Глава 21

Карина

— Мэт, ты почему не спишь, сынок? — шепчу тихо, чтобы не разбудить Мирона с Макаром, которые дружно сопят в своих кроватях.

Перед сном я зашла к детям и обнаружила младшего сына сидящим на одеяле с поджатыми коленями. С мокрыми глазами и хлюпающим носом.

В комнате горит ночник, в его тусклом свете одинокая съежившаяся фигурка кажется особенно беззащитной.

— Мам, — мой мальчик поднимает голову, и я ужасаюсь, сколько взрослой боли плещется в его глазах, — а ты меня тоже поменяешь на Мака или Мира, если с ними что-то случится?

Меня будто треснули прямо в лоб тяжеленной битой, такой, как у Менелая стоит в мастерской.

— Что ты такое говоришь? — сажусь рядом на край кровати. — Как тебе такое в голову могло прийти?

— Но ведь бабушка с дедушкой поменяли папу на его брата, — шмыгает носом Матвей, — значит им все равно, кто из них, им так удобнее. А сам папа им не нужен. Получается, если мы одинаковые, то Мира с Маком тоже можно заменить. И меня можно...

Смотрю на несчастное личико сына, и сердце рвется из груди. Бедный сынок. Бедный мой сынок.

— Что ты! — порывисто обнимаю его, и хоть он давно не младенчик, усаживаю как маленького себе на колени. — Что ты такое выдумал, сынок? Как я могу тобой кого-то подменять? Ты же мой Мэт, ты особенный для меня. Как Мак и как Мир. Каждый из вас особенный, каждый мне дорог, и никто из вас не заменит мне другого.

— Почему? — шепчет мой малыш недоверчиво, и будь у меня с собой менелаевская бита, клянусь, в эту минуту рука бы не дрогнула убить Марата. Вот прямо сейчас.

— Потому что у меня есть только один сынок Матвей. Единственный. Который любит лукумадес, обожает фильмы про суперменов, выше всех прыгает и дольше всех может просидеть под водой. Еще он очень умный, добрый и справедливый. Разве найдется в целом свете такой же мальчик, которым можно тебя заменить? У меня есть Мирон и Макар, но второго Мэта у меня нет. Понимаешь?

Он радостно кивает, улыбается сквозь слезы и обнимает меня за шею. А я вытираю мокрые щечки сына и едва сдерживаюсь, чтобы самой не разреветься. Сердце сочится кровью от боли за своих детей, за Марка, за Марти.

Еще я нещадно ругаю себя за то, что не одолжила у Менелая его биту. Не зря обо мне в семье говорят, что я абсолютно непредусмотрительная. Непростительно. Адски.

Но главное, я очень хочу верить, что Элеонора не принимает участие во всем этом чудовищном спектакле. Что она не заодно с мужем.

Очень сильно хочу. Адски.

***

Сижу у мальчиков долго, пока Матвей не засыпает. Осторожно вынимаю руку из детских ладошек, крепко державших меня, пока его хозяина не сморил сон.

— Мамочка, ты не бойся, — доверительно шептал мне засыпающий сынок, — мы с Миром и Маком вас защитим, тебя и папу.

— Конечно не буду бояться, милый, — я гладила его темную вихрастую голову и боролась со щипанием в носу, — чего мне бояться с такими защитниками?

Моя спальня находится рядом с детской, Анна проявила удивительное понимание и участие, когда выделяла нам комнаты. Это меня хоть немного примирило с семейкой Громовых. Нестора поселили в противоположном крыле, как я подозреваю, в бывших комнатах для прислуги. Но он остался более чем доволен.

— Это то, что нужно, Каро, надо понимать, чем живет этот дом. Под предлогом встречи с тобой и детьми я могу свободно передвигаться по всему дому, и скорее пойму чем и кто здесь живет, — сказал он, когда провожал к моей комнате.

— Мы должны поскорее заменить Марку таблетки, Нестор, — ответила я, — у меня нервы не выдерживают смотреть на все это.

— Чтобы их заменить, надо сначала узнать, чем его пичкают, — возразил мой дядюшка. — Я попробую выяснить, если не выйдет, подключим тебя или ангелочков.

— Я бы не хотела, чтобы дети в этом принимали участие, — заявила я, но он меня перебил.

— Они и так по уши во всем этом, детка. Все мы по уши. А им легче проникнуть туда, где я к примеру точно вызову подозрение. Очевидно же, что лекарства Марка находятся в его комнате. И он принимает их или сам, или с подачи Анны. Дальше будет легче. Как только будет готов заменитель, ты незаметно подменишь препараты.

Подхожу к двери своей комнаты и осознаю, что дико хочу пить. В столовой точно есть диспенсер, я же найду его сама? Кажется, в столовую ведет вот этот коридор слева.

Но когда сворачиваю туда, понимаю, что ошиблась. Еще более утверждаюсь в этом, когда слышу голоса, звучащие на повышенных тонах.

Уже подходя ближе, озаряет, что это голоса Марка и Анны и, похоже, я свернула к их общей спальне. Анна еще днем грозилась переехать к мужу и скорее всего осуществила свой план. Только судя по грозно звучащему голосу Марка, он от этого не в восторге, и я не знаю, что сейчас со мной нужно сделать, чтобы вынудить отсюда убраться.

Нет такой силы, не придумали еще.

Прилипаю к стенке спиной и медленно двигаюсь к краю. Выглядываю. Кровь бросается в голову, когда вижу обнаженный торс Громова, его безупречный рельеф, твердый пресс, прорезанный полосками сухожилий. И Анну в одном прозрачном пеньюаре.

Хочется выйти из укрытия и вцепиться ей в волосы. Как она смеет ходить голой перед моим мужчиной? Как она смеет вообще к нему лезть? Но я не выхожу, а осторожно высовываю голову из укрытия.

— Я тебя предупреждал, Аня, почему ты не хочешь меня слышать? — Марк выглядит сердитым и в то же время устало. Он уже выпил это свою отраву или нет?

Кстати, мне придется постараться, чтобы поить его настойкой Андроника, здесь слишком много посторонних глаз.

— Почему ты меня игнорируешь, милый? — Анна тянет к нему руки, и я сама не знаю, почему он ее игнорирует. Ни один мужчина перед такой бы не устоял. Клянусь, если бы Марк сейчас занялся с ней сексом прямо здесь в этом коридорчике, у меня бы не хватило совести его осудить. — Я же твоя жена, я хочу спать со своим мужем. Что здесь такого?

Она подходит ближе, обвивает его шею, льнет полуобнаженным телом. Мое сердце словно выкручивают, по капле выжимая кровь до сукровицы.

Марк замирает, а я только сейчас осознаю, что Анна права. Они все могут хоть сто раз называть его Мартином, но эти восемь лет Анна прожила с Марком. Он спал с ней, даже если сейчас по каким-то причинам этого не хочет. И ее мужем был не Мартин, а именно Марк. Мой Марк...

— Ань, прости, — Громов аккуратно расцепляет руки жены и снимает со своей шеи, — но я больше не буду спать с тобой. Дело не в тебе, поверь, дело...

— В ней, — зло обрывает его Анна, — все из-за нее, да? Я знала, я чувствовала. Ты запал на эту девку, дешевую шлюшку из рыбацкой деревенщины, которую случайно трахнул твой брат. Скажи, я права?

У меня дыхание сбивается. Ах ты шльондра! Слышал бы тебя сейчас мой папа! И мои дядьки родные и двоюродные. И мои братья двоюродные и троюродные. Про тетушек я молчу. Тебе бы быстро рассказали, кто из нас двоих девка!

Но в груди саднит, потому что она права, права! Для всего мира именно Анна законная жена, а я одноразовое увлечение Марка Громова, которого восемь лет назад собственная семья сознательно вычеркнула из списков живых. Какие у меня права?

— Не смей, — шипит Марк. Хватает Анну за кисти рук и с силой отталкивает к стене, — не смей так о ней говорить.

— А разве я не права? Твой брат никому о ней не сказал, значит брезговал! Зато ты готов подбирать за ним, — брызжет злостью Анна. — Ладно дети, их я еще готова терпеть. Все-таки они похожи на твоего брата, а значит на тебя. Но обязательно их держать в нашем доме? Почему ты не хочешь их отдать в школу-пансион, как предлагает твой отец?

— И думать об этом забудьте, — хрипло отвечает Марк, теперь в его голосе звучат стальные нотки, — я не позволю отобрать детей у матери и отдать на воспитание в интернат. Я сам буду их воспитывать.

— Ты? А как же Марат? Ты своим сыном не занимаешься, Марти! Как ты собрался воспитывать трех чужих мальчишек? Хочешь сказать, что ты...

— Да, Аня, — теперь голос Марка звучит удивительно спокойно, — ты правильно мыслишь. Я хочу с тобой развестись.

— Что ты такое говоришь, Марти? — Анна снова бросается Марку на шею. — У нас же семья! У нас сын, а ты просто слишком взвинчен из-за всех этих событий. Я люблю тебя, ты любишь меня, разве ты забыл, Марти, милый? Тебе нужно пройти терапию, и все станет как прежде. Давай поедем в клинику вместе! И мы можем попробовать ЭКО, ты же хочешь дочку? Я знаю, хочешь, и твой врач говорил, что можно попробовать. Ну Марти! Ты будешь любить своих девочек, вот увидишь!

С силой закусываю запястье, чтобы не вылететь из-за своего укрытия и не вцепиться в волосы этой наглой ушлой стерве.

Дочку? Она хочет родить Марку дочку? Да я этой курице все перья на заднице повыщипываю! Это я хотела дочку. Это мы с ней для Марка должны стать его девочками! Или с ними...

Я даже имя придумала, Моника. И Мелисса... На всякий случай, у нас же в роду близнецы, всех по двое. Бабушек двое, да я уже говорила... Но если Марку не понравится, можно Агния, Агнеша, я не против. Или пусть сам называет, но только не стоит вот так и не смотрит на эту стерву с тоской в глазах. Иначе у меня сердце сейчас выскочит через горло и запрыгает по полу. Пока не умрет...

Наконец Марк оживает. Встряхивает головой, словно наваждение прогоняет, и размыкает руки Анны.

— Нет, Ань, — говорит он тихо, — очнись, какая дочка? Ты же Марата грудью кормить отказалась, чтобы форму не испортить. Он у нас на искусственном кормлении был. И няни у него с самого рождения круглосуточно, между собой менялись, потому что ты не высыпалась.

— Конечно, милый, а как же иначе? — вспыхивает Анна. — Ты тогда был совсем не в себе, вспомни. Весь переломанный, после операций. После терапии. Ты нуждался во мне, я от тебя не отходила. А Маратик маленький был, он и не помнит, кто его нянчил. Зато теперь мы с ним везде...

Я прячусь обратно за угол, вжимаюсь спиной в стену и стискиваю кулаки, до крови впиваясь ногтями в ладони. Зачем я это слышу, зачем?...

— Я не был переломанный, Аня, что ты несешь? — морщится Марк. — И тебя не было рядом. Или ты решила, что я совсем ничего не помню?

Похоже, так и есть, потому что она запинается. Хочет еще что-то сказать, но Марк ее перебивает.

— Зачем тебе дочка, Аня? Ты же ее нянькам сдашь, как и Марата, чтобы она тебе не мешала.

— Марти, вот увидишь!..

— Я не хочу, Аня, разве ты еще не поняла? — голос Марка звучит негромко, но сухо и почти официально. — Я не хочу тебя и не хочу от тебя детей. Да, я бы хотел дочку. Наверное. Но мне уже заранее жаль этого ребенка, если ее матерью будешь ты.

— А кто? — Анна на глазах меняется и превращается в форменную фурию. — Эта рыбацкая шлю...

— Не смей, — она странно квакает и замолкает. Неужели он ее ударил? Нет, Марк бы не смог.

Выглядываю и прижимаю ладони к губам, чтобы не ахнуть. Марк держит ее одной рукой за шею, второй зажимает рот.

— Только посмей, — шипит он, — только посмей еще раз назвать Карину шлюхой. Я никогда не поднимал руку на женщину, но клянусь, я сумею заткнуть тебе рот. Забудь про детей от меня. Я тебя не люблю. И не любил никогда. Даже до свадьбы не любил, я нашел свою переписку с дедом. Я женился на тебе, потому что он так хотел. Не знаю, почему я тогда согласился, сейчас бы ни за что на это не пошел. Потому что я хочу жить с любимой женщиной. И чтобы дети у меня были от любимой женщины. Марку повезло больше, я уверен, он любил Карину.

— Так уж и полюбил за одну ночь! — сипит Анна. Марк отпустил ее, и теперь она держится за горло обеими руками.

— Каро лжет, не знаю почему, — неожиданно говорит Марк, и у меня на ногах поджимаются пальцы, — но это не была одна ночь. Не могла быть. У ее сыновей такая же эмблема, как на кулоне Марка. У них была тайная связь, о которой брат почему то умолчал. Но он ее любил, я знаю.

— Откуда? — насмешливо спрашивает Анна.

— Не знаю, — мотает головой Марк, — чувствую. Такую как она нельзя не любить.

— Только не говори, что ты собрался на ней жениться! — фыркает Анна, и голос ее тут же меняется. — Нет, Марти, ты что, приволок в наш дом свою любовницу?

— Прекрати, — голос Громова полон брезгливости, — что у тебя за способность макать в грязь все, к чему ты прикасаешься? Карина не моя любовница. Я хочу усыновить ее детей, Анна. Мне все равно, что они сыновья моего брата. С тех пор как я их увидел, у меня такое чувство, что это мои сыновья. И отбирать их у Каро я не позволю. Она прекрасная мать. Она их любит, заботится о них. Она делает им бутерброды и чай... Мне жаль нашего сына, Аня. У него никогда не было такой матери как Карина. И у него никакой отец. Я хочу исправить эту ошибку, я буду стараться и стану хорошим отцом, всем четверым. Но мужем твоим я больше не буду. Ты можешь оставаться в этой спальне, я ухожу во флигель. И завтра мои адвокаты начнут процедуру развода.

Марк разворачивается, я вижу его удаляющуюся спину. Тоже шикарную, рельефную, загорелую...

— А она? — кричит ему вслед Анна. — Ты на ней женишься?

— Тебя это уже не касается, — бросает Марк через плечо и уходит.

— Сука. Сука, сука! — Анна топает ногой и сжимает кулаки.

Согласна. Подписываюсь под каждым словом. Я примерно то же проговариваю про себя. Но уйти не могу, она меня точно увидит.

— Это я, — голос Анны все еще сиплый и нервозный. Выглядываю, у нее в руках телефон, — он ушел спать во флигель. Сказал, что разводится со мной. Хочет жениться на этой убогой и усыновить детей. Да! Сделай же что-нибудь! Как я могу успокоиться? Хорошо. Ладно. Давай в два часа на нашем месте. Ну подожди, я тебе устрою, — Анна покусывает губы, отнимая телефон от уха, и я понимаю, что последняя фраза адресована мне.

Она долго не уходит, словно чего-то ждет. И я жду, затаив дыхание. Как только уйдет, мне можно будет вернуться в свою комнату.

Наконец, еще раз ругнувшись, Анна возвращается в спальню. Только собираюсь уходить, как тут...

— Вам не говорили, что подслушивать нехорошо, мисс Ангелис? — звучит над ухом угрожающее, в локоть впиваются стальные клещи.

Вздрагиваю, медленно поворачиваюсь и обмираю, увидев хищную улыбку Марата Громова.