Глава 17

Карина

Марк похоже смирился, что семья Ангелисов — это вечный шум, беготня и бесконечные толпы всевозможных родственников. По крайне мере, появление моего двоюродного дядюшки Христофора он воспринимает как должное.

Я пока не стала объявлять, что дядюшка Христофор поедет с нами. Как ни старалась, как ни напрягала свой мозг, не смогла придумать ни одного мало-мальски подходящего объяснения, зачем он нужен в доме Громова. А тем более, зачем это нужно самому Громову.

Зато получилось незаметно подмешать Марку в напиток зелье Андроника. Марк выпил одним махом, попросил еще, и я немного воспряла духом. Может, моя миссия по спасению Громова не провалится в первый же час пребывания в его доме.

Обстановка на террасе становится все более непринужденной. Даже водитель перестает чувствовать себя скованно и сжато. А ведь мы еле уговорили его сесть за один стол с хозяином.

Ничего удивительного, к ужину папа принес из погреба тсипуро*, и сейчас мужчины отдают должное этому крепкому напитку.

Я в очередной раз иду на кухню дорезать овощей и мяса, а когда возвращаюсь, слышу как отец говорит Марку.

— Вот ты, Мартин, ты умеешь танцевать зейбекико? Ты видел вообще как настоящий мужчина танцуют зейбекико?

Когда это они успели перейти на «ты»?

— Нет, сэр, — мотает головой Марк, — что вы, откуда? Я простой бизнесмен.

Мой папа сэр? С трудом сдерживаю смешок. Видно, на Громова тсипуро с непривычки подействовал сильнее. Кстати, на «ты» перешел только мой папа.

— Я сейчас тебя научу, — папа поднимается и относительно твердой походкой направляется в центр террасы.

Стараюсь отогнать нахлынувшие воспоминания о том, как мы танцевали здесь с Марком. Какой смысл сейчас в этих воспоминаниях? Вот он Марк, сидит рядом и с восхищением следит за папой. А то, что он меня не помнит, это момент технического характера, как выражается мой дядя Христофор.

Он кстати как стекло, только делает вид, что поддерживает компанию. Нестор слишком серьезно относится к безопасности внука Бориса Бронского, и это вселяет определенную надежду. Может он и к безопасности его правнуков отнесется со всей ответственностью?

— Надя, музыку! — командует отец. Мама берет телефон.

При первых звуках мелодии папины руки взметаются в воздухе и плывут, создавая невидимые рисунки. Их широкие, размашистые движения кажутся хаотичными, но это обманчивое впечатление. Зейбекико самый живой танец, который я когда-либо видела.

Ноги двигаются слегка заторможено, описывая витки и завитки на полу. Папа то кружится, словно лист в ветре, то внезапно замирает, опускаясь на одно колено. Энергия движений как невидимый вихрь захватывает и погружает в танец.

— Браво! — в полном восторге кричит Громов, не переставая аплодировать. — Брависсимо!

И наклоняется ко мне.

— Как вы говорите, называется танец?

— Зейбекико, — отщипываю виноградину и отправляю в рот, — переводится как танец пьяного грека.

— Правда? — недоверчиво косится Марк.

— Думаете, я вас разыгрываю, господин Громов?

— Зная вас, я бы не удивился, мисс Ангелис.

— Ну как? — отец возвращается за стол, с довольным видом потирая руки. — Что скажешь, Каро?

— Сам знаешь, что в поселке лучше всех танцуешь зейбекико, папа, — ничуть не кривлю душой.

Это правда, Николаос Ангелис в юности брал все призы на соревнованиях по танцам. В поселке на острове в их сестрой отцовском доме медалями забита целая коробка из-под обуви.

И особенно папа хорош в зейбекико. Моих сыновей он начал обучать танцам еще когда те передвигались в ходунках.

— Это было бесподобно! — вмешивается Марк и смотрит на Нестора. — А ваш брат тоже так умеет?

— А как же, — сверкает глазами дядюшка Христофор и забрасывает в рот оливку.

— Мальчики! — всплескивает руками мама, мы все оборачиваемся. — Вы почему не спите?

У входа в террасу трут ладонями глаза мои дети. Наверное, их разбудила музыка. Папа виновато смотрит на внуков, я вскакиваю и подбегаю к сыновьям.

— Мы вас разбудили? Простите, мы не думали, что вам будет слышно. Пойдемте, я вас уложу.

Комната мальчиков выходит окнами на подземный гараж с подъемником, и мама совсем не громко включала музыку. Но парни качают головами и устремляют взгляды на Громова.

— Дядя Мартин приехал, но было уже поздно, и мы оставили его на ночлег, — бормочу, оправдываясь, только дети на меня не смотрят. Они смотрят на отца.

Их взгляды слишком красноречивы. Марк встает, широко улыбается и разводит руки в стороны.

— Привет, парни! Я приехал за вами. За вами и вашей мамой, — говорит он бодрым голосом.

Раньше мальчики уже повисли бы на нем виноградными гроздьями с радостными воплями, но теперь все иначе. Мирон и Макар подходят к Громову и молча обнимают его за торс, плотно прижимаясь по бокам.

Марк в полной растерянности смотрит на детей, садится обратно на скамейку и несмело притягивает их на колени. Матвей подходит к отцу, обвивает руками шею и нежно гладит по голове.

— Ох, горе горькое, — сдавлено всхлипывает мама. Марк с совершенно ошалевшим лицом смотрит на Мэта.

— Вы чего, ребят? — недоумевающе спрашивает он. — Со мной все хорошо!

— Ты приехал за нами? — поднимает голову Мирон.

— Мы поедем с тобой? — спрашивает Макар.

Мама убегает плакать. Матвей продолжает гладить Марка по голове. Точно так он гладил Грома, когда тот загнал в лапу кусок битого стекла и мы возили его к ветеринару.

— Да, я приехал вас забрать, — дрогнувшим голосом повторяет Марк, судорожно сглатывая. — Вас и вашу маму. И собаку, — добавляет, напоровшись на три укоризненных взгляда.

***

Весь дом спит, а я который час бессмысленно таращусь в темный потолок. Когда я была маленькой, мы с мамой ездили к ее бабушке Нине. Той, у которой дочки — мои бабушки, Вера и Люба.

У бабы Нины на стене висел ковер. Он был толстый, с орнаментом и вычурными завитушками. Перед сном я любила рассматривать узоры и каждый раз в завитушках находила что-то новое — то собаку, то девушку с коромыслом, то всадника на коне. Меня это успокаивало и убаюкивало.

Теперь я остро ощущаю, как мне не хватает такого ковра. И хоть ноги гудят от усталости — я достаточно сегодня набегалась — сон не идет хоть плачь.

Может это оттого, что в каких-то двух десятках метров, буквально через три стены видит свой десятый сон Марк Громов? Голый... Ну почти. Как минимум раздетый до трусов. И это не дает мне покоя?

Представляю его одетым. В толстом тулупе, которые носят полярники, в меховых унтах и в шапке-ушанке. Он меня все так же будоражит?

С грустью констатирую, что да. К Громову меня тянет независимо от его внешнего вида и выбранного стиля. А нынешний Марк достаточно отличается от прежнего.

К примеру, костюмы на нем сидят совсем по-другому. Если раньше он носил их непринужденно, с легкой небрежностью, то сейчас все слишком идеально, наглухо застегнуто и по струночке. Точно как у Мартина...

Лежать надоедает, встаю с кровати и сажусь у окна. Отсюда видно тускло освещенную террасу и клочок темного неба, усыпанного звездами.

Задумчиво кладу подбородок на согнутые в локтях руки. Интересно, если долгое время считать себя другим человеком, можно со временем стать на него похожим? Переродиться и перевоплотиться?

Вот если бы я восемь лет считала себя Еврипидом, стала бы я такой же нудной? Или порыжели бы мои волосы?

И что чувствует Марк, который живет жизнью, которой раньше жить не хотел, ест еду, которую не любил, носит одежду, которую не носил, спит с женщиной, которую не любил?

Сердце сжимается от мысли, а что если Марк в нем все еще жив и время от времени пытается прорваться наружу? Что он тогда чувствует? Что переживает?

Мое внимание привлекает движение на террасе. Высокая фигура подходит к одному из столиков, упирается в него руками, и мне даже отсюда видно, как под смуглой кожей перекатываются тугие мышцы.

Марк. Марк там, на террасе. Он стоит над тем столиком, где мы с ним любили ужинать. И нередко — да что там, постоянно, — наши ужины заканчивались там же на диване. Потом мы переползали в спальню.

Марк осторожно садится на диван, и я холодею. Прижимаю ладони к губам, смаргиваю.

Нет, милый, ты обычно на нем лежал. А я на тебе, или наоборот. Что же они с тобой делают?

Хватаю халат, кое-как набрасываю и выбегаю на террасу. Уже по дороге притормаживаю, расчесываю пальцами волосы, похлопываю себя по щекам.

Я просто иду на кухню попить воды. И просто случайно вижу нашего постояльца, которому как и мне не спится. И который вышел на террасу полюбоваться звездами.

— Мартин, — «удивляюсь», — что вы здесь делаете?

Он поднимается с дивана, подносит к виску ладонь, морщит лоб. Смотрит на свою руку с недоумением и опускает. Пожимает плечами.

— Да так, не спится чего-то. Вам тоже?

— Рыба похоже оказалась пересолена, — отвожу глаза, — а в доме в холодильнике закончилась вода. Наверное дети выпили.

— Так может составите мне компанию и выпьем кофе? — он широким жестом обводит террасу. — А то одному скучно.

— Тогда лучше чай, — говорю строгим тоном и направляюсь на кухню — с имбирем, цедрой апельсина и медом.

Марк идет на кухню следом за мной. Я показываю как срезать цедру, а сама мелко крошу корень имбиря.

— Зачем такая морока? — ворчит он. — Почему нельзя просто положить в чайник шкурки?

— А вы разве не знаете, что вот эти белые штуки дают горечь? — показываю на белую кожицу. — Не ленитесь, Мартин, а то скормлю пирог с персиками Грому. Он тоже его любит не меньше вашего.

— Да Гром ваш дрыхнет в будке без задних ног, — парирует Марк.

— Вы плохо знаете нашу собаку. Поверьте, стоит мне тихонько спросить, кто еще хочет пирога, он будет сидеть рядом с вами. Вы и не поймете, откуда он взялся. И будкой его пристройку я бы тоже называть не стала. Не представляете, сколько бомжей бы передралось за возможность там переночевать.

Мы перебрасываемся ничего не значащими фразами, я шучу, Марк негромко смеется. И при этом старается то невзначай прикоснуться к локтю, то приобнять за талию. И у меня не хватает силы воли эти попытки пресечь.

Я осознаю, что со стороны мое поведение кажется дешевым флиртом. Мартин Громов женатый мужчина, у него сын, у него семья. Но сейчас я не могу себя заставить видеть в нем Мартина. Не могу. На людях получается, а здесь, когда мы одни, единственное, чего я хочу — закрыться вдвоем в моей комнате недели на две минимум.

А лучше на месяц.

Сейчас я больше чем когда-либо скучаю по Марку, с которым мы не вылезали из постели. Который признавался мне в любви каждые десять минут, иногда чаще. Который после каждого затяжного секса бережно пересчитывал презервативы и на полном серьезе предлагал попробовать их использовать по второму кругу.

А я смеялась. Я была счастлива. Мне ни с кем больше не было так хорошо.

И поэтому я ни с кем так и не была...

Мы сидим за столиком, перед нами чай и сладости. Марк уже умял свой пирог с персиками и теперь сидит довольный, откинувшись на спинку дивана. Смотрит на меня и улыбается приподнятыми вверх кончиками изогнутых губ.

Я тоже смотрю, пристроив подбородок на сложенные домиком руки.

— Хорошо так у вас, — Марк обводит глазами террасу, — тихо, уютно.

— Это потому что дети спят, — отпиваю чай из чашки, — и Гром. А вообще у нас станция техобслуживания, Мартин! Здесь тихо только ночью и на выходных.

— Все равно, Каро, — он прокашливается оборачивается и продолжает изменившимся голосом: — Знаете, вы наверное решите, что я сумасшедший, но у меня такое ощущение, что я здесь уже был.

Обжигаюсь чаем, но стараюсь себя не выдать

— Так были же. В прошлый раз, когда кубки привозили, — говорю как можно более равнодушно, хотя внутри горит и пылает.

— Нет, Каро, я не прошлый приезд имею в виду, — мотает он головой. — У меня такое чувство, что я здесь жил в прошлом. Мне здесь все знакомо, понимаете?

— Возможно вы здесь жили в прошлой жизни, — старательно подавляю предательскую дрожь и встаю под предлогом положить еще меда. — Но, знаете, я не буддистка, и мне сложно...

Мои губы накрывает шершавая ладонь. Марк за талию притягивает к себе на колени и обхватывает руками лицо.

Я знаю, что должна отталкивать его и вырываться. Потому что он Мартин, он женат, у него сын и все по кругу, но...

Не могу. И не хочу. Он мой. Это мой Марк. Который трется об мою щеку колючей щетиной и бормочет?

— А еще у меня такое чувство, будто я тебя целовал, Каро. И не только... И если я сейчас тебя не поцелую...

— То что?.. — шепчу, касаясь губами губ.

— То все, — выдыхает он и врывается поцелуем.

* Виноградная водка, является традиционным алкогольным напитком в Греции.