Глава 18

Громов

Я пять раз принимал душ. Пять!

Все из-за Чертовки. И почему меня на ней так заклинило, не пойму. Или я снова таким извращенным способом пытаюсь конкурировать с Марком? Пора признаться себе, что я ее ревную. Ревную и бешусь когда представляю Каро в его объятиях.

Я знал, что так будет. Знал. Это «Четыре колеса» на меня так действуют.

Здесь место такое коварное. Колдовское. Я когда отсюда уезжаю, словно в другом измерении оказываюсь.

Что-то происходит в моей голове, сознание как выкручивает. То в одну сторону, то в другую. Картинки странные перед глазами мелькают, а сквозь невидимый барьер словно все время что-то прорывается. Мозги обволакивает массой — густой, вязкой, плотной.

Я потом как лимон выжатый.

Каждый раз зарекаюсь сюда приезжать, но чертово место притягивает как магнитом.

Сколько раз я здесь был за последнюю неделю? И это с учетом того что ехать полдня?

Три. Три раза!

Три гребаных раза я летел сюда с желанием увидеть Каро и ее чертенят.

Зато стоит мне оказаться на территории дома Ангелисов, на меня накатывает умиротворение. Как та рыба, которая долго валялась и пеклась на горячем песке, вдруг попадает в родную стихию — воду.

Можно сколько угодно таких аллегорий подобрать. Я просто знаю, что здесь чувствую себя счастливым. Никогда, ни единого раза я не испытывал таких чувств когда приезжал домой.

Даже когда родился сын. Наоборот, мне не хотелось туда возвращаться. Хотелось тишины и чтобы меня никто не трогал.

А когда чертенята Ангелисы по моему приезду устраивают полный армагеддон, мне наоборот заходит. Мои слуховые каналы ничего не раздражает, наоборот, мне нравится, что они так громко и шумно мне радуются.

Собака их, Гром, тоже совсем не бесит, а я не любитель собак. Или это потому что он мне тоже радуется?

И пусть кто-то скажет, что меня не околдовали!

Ангелисы? Три раза «ха».

Ведьмаковы они. Или Колдунеевы. Вся семейка без исключения. Одна их мама Надежда со своим персиковым пирогом чего стоит.

Вот откуда она знает, что я его люблю? Да потому что ведьма. И красивая к тому же, Карина на нее похожа. Хорошо, что на нее, а не на папу-бандита-пирата-колдуна. Или на этого странного дядюшку Христофора Колумба.

Хотя лучше бы была. Мне бы тогда не пришлось пять раз в душ под холодную воду лезть. От меня реально пар шел, когда я направлял на разгоряченную кожу хлесткие струи.

То что я хочу Карину, для меня давно не секрет. И вины в этом особой перед женой я не вижу. Анна знает, что я регулярно ей изменяю, знает и молчит.

Но здесь другое. Я не просто хочу Каро, я потерял из-за нее голову. Я хочу сделать ее своей не только в постели, я хочу забрать ее с собой, поселить в своем доме. Назвать своими ее детей, даже собаку. Пусть будет.

Гром Громов, красиво звучит.

Я влюбился в нее, это я тоже уже понял. Но сегодня я понял, что это взаимно. Там, возле машины, когда мы держались за руки, и я ее почти поцеловал.

Меня снесло от ее близости, от темноты, что пологом нависла над нами. И она не отталкивала, ее точно так же вело, как и меня. Я пока еще не разучился различать, когда женщину ведет.

Сегодня вообще все было по-другому, не так как в прошлые мои визиты. Мальчишки не прыгали, не висли на мне гроздьями. Они меня обнимали, а Мэт зачем-то гладил по голове. Как Грома.

Наверное, потому что спросонья. Они уже спали, а мы подняли шум.

Зато вечером уже я не мог уснуть. Весь дом спал, а меня преследовали видения. Как мы с Каро ужинаем на террасе за тем крайним столиком. Как потом на диване мы с ней занимаемся сексом. Нас только двое, никаких пап и мам Ангелисов. Никакого Христофора Колумба. Детей тоже не было.

Я это так четко видел, что никакой душ не спасал. Пришлось натянуть шорты, футболку и выйти на террасу. Ее освещает слабый скупой свет, это мне тоже кажется знакомым.

Картинки, которые возникали в голове, были уже не размытыми, не фрагментарными, а вполне четкими и сформировавшимися.

Подошел к столику, уперся руками. На одной из картинок я точно так же упирался, только передо мной на столике сидела Каро, а я не просто упирался. Я был в ней. И я это видел не со стороны.

Я видел это с точно такого же ракурса как сейчас, как она кусала губы и запрокидывала голову. Меня начало охватывать странное чувство, как будто снежная лавина накатывает и вот-вот накроет с головой, и я окажусь навеки под ней погребенным. В ушах стоял звон, я вцепился руками в столик и глубоко задышал.

Это паническая атака, так всегда бывает, когда я пытаюсь что-то вспомнить из прошлого, из того, что скрывается под вязкой густой массой в моих мозгах.

Спасла Каро. Ей тоже не спалось, она вышла выпить воды. Предложила выпить чаю, я помогал ей готовить. Срезал с апельсина тоненькую оранжевую шкурку, чтобы не задеть белую кожицу.

Я уже успокоился, уже почти пришел в себя. Но Карина была слишком близко, и меня снова накрыло. И я ее поцеловал.

Я ждал, что она меня оттолкнет, что возмутится. Пощечину залепит, в конце концов. Причем абсолютно заслуженно. Ждал и готовился.

Но она ответила. И как ответила!

У меня чуть молнию на ширинке в клочья от ее ответа не разорвало. Обвила шею руками, глаза закрыла и губы приоткрыла.

И я больше не смог сопротивляться, я ворвался в ее рот как безумный, как голодающий.

Наш поцелуй пьянит, дурманит, сводит с ума. Я никогда такого не испытывал, ни с кем. Мы с ней будто в коконе, через который ничего не видно и не слышно.

Поднимаю полы ее легкого халатика, перебрасываю через себя ногу. Усаживаю на стоящую колом ширинку и вжимаюсь, выбивая из нее хриплый стон.

Наши поцелуи становятся все более жадными и неистовыми. Мне глубоко плевать, что нас могут увидеть, и Каро, похоже, тоже. А если ее папа вздумает явиться сюда с берданкой, то... Пусть лучше спит дальше.

Мои руки беспрепятственно шарят по ее телу, но Карина меня не останавливает. Наоборот, распаляет, сунув руки под футболку. Вызывает в теле огонь, о котором я и не подозревал.

Секс для меня всегда был всего лишь секс. Голая физиология. Но с Каро я чувствую себя живым, настоящим. Будто я прятался сам в себе все это время, а теперь вырываюсь наружу.

Карина стаскивает футболку, впивается острыми ноготками в спину.

— Каро, — шепчу ей губы, — я тебя хочу. Я влюбился в тебя, Каро.

— Я тоже, — яростно шепчет она, расстегивая пуговицу на шортах и берясь за ширинку, — я тебя тоже люблю. Не переставала любить, Марк...

И меня словно окатывает ледяным душем.

Марк? Она назвала меня Марком?

Она его до сих пор любит, моего брата. А я для нее как таблетка от боли. Замена.

Суррогат.

Карина замирает, тяжело дышит мне в губы, но молчит. Поняла, что проговорилась.

Перевожу дыхание и медленно выпускаю воздух сквозь сжатые зубы. Аккуратно ссаживаю с себя девушку и застегиваю пуговицу.

— Я не Марк, Каро, — получается надрывно и с хрипами. — Прости меня за то, что я не Марк...

***

Карина

Мне не плакать хотелось, а кричать. Схватиться за крепкую шею и не отпускать.

Я соскучилась, черт возьми!

Господи, как же я соскучилась...

Я думала, все прошло. Все эти годы я лелеяла в себе обиду на Марка. Считала, что он меня бросил, смалодушничал. Променял на миллиардное наследство. Что он никогда меня не любил, и почти сумела себя убедить, что тоже его не люблю.

Но сейчас я ему поверила, поверила безоговорочно. Поверила, что все, что между нами было, было настоящим. И с моей стороны, и с его. Иначе как объяснить, вот это его «Я влюбился в тебя, Каро»? Как?

Он меня не помнит, он видел меня столько раз, сколько пальцев на одной руке. И он в меня влюбился...

Мы целовались с ним так, словно не было между нами восьми лет разлуки. Словно мы только утром вылезли из постели, целый день нам мешали, и наконец-то сейчас мы друг до друга дорвались.

Его руки были везде, а я все ему позволяла. И то, что нас могли видеть, ни его, ни меня не останавливало. Наоборот, мне было мало. Мало всего — поцелуев, прикосновений. Мало рук, мало губ.

Мне хотелось тверже, жестче, сильнее. Ритмичнее. Так как он может, так как я хочу. Так как нам обоим нравится.

Мое тело горело, я плавилась как воск, как сплав Вуда. Ртутью перетекала под мужскими руками, все больше и больше теряя связь с реальностью. Марк на миг отпустил мои губы, и я прошептала, уплывая за грань:

— Я тебя тоже люблю, Марк. Не переставала любить...

Я никогда не видела, чтобы из глаз уходила жизнь. При мне люди не умирали. Но сейчас я смотрю в потемневшие как ночное небо глаза, и меня выкручивает от той боли, которая выжигает его сердце.

— Прости меня за то, что я не Марк... — хрипло шепчет он, ссаживая меня с колен, и у меня срывает предохранители.

— Нет, ты Марк! — кричу, схватив его за шею. Трясу и заглядываю в лицо. — Ты Марк! Вспомни меня, вспомни! Ты не Мартин! Он мертв, твой брат умер!

Лицо Марка покрывается смертельной бледностью. Бескровные губы шепчут:

— Не говори так, Каро, нет. Это я Мартин, я не умер, я живой.

Вцепляюсь обеими руками в затылок и заставляю посмотреть в глаза.

— Посмотри на меня! Посмотри, Марк! Вспомни! Навигатор. Вертолет. Четверо на бронированном внедорожнике, они искали тебя, Марк! А я тебя прятала. В погребе, ты спустился туда на подъемнике. Я тебя к Андронику возила с ногой, он тебя лечил.

— Нет, не говори так, не надо... — Марк отталкивает меня и накрывает руками голову. Пальцами вцепляется в волосы. — Что ты делаешь, Каро? Что ты со мной делаешь? Прошу тебя, перестань, Каро...

Его голос звучит глухо. Он сгибается пополам, а я продолжаю хватать его за плечи.

— Нет, ты послушай, до конца послушай! Вспомни, как мы танцевали, ты на месте стоял, а все равно танцевал. И как мы с тобой вон там на крайнем диване занялись любовью. Ты у меня первым был, Марк! И ты мне предложение сделал. Ты жениться обещал... Марк... Марк... — тормошу его и визжу испуганно: — Ма-аа-ааа-арк! На помощь!

Смотрю в его остекленевшие и глаза и ору. Его тело сотрясает крупная дрожь. Он задыхается, хватает ртом воздух. Из груди вырываются сиплые рваные хрипы, по вискам струйками стекает пот. На террасу выбегают перепуганные родители, водитель и Нестор.

Колесников первым оценивает ситуацию и бросается к нам. Довольно грубо отталкивает меня в сторону и шипит.

— Глупая девчонка! Разве тебя не предупреждали?

— Помогите ему, пожалуйста, — рыдаю, заламывая руки, — простите меня...

— Это паническая атака, — говорит водитель неожиданно спокойно, — у господина Громова они случаются время от времени. Пойду принесу лекарство.

— Быстрее! — одновременно рявкают папа с Нестором. Мама бросается ко мне и заключает в объятия.

— Я не хотела, — трясусь от рыданий, — я не хотела, чтобы так получилось.

— Что между вами произошло? — осторожно спрашивает папа.

Вместо ответа я лишь еще громче реву, утыкаясь в теплую мамину шею.

— Ну что ты спрашиваешь глупости, Коля? — сердито отчитывает она отца. — Сам не понимаешь? Ты видел, как они друг на друга смотрят?

Отец замолкает и помогает Нестору разжать сведенные судорогой пальцы Марка. Вдвоем они с большими предосторожностями укладывают его на диван.

Я смотрю на безжизненно повисшие руки, сильные, мускулистые, которые только что так крепко меня держали, и в которых я так таяла... И задыхаюсь от рыданий.

— Постой, Карина, у него началась паническая атака от того что вы занялись сексом? — со свойственной ему бестактностью резко спрашивает Нестор.

— Нет, — всхлипываю, — просто я... Я назвала его Маарко-оом, — и еще горше рыдаю на мамином плече.

— Что ж ты так неосторожно, дочка! — с укоризной говорит папа. — Тебе ведь Андроник говорил, что нельзя на него так сразу все вываливать.

— Коля, что ты несешь? — возмущается мама, не переставая гладить меня по голове. — Вот назову тебя Никостратосом, посмотрим, как ты запоешь.

— Хватит! — обрывает Нестор, потому что водитель уже бежит с упаковкой таблеток.

— Что же это, мы снова травить его будем, Нестор? — с болью в голосе спрашивает мама.

— У нас нет выбора, — глухо отвечает Колесников, — или вы хотите, чтобы он повредился рассудком?

— С такими темпами недолго осталось, — буркает папа, бессильно сжимая кулаки.

— Бедный мальчик, — плачет мама.

— Вот, надо ему две таблетки между зубами втиснуть, — подбегает водитель и протягивает Нестору упаковку. — Или давайте я, я иногда помогал господину Мартину.

Нестор двигается в сторону, уступая место рядом с Марком.

— Давай лучше ты. А я помогу.

— Воды только принесите. Надо дать запить. И он когда в себя придет, пить захочет.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть, как Марку сквозь зубы проталкивают лекарство и заливают водой. Меня трясет от страха, отчаяния, стыда. И ненависти.

Ненавижу их. Тех, кто делает с ним такое...

***

— А может ну их, этих Громовых? — нарушает папа звенящую тишину, царящую на террасе.

Марк пришел в себя довольно скоро. Нас с мамой Нестор прогнал, чтобы мы не смутили его своим присутствием.

Марк не мог понять, что случилось. Он ничего не помнил, для него оказалось сюрпризом даже то, что он у нас. В «Четырех колесах».

Мы с мамой подглядывали в окно из их с папой спальни. Мама продолжала тихо плакать, а у меня слез больше не было. Я смотрела на растерянно моргающего Марка, сжав кулаки, и тихо шептала:

— Вы за все заплатите. Клянусь, вы за это заплатите...

Мужчины помогли Марку перебраться в его комнату, водитель ушел спать, а мы сидим на террасе. И молчим.

Внутри меня пустыня. Я чувствую себя выхолощенной, опустошенной.

— Может пошли они, эти Громовы? — повторяет папа. Мама сжимает его руку то ли чтобы поддержать, то ли чтобы удержать от скабрезных словечек.

— Что значит, пошли? — поднимает голову Нестор. Он выглядит ненамного лучше Марка.

Как выгляжу я, не хочу и думать. Сижу, завернутая в плед, положив голову маме на плечо.

— А то и значит. Давайте не отдавать им парня.

— И куда мы его денем? — безжизненно пожимает плечами Нестор.

— Спрячем. На острове. А что, — все больше воодушевляется папа. — Ты знаешь, как у нас там, в поселке? Если кого надо спрятать, то легко. Никто не найдет, клянусь. Мы же Ангелисы. Ты знаешь, кто мы?

— Коля! — толкает его в бок мама. — Перестань.

— Хочешь сказать, если мы его посадим в лодку и... — начинает папа, но мама наступает ему на ногу, и он замолкает.

— Так что там на острове? — слегка оживает Колесников.

— Не слушайте его, Нестор, — поспешно отвечает мама, убирая с лица прилипшую прядь, — ничего особенного. Рыбацкий поселок. Там почти все наши родственники, вот Коля и предлагает Марка туда отвезти. Но ведь это не выход его всю жизнь прятать.

— Не выход, — качает головой Нестор. — Его надо с этих таблеток проклятых снять. Пока еще не поздно. Но так, чтобы он ничего не знал.

— Я сделаю, — шмыгаю носом и выпрямляюсь, поправляя плед, — я все сделаю как надо. Можете на меня положиться.

— Сделаешь, доченька, конечно сделаешь, — успокаивающе гладит по руке мама, и я снова укладываюсь ей на плечо.