Глава 24

Карина

Моя собака!

Срываюсь с места, напрочь забыв о конспирации, и бегу на звук.

Перед глазами проносятся леденящие душу картины — Грома отравили, избили, вывезли и выбросили на трассе, чтобы его сбила машина.

В том, что Марат на это способен, нет ни грамма сомнения. Если он сыновей не пожалел, что ему моя собака?

Скулеж затихает, останавливаюсь, оглядываюсь по сторонам. До боли в глазах вглядываюсь в темноту, прислушиваюсь. Ни звука.

— Гром! — зову вполголоса и снова вслушиваюсь. — Громчик, ты где?

В ответ доносится жалобное поскуливание совсем не с той стороны, куда я иду. Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, и мне в лицо ударяет слепящий луч.

— Каро? Что ты здесь делаешь?

На этот раз врать не приходится.

— Ищу свою собаку. А ты? — про нападение тоже помню. Прикрываю рукой лицо и говорю недовольно: — Перестань светить мне прямо в лицо, Мартин! И сейчас же отвечай, где Гром?

— Извини, — Марк отводит фонарь, больше похожий на прожектор, — Гром в вольере. Я закрыл его на ночь, и когда уходил, он засыпал сытый и довольный. А сейчас похоже проснулся.

Бедный мой пес. Испытываю жгучий стыд за то, что доверилась Громову в таком деликатном дела.

— В вольере? Как можно было Грома запереть в вольере? — возмущенно взмахиваю руками. — Разве ты не видел его апартаменты в «Четырех колесах»? А если мы куда-то выезжаем с ночевкой, он спит в машине с открытыми окнами, для него там на заднем сиденье лежит плед. Теперь ясно, почему он скулит. Кто же закрывает такую собаку?

— Я боялся, чтобы он не убежал, — виновато отвечает Марк, и я решаю что с него хватит. В конце концов, я сама обязана была проконтролировать, куда определили на ночь членов всей моей семьи.

— Это еще мой папа не видел, — ворчу уже больше для порядка, — выписал бы нам всем за Грома...

— Тогда пойдем скорее, — Марк сворачивает в сторону и шагает по мощеной дорожке.

Хорошо когда с фонарем. Я вот куда ноги несли, туда и шла. Прямиком через газон.

— Он тебя тоже разбудил? — спрашивает Громов, ускоряя шаг. Я семеню за ним, стараясь не отставать.

— Да, — нагло вру, — мне не спалось. Открыла окно и услышала как он скулит.

— Лучше скажи, воет, — ворчит Марк, а Гром и в самом деле начинает протяжно подвывать. — Сейчас весь дом перебудит...

Внезапно он резко останавливается, и я врезаюсь прямо в его широкую спину.

— Погоди, Каро, а как ты из дома вышла? Дверь в дом была на замке, охранник проснулся и меня выпустил.

Втягиваю носом воздух. Спокойно, Карина, главное не спались!

— Я? Так через окно. Говорю же, душно стало, открыла, чтобы воздухом подышать, а тут Гром...

— Как через окно? Почему? — недоумевающе переспрашивает Марк. — Вот просто так взяла и вылезла в окно?

— Ну не просто... — отвечаю туманно, — у вас окна высоко, прыгать неудобно.

— А почему не через дверь?

— Так это сколько обходить! Я не привыкла к таким площадям, Мартин, у нас все проще. Ты сам видел. И особняк я не знаю, я и днем заблужусь, ночью тем более. А там же Гром! И окно мое как раз на эту сторону выходит. Ну что ты стоишь? Пойдем, а то он своим воем сейчас всех на ноги поднимет!

Марк медленно кивает, а я мысленно молюсь, чтобы он не вспомнил, что в моей комнате стоят москитные сетки. Следовательно в окно я могла бы разве что просочиться комаром. Или мошкой.

Впереди виднеется темное невысокое здание. Гром слышит наше приближение, потому что перестает выть и теперь обиженно повизгивает.

Марк открывает замок, я вбегаю в вольер, и мой пес бросается ко мне обниматься. На Марка подчеркнуто не смотрит.

— Гром, Громчик, прости, — глажу собаку, не давая себя облизать, чешу за ушами, — прости, мой хороший! Пойдем.

Беру за ошейник, вывожу из вольера.

— Гром, ты обиделся? — зовет сзади Марк. — Ну прости, я не хотел. Не подумал, что тебя можно в машине оставить.

Гром демонстративно отворачивается, не переставая благодарно бить меня хвостом по ногам.

— А смотри, что у меня есть, — Марк лезет в карман, и пес настороженно шевелит ушами, — печенье! Будешь?

Гром замирает, ведет носом, косится на Марка, умудряясь одновременно виновато поглядывать на меня. Громов подходит, протягивает на ладони печенье, и моя продажная собака с аппетитом его уплетает. Я только моргаю.

Пес чавкает, поднимает благодарную морду, и я со смехом наклоняюсь, чтобы потрепать собаку по холке.

— Сладкоежка ты, Громчик!

Внезапно Марк тянет носом и ошалело смотрит на пса:

— Гром, ты что, напился?

Застываю, до скрежета сцепляя зубы, и незаметно отодвигаюсь от Марка. А тот продолжает допытываться.

— Нет, ну правда же. Понюхай, Каро, от него виски несет как от портового грузчика! Гром, признавайся, где умудрился найти алкоголь?

— Что ты выдумал, Мартин? Какой алкоголь? — говорю с нервным смешком, а сама отступаю еще дальше, при этом незаметно стаскивая рубашку Нестора.

Как это Марк не уловил мужской запах? Ладно алкоголь, но пахнуть дорогим парфюмом наш Гром никак не может.

— Говорю, сама понюхай, — он наклоняется, обнюхивает собаку. Гром с укоризной смотрит то на него, то на свою хозяйку. Мысленно прошу у него прощения.

«Хороший, хороший Громчик! Прости, что я тебя так подставила. Но что я могла сказать? Нет, Мартин, это мы с моим дядей Христофором выпивали под беседкой у пруда?»

Быстро завязываю рубашку вокруг талии, срываю с растущего рядом кустарника лист и сую в рот.

— Тебе показалось, Мартин, — говорю, старательно разжевывая лист. — Я ничего не слышу.

— Думаешь? — Марк с сомнением разглядывает пса, а я убежденно киваю.

— Уверена. Ну подумай сам, где бы он его взял? Или твои охранники стали бы спаивать собаку?

— Нет, конечно, — Марк гладит Грома, тот неуверенно помахивает хвостом. — Ты права, Каро, мне показалось. Я теперь тоже ничего не слышу.

— Отлично! Предлагаю вернуться в дом, я умираю, хочу спать, — говорю чистую правду и первая иду к дому.

Охранник при виде меня делает круглые глаза, но потом они становятся еще круглее при виде его хозяина с собакой. Пока Марк отдает распоряжение постелить Громчику на пол мягкий плед, я всем желаю доброй ночи и отправляюсь в свою комнату.

Если сейчас кто-то планирует вывернуть из-за угла и помешать мне дойти до спальни, упасть на кровать и уснуть, ему лучше отказаться от своих планов, а то клянусь, этот кто-то очень сильно пожалеет.

***

Громов

Эта ночь выдалась чересчур насыщенной событиями, неудивительно, что вторую половину ночи я сплю как убитый. Просыпаюсь от слишком явного запаха псины и странного храпа, доносящегося с левой стороны.

Открываю глаза и обнаруживаю Грома, свернувшегося калачиком на второй половине кровати. Пес настороженно смотрит на меня полуприкрытыми глазами, и, поймав мой взгляд, несмело колотит хвостом по кровати.

— Эй, пес, откуда ты тут взялся? — спрашиваю изумленно, спросонья потирая лоб.

Не зря говорят, что собаки со временем становятся похожими на своих хозяев, Гром сейчас ведет себя в точности как Каро.

Несколько раз моргает, соображая как лучше поступить, затем смыкает глаза и начинает громко сопеть. Сажусь в кровати и смотрю на псину, такую же находчивую и хитрую как его хозяйка.

— Гром! — говорю, добавив строгости в голосе. — Перестань притворяться, я знаю, что ты не спишь. Сейчас же говори, что ты здесь делаешь?

Я и без него вижу, что дверь в мою комнату приоткрыта. Похоже, охранник уснул, Грому стало одиноко в просторном холле, и он отправился на поиски компании.

Почему выбрал меня, загадка. Не спальню Каро, не мальчиков, а именно мою. Или Каро закрылась на замок, и Гром, безрезультатно поскребшись к хозяйке, пришел искать утешения у меня?

А я не привык в собственном доме закрывать дверь спальни. Разве что в последнее время стал делать это из-за Анны...

— Значит так, собака, — говорю, потирая переносицу, — давай договоримся. Ты сейчас отправишься на улицу, как раз время завтрака. Вечером, так и быть, я тебя помою. В ванной и с шампунем — специальным, собачьим. Я куплю тебе специальную лежанку для собак и позволю спать в своей комнате. Или любой на выбор. Но только не на постели, договорились?

Гром вскакивает и бросается ко мне, шумно выражая свою любовь. Беспомощно барахтаюсь, стараясь увернуться от шершавого собачьего языка, но получается плохо. Гром умудряется облизать мне даже голову.

Кое-как отбиваюсь, встаю и выпускаю собаку на улицу. Сам иду в душ и, стоя под упругими струями, с изумлением обнаруживаю, что со позавчерашнего вечера в моей жизни произошло столько событий, которых в обычное время хватает на год.

Но больше потрясают изменения, происходящие внутри. Если раньше я чувствовал себя оболочкой, состоящей из отдельных фрагментов и обрывков, то теперь ощущения внутри намного полнее, значимее. Цельнее.

Не знаю, это заслуга Каро или наконец-то начала действовать терапия? Тот самый накопительный эффект, о котором твердит профессор, и который никак не проявлялся целых восемь лет...

Иду на террасу, где уже накрыт стол — мы в доме только обедаем, днем слишком жарко. Завтраки и ужины всегда проходят здесь.

За столом уже сидят родители, Анна и Марат.

— Сынок, садись скорее, мы тебя ждем, — зовет мама. У Анны обиженный вид, но ради родителей она нацепляет маску полного благополучия и тоже мне улыбается. Совершенно напрасно.

— А где Карина с детьми? — подхожу к столу, но не сажусь. Родители переглядываются.

— Она еще спит, — отец подчеркнуто не называет Каро по имени, — детьми занимается этот их жуткий бородатый дядька.

В душе поселяется непонятная тревога.

— Может, она заболела? Почему она спит. И почему ты здесь, мама, а детьми занимается дядька? Это же твои внуки! Или для тебя они тоже дети из рыбацкого поселка? — упираюсь руками в стол и смотрю в упор. — Скажи, мама, а если бы это были мои дети, ты бы так же к ним относилась?

Мать становится пунцового цвета, хлопает глазами, пытается возразить, но я уже разворачиваюсь и иду в дом. В груди клокочет злость на родителей — я прекрасно понимаю, почему они так поступили.

Каро была абсолютно права, когда не стала говорить о беременности. Это странное пренебрежительное отношение родителей к детям моего брата поражает. И бесит.

Если сравнивать наши семьи с Каро, то столько любви и тепла я мало где встречал. Если не сказать, нигде. Отец всегда был холодным, сдержанно выражал свои чувства даже по отношению к матери. А она всю жизнь смотрела на него с обожанием.

Мальчиков нахожу в их комнате, они мгновенно облепляют меня с зубными щетками в руках и желают доброго утра. Дядька Карины руководит водными процедурами, сама Каро сидит рядом, подпирая голову. Увидев ее, облегченно выдыхаю.

— Мать сказала, что ты еще спишь. Я переживал, чтобы ты не заболела.

Дядька Христофор бросает в мой адрес пытливый взгляд, но сразу же отворачивается. Небось побежит потом отчеты строчить брату Николаосу, ясно же для чего его сюда Ангелисы прислали. Следить за любимой дочкой и докладывать обстановку.

— Тихо, не кричи, — морщится Карина, прижимая ладони ко лбу, — у меня голова от твоего крика трещит.

— Может, тебе стоит принять лекарство? — с тревогой ее разглядываю. Очень странный вид, обычно такой у людей бывает с похмелья, но какое похмелье может быть у Каро? Она же вчера вместе со мной спасала Грома!

— Я уже дал ей лекарство, — отвечает вместо страдальчески скривившейся Каро Христофор, — скоро ее попустит. — Затем спохватывается: — Я хотел сказать, отпустит, конечно. Думаю, она переволновалась от встречи с вашими родителями, Мартин. У Каро нервный срыв.

Каро поднимает голову и одаривает дядюшку непонятным взглядом. Решаю сменить тему, пока не поздно и поворачиваюсь к Христофору.

— Вас ждут к завтраку, — говорю ему, — идите на террасу, там накрыт стол.

— И ее вот так оставлю? — кивком головы указывает Христофор на Каро, которая пристроила на коленях подушку и мирно сопит, обняв ее обеими руками.

Мы смотрим на нее вместе, потом встречаемся взглядами.

— Надо ее покормить и отправить отсыпаться, — говорю Христофору. Он утвердительно кивает, но следом обеспокоенно оглядывается на племянницу.

— Не думаю, что ей стоит сейчас садиться з общий стол. Ваши родители... — Ангелис неопределенно хмыкает, и мне становится мучительно стыдно за родителей.

— А знаете что, — осеняет меня, — я сейчас попрошу, чтобы нам накрыли здесь. У Каро в комнате есть широкий балкон, мы там позавтракаем, и она сразу ляжет спать. Как идея, парни?

— Отличная идея, Мартин! — одобрительно кивает Христофор, глядя как я поднимаю на руки подбежавшего Макара. Мир и Мэт с преданностью в глазах ждут своей очереди.

А и в самом деле, почему нет?