — растерянно кивает Марк и зачем-то оглядывается на меня, — сын у меня есть. Но вы поймите, я хочу, чтобы эти дети росли у меня на глазах. Я хочу заменить им отца, которого... Неважно.

Он бледнеет, и мне становится дико его жаль. Выхожу вперед и беру Марка за руку.

— Мартин, вы вполне можете принимать участие в детях, оставаясь их дядей, — говорю примирительно. Как бы так намекнуть, что готова переехать к нему с мальчиками хоть сейчас?

Мама решает меня поддержать:

— Мартин, в самом деле, ну куда вы денете жену и ребенка, чтобы усыновить своих... Племянников.

Она запинается, как и я, когда забываю, что Марк сейчас это Мартин, и что он живет его жизнью.

— Если хотите принимать участие в их воспитании, можете пригласить ребят пожить у вас, — храбро вмешиваюсь. Глаза Громова становятся круглыми как колеса у трактора.

— Так вы не против?

— А почему я должна быть против? — удивляюсь я. — Я же поеду с ними.

— Вы? Поедете? Правда, Каро? Вы согласны переехать? — он не может поверить, и мне даже становится чуточку стыдно.

— Пойдемте, Мартин, я покажу вам ваши комнаты, — мама умело меняет тему и настойчиво оттесняет Громова с террасы в сторону гостевых комнат. — Наверняка вы хотите принять душ с дороги. И если есть пожелания насчет ужина, с удовольствием их выслушаю...

Посылаю ей вслед воздушный поцелуй и разворачиваюсь к отцу.

— Срочно к Андронику, — выпаливаем одновременно, и я мысленно поздравляю себя с раскрывшимся талантом пантомимы.

***

Пока Марк и его водитель устраиваются в гостевых комнатах, папа заводит пикап. Родители давно заменили тот старенький, на котором я восемь лет назад возила Громова, на новую модель. А мой автомобиль папа за машину не считает.

Мы с мамой накрываем на стол. Мама сияет, она счастлива от того, что у нас появились постояльцы. Ее мечта, в отличие от моей и папиной, пока неосуществлена. И мне очень жаль, глядя в каком приподнятом настроении она летает по дому.

Заставила заменить постельное белье и полотенца на свежие, хотя их меняли только вчера. Теперь гоняет меня по кухне, и я уже начинаю думать, что это была не очень удачная идея пустить Громова на ночлег.

Мы стараемся не шуметь, дети уже уснули.

— Дочка, доставай муку, будем пирог с персиками печь, — командует мама.

— Мам, зачем? — протестую я. — У нас столько выпечки!

— Ты что, Каро! — возмущается она. — Как можно кормить дорогих гостей вчерашней выпечкой?

— Почему вчерашней? Только утром от Караяннисов доставка была, — пробую спорить, но мама неумолима. И мне ничего не остается как чистить и нарезать персики.

— Гости дорогие, — бубню под нос, — как будто их кто-то звал.

Когда дело касается пирогов и всяких вкусняшек, моя мама в буквальном смысле превращается в электровеник. Поэтому уже через пятнадцать минут кухня наполняется сладкими ароматами, которые мгновенно расползаются по дому и террасе.

Один из гостей реагирует мгновенно — Громов появляется на кухне, шумно втягивая ноздрями воздух.

— Какие божественные ароматы, госпожа Ангелис! — начинает он своим подхалимским тоном. — Что за ангельское блюдо вы для нас готовите?

— Скажете сразу, ангельское! — отмахивается мама, но по ней видно, как ей заходит неприкрытая громовская лесть. — Это всего лишь персиковый пирог!

Марк застывает посреди кухни, как будто он прямо на наших глазах превратился в соляной столб.

— Персиковый? Правда? Признайтесь, вы знали, что он мой любимый, или в этом доме мысли передаются через вай-фай?

Мама покрывается румянцем от удовольствия, а я от такой наглости возмущенно фыркаю.

— Ну вот еще! У нас просто персиков в этом году уродилось, не знаем куда девать.

Марк упирается руками в бока и поворачивается в мою сторону.

— А вы тоже умеете такие пироги печь, мисс Каро?

— Я делала начинку, — отвечаю и с гордым достоинством шествую мимо Громова на террасу расставлять тарелки.

Возвращаюсь на кухню и обнаруживаю там оживленно беседующих маму и Марка. У Громова в руке телефон, он старательно записывает под мамину диктовку.

— Представляешь, Каро, Мартин попросил у меня рецепт пирога для своего повара.

— А я думала, господин Громов сам собрался куховарить, — не могу удержаться от язвительной насмешки. Марк поднимает голову, и его глаза азартно вспыхивают.

— Вы же ко мне переезжаете, Каро! Как я не подумал! Так что я рассчитываю теперь на персиковый пирог в вашем исполнении ежедневно.

— У вас тоже уродили персики, Мартин? — спрашивает мама.

— Еще как уродили, — сверлит меня глазами Громов, — и какие персики...

От его вкрадчивого тона, а еще оттого, что он сверлит не всю меня, а определенную часть, выше талии и ниже подбородка, я тоже заливаюсь краской. Выручает шум двигателя, доносящийся от ворот. Это папа вернулся от Андроника.

— Пойду посмотрю, как там папа, — смущенно бормочу и быстрым шагом иду к воротам. По дороге ругаю себя и свою неспособность вовремя остроумно ответить.

Это потом я придумаю десяток вариантов и буду с наслаждением представлять, как небрежно бросаю их в лицо воображаемому собеседнику. А сейчас только похлопала возмущенно ресницами и вдохнула-выдохнула несколько раз.

Вместе с папой из машины выбирается мужчина с густой черной бородой и черными бровями. На первый взгляд он кажется копией отца, разве что комплекцией отличается. И только когда подходит ближе в угрюмом бородаче узнаю Нестора Немо.

— Господи, — всплескиваю руками, — это что за очередная трансформация, Нестор? Вам надоело быть бомжом?

— Не кричи, Каро, и не размахивай руками, — предупредительным тоном говорит папа и протягивает мне бутылочку. — Вот возьми, Андроник передал. Сказал, ты знаешь сколько нужно.

— А я больше не Нестор, я твой дядя, Каро, — вмешивается Колесников. — Дядя Христофор Ангелис.

— Мой двоюродный брат, — подтверждает папа, — и он поедет с тобой и детьми.

— Это никуда не годится, — мотаю я головой, — я не согласна. Вы уверены, что Марат Громов купится на этот дешевый развод?

— Думаешь, я не справлюсь с ролью твоего дядюшки, Каро? — Нестор разглядывает себя в отражении автомобильных стекол. — А мне кажется, вышло очень даже ничего. Черный цвет мне к лицу. И Каро, ради Бога, перестань на меня смотреть так, будто моя борода не черная, а синяя. Я, в конце концов твой дядя.

— Он прав, дочка, — смеется отец, — тебе теперь придется проявлять побольше уважения к дядюшке Христофору.

— Дядюшке... — фыркаю и укоризненно качаю головой: — Видели бы вас сейчас тибетские монахи.

— Знаешь, Каро, когда я был на Тибете, прочел много книг, — отвечает Нестор, его выражение лица становится слегка отрешенным и задумчивым. — Так вот, в одной из них было изречение Далай-ламы: «Когда человеку кажется, что все идет наперекосяк, в его жизнь пытается войти нечто чудесное».

— Хотите сказать, Далай-лама имел в виду вас? — неверяще вскидываю голову. Дядюшка Христофор с загадочным видом разводит руками и с достоинством следует в дом. Мы с папой переглядываемся.

— Пойдем, дочка, — берет меня папа за плечо, — Нестор все правильно делает. Слишком многие могут его узнать. И он рискует больше нас всех.