Глава 5

Карина

Паркую автомобиль у забора, выпускаю Грома из салона. Наклоняюсь к собаке и шепчу почти в самое ухо:

— Гром, хромать! — поглаживаю пса и мысленно прошу у него прощения.

Гром порядочная и честная собака. В отличие от немалой части знакомого мне человечества очень совестливая. Он терпеть не может обманывать, тем более Андроника.

Здесь я с Громом солидарна, я тоже не люблю ложь. Но когда вокруг меня подобно брюссельским кружевам затейливо плетутся интриги и заговоры, этого я не люблю еще больше.

Гром поднимает влажные, полные скорби глаза, и тяжело, совсем по-человечески вздыхает. Подгибает переднюю лапу, делает шаг и припадает на нее, мордой почти касаясь земли.

Хромать Грома научили дети, когда им было по четыре года. Мой бизнес только начал развиваться. Как-то раз я пожаловалась по телефону подруге, как боюсь прогореть и лишиться вложенных денег не зная, что они меня слышат.

— По миру пойду, — сказала я, и мои сыновья поняли по-своему. Решили, что я потратила последние наши деньги.

Они начали втайне готовиться ходить на заработки по городам и селам. Танцевать зейбекико* и сиртаки* мальчиков научили в поселке лишь только они смогли держаться на ногах без ходунков. Мир внес предположение, что собака, собирающая деньги, вызовет больше отклика у сердобольных граждан, чем простая картонная коробка. А Мак заметил, что неплохо было бы, если бы собака прихрамывала. Так сказать, для усиления образа.

Парни взялись дрессировать Грома, и когда на дне рождения тетушки Николетты их попросили станцевать, пес стащил у папы панамку и, припадая на переднюю лапу, пошел обходить гостей. Иногда он путал лапы, иногда хромал сразу на обе, но не забывал подойти к каждому гостю и толкнуть его лбом.

Надо ли говорить, какой это вызвало ажиотаж. Особенно у меня, когда мальчики дома признались, что послужило причиной.

С тех пор я в присутствии детей тщательно слежу за своими словами, а Гром помимо «лежать», «голос» и «фу» блестяще выполняет команду «хромать».

Стучу в окно, Андроник вырастает из низкого дверного проема.

— Калиспера, кирие, — я ему рада абсолютно искренне. В последний раз мы виделись недели две назад.

— Калиспера, Каро, — кивает Андроник, — какими судьбами?

— Гром хромает, посмотрите собаку, кирие?

— Отчего ж не посмотреть? — Андроник широко распахивает дверь. Гром понуро хромает в дом, пряча глаза от кирие, а тот почему-то смотрит на меня.

Я помогаю псу взобраться на стол. Гром ложится и отворачивает от меня морду. Вздыхаю, представив, как долго и нудно придется извиняться, наш пес чересчур ранимый и обидчивый.

— Еврипид говорил, у вас помощник новый объявился, — говорю как бы между прочим, пока Андроник своими огромными ручищами прощупывает собачью лапу.

— Объявился, — кивает Андроник. С крыльца доносятся быстрые шаги, скрип калитки и шорох велосипедных шин. Кирие смотрит на окно и продолжает: — Святой человек.

— Еврипид говорил, он вам травки новые привез лечебные, — пробую вытянуть из Андроника хоть что-то, но тот сегодня особенно немногословен.

— Привез. С Тибета, — неопределенно машет рукой.

— С Тибета? Надо же, куда его занесло, — изо всех сил стараюсь оставаться серьезной.

— Говорит, у тибетских монахов жил. Они его всему и научили.

— И что там такого есть на Тибете, чего у нас нет?

— На Тибете? А холера его знает.

Ну невозможно так разговаривать!

— И где же он? Интересно посмотреть.

— А что на него смотреть? — пожимает плечами Андроник. — Такой же как и все. Руки-ноги, голова. Главное же, что в голове. А это ты как увидишь? Никак.

Он сам спрашивает, сам отвечает. Терпеливо жду, хотя саму так и подмывает метнуться за ворота.

— Поговорить тоже интересно. Познакомите со святым человеком? — поглаживаю задремавшего Грома. Андроник показывает на окно.

— Так уехал он. На рыбалку укатил, на острова. Собирался завтра с утра, а тут ни с того ни с сего как подскочит, схватил велосипед и только его и видели.

Это потому что меня узнал? А вот это надо выяснить.

— Мы с ним новый бизнес планируем, — неожиданно расщедривается на информацию Андроник, — будем туристов на рыбалку возить.

— Еврипид говорил, — киваю, — хорошее дело. Думаю, пойдет.

— Еще как пойдет, — отвечает кирие и сразу без перехода: — Забирай свою собаку, Каро, он здоров как бык.

— Спасибо! Гром, в машину, — пес слетает со стола и выбегает из дома. Мы одновременно впрыгиваем на передние сиденья, и я на полную выжимаю газ.

Автомобиль подскакивает и срывается с места. Уже темнеет, могу позволить себе не прятаться. Включаю мощные как прожекторы фары и лечу по трассе, выглядывая одинокого велосипедиста.

Догоняю его буквально минут через десять. Пристраиваюсь в хвост и поджимаю. Святой человек в надвинутом на лоб капюшоне так усердно крутит педали, что я всерьез начинаю опасаться, как бы он не преодолел гравитацию и не взмыл в стремительно темнеющее небо.

Но велосипедист внезапно сворачивает с дороги в лес на узкую тропинку, петляющую между деревьями. Мой автомобиль там точно не пройдет.

Я знаю куда ведет эта тропинка и знаю еще одну дорогу, пошире. Гром нетерпеливо топчется лапами по сиденью.

— Прыгай вниз, — говорю собаке, — мы сейчас с тобой немного полетаем.

Выжимаю педаль газа и набираю скорость, моя машина способна развивать больше трехсот километров в час. Именно ее неуклюжесть позволяет устойчиво держаться на дороге. Но привлекать внимание полиции не хочется, поэтому ограничиваюсь двумя сотнями.

Сворачиваю на проселочную дорогу и сбрасываю скорость. Здесь не полетаешь, зато у меня уже есть фора во времени.

На берег залива выскакиваю как раз в момент, когда от берега отчаливает катер, груженый велосипедом. Давлю на газ и на всех парах влетаю в воду под протяжный вой Грома. Наш пес боится плавать в автомобиле, он до жути консервативен.

— Не бойся, — успокаивающе глажу собаку, когда включается винт, — иногда приходится ломать шаблоны.

На воде мой автомобиль уже не гоночный болид, а обычное плавсредство, поэтому катер причаливает к острову первым. Но мы с Громом не отстаем. Амфибия выезжает на берег, обдавая ученика тибетских монахов фонтаном брызг, и перегораживает дорогу.

— Калиспера, Немо Капитан, — говорю, распахивая дверцу.

Мужчина медленно выпрямляется и снимает капюшон.

— Здравствуй, Каро. Похоже, девочка выросла.

***

Громов

Я уже давно не просыпаюсь. Я выныриваю, меня выбрасывает из забытья в реальность, и я как выброшенная на берег рыба задыхаюсь и хватаю ртом воздух. Сегодняшнее утро не исключение.

Некоторое время лежу на спине, пытаясь унять сердцебиение. Слышу шевеление рядом и вскидываюсь, но увидев, что это всего лишь Анна, обессиленно падаю обратно. Жаль, не хотелось ее будить.

Но я разбудил. Она склоняется надо мной, осторожно отводит со лба слипшиеся от пота пряди. Осторожно, потому что я не люблю, чтобы меня касались, и жена это знает.

— Марти, дорогой, тебе снова снились твои кошмарные сны? — протяжно выговаривает она своим низким голосом, который звучит довольно сексуально, но сейчас у меня вызывает лишь глухое раздражение.

— Оставь, Ань, — перехватываю ее руку и отвожу в сторону.

— Мартин, я беспокоюсь! — она повышает тон, но поймав мой неподвижный взгляд, тушуется. — Ты стал таким дерганым, милый. Может, тебе стоит в этот раз раньше поехать на терапию?

Хочется материться, но я сдерживаюсь. Она моя жена, и она как будто в самом деле беспокоится...

— Может и стоит.

Поднимаюсь с кровати и, стараясь не замечать как жадно жена смотрит на мой стояк, иду в душ. Аня права, я становлюсь невыносимым. После терапии я обычно стабилизируюсь. Я лучше сплю, меня не так часто тревожат перепады настроения, исчезают видения. А главное, сны.

Я слышал, люди любят, когда им снятся сны. Яркие, насыщенные, цветные. Для меня сны это пытка. Мне почти всегда снятся или гонки, или авария.

Большинство моих снов наполнены ревом моторов и вихрем скорости. Я чувствую адреналин в каждом вираже, скорость поглощает словно черная дыра. С трибун доносятся крики «Марк! Сделай их! Покажи класс!», потому что в глазах окружающих я Марк.

А иногда мои сны — это звуки столкновения, рев мотора, крики. Я снова оказываюсь на трассе в тот роковой миг, когда погиб мой брат. Каждый раз в одном и том же моменте, словно вокруг меня замкнулась временная петля. В ушах звучит душераздирающий крик «Мартин! Марти!», но ощущения такие, словно это кричу я.

В моем сознании переплетаются два мира, в голове постоянно течет странный поток мыслей. Не понимаю, как это связано с братом, но мои сны кажутся отголосками чего-то утраченного.

Утром мне остаются только обрывочные воспоминания и странное чувство, что я упускаю что-то важное. Эта пустота внутри словно отсутствие части меня, которую я потерял. Я пытаюсь понять, каким образом они связаны, но чем больше копаю, тем меньше что-то понимаю.

После душа возвращаюсь в комнату, Анны уже нет, ушла к себе. Странно что она вообще сегодня спала у меня, возможно, я в самом деле в последнее время веду себя неадекватно.

Даю твердое слово связаться с профессором, прохожу в гардеробную и выдвигаю ящик с галстуками. Там лежит фото моего брата, сделанное незадолго до его гибели. Он стоит возле гоночного болида со шлемом в одной руке, вторая поднята в приветственном жесте на фоне болельщиков.

В ушах нарастает шум восторженных трибун, и я трясу головой, чтобы избавиться от воображаемых звуков.

Ставлю фото перед собой, упираюсь руками в витрину и смотрю в зеркало. Марк улыбается в объектив широко и открыто, он еще не знает, что меньше чем через месяц его не станет.

Вглядываюсь в лицо в зеркале. Перевожу взгляд на фото. Если сделать скидку на разницу в восемь лет, то нас не отличить. Слишком пугающее сходство.

Мы и были похожи, во всем. Даже татуировками. Нас называли не братьями, а клонами. Клоны Громовы, Мартин и Марк.

Пробую улыбнуться, уголки губ кривовато ползут вверх — это не улыбка, больше похоже на оскал. Хищный, звериный. И все же, не могу отделаться от ощущения, что там на фото я.

Нет, не я. Не я. Ударяю кулаком об зеркало, попадая точно в собственное лицо. Это лицо принадлежит Мартину, Мартину, черт возьми, а не Марку. Марка больше нет.

Почему тогда мне кажется, будто я вторгся в его мир и каждую ночь живу его жизнью? Я не знаю, как разрешить этот парадокс, но ночные гонки продолжают мучить мою душу, будто внутри меня горит адово пламя.

Каждую ночь я проживаю жизнь своего брата, словно зацепившись за его тень. А наутро просыпаюсь, дрожащий от кошмаров, полностью дезориентированный, не разбирая где заканчивается сон и где начинается реальность.

Личная идентичность растворяется в этом кошмарном плетении. Чувствую себя пленником собственного подсознания, пытающегося разгадать смысл этих похожих на пытку воспоминаний.

Психолог говорит, это так работает чувство вины за то, что я жив, а Марк нет. Каждый раз во время очередной терапии мы пытаемся разрушить этот ментальный лабиринт. Но ничего не меняется.

Облегчение приходит на короткое время, совсем ненадолго, а потом снова все возвращается на свои места.

Чувство вины вновь окутывает черным туманом, напоминая о том, что я остался жив, а Марк мертв. Над моей душой словно навис морок, и я обречен на вечное наказание за свою живучесть.

Иногда я уверен, что Марк занял мой мозг и ненавидит меня за каждый оборот колеса, за каждую ночную победу на трассе. И в эти моменты я тоже ненавижу его всеми фибрами души.

***

— Привет, сын, ты уже позавтракал? — обращаюсь к Марату, который сидит за столом на террасе, развернувшись вполоборота.

— Привет, пап. Позавтракал, — рассеянно отвечает сын, сосредоточенно печатая в телефоне.

— Я распоряжусь, чтобы тебе принесли завтрак, — Анна скользит по мне сдержанным взглядом. — Маратик уже поел, а я жду тебя.

— Хорошо, благодарю, — сажусь напротив и пока несут завтрак, рассматриваю своего семилетнего сына.

Он непохож ни на меня, ни на Анну, наш Марат до мозга костей Громов. Он вылитый отец, Анна потому и предложила назвать парня Маратом. Если внук одно лицо с дедом, то как его еще назвать, если не именем деда?

Мы с Марком пошли в Бронских, в мать и ее отца, нашего деда Бронского. Только глаза синие, как у всех Громовых.

Разумеется, на мое отношение к сыну это никак не влияет. У нас с ним сложились крепкие приятельские отношения, что меня полностью устраивает. Зато с дедом у Марата полное взаимопонимание, так вышло, что пока я проходил реабилитационную терапию, мальчишкой занимался отец. Глупо сейчас начинать ревновать сына к деду.

— Звонил Марат, он заедет за нами, — заговаривает Анна. — Ты же не против, если мы проедемся по магазинам? Или может ты к нам присоединишься?

— Не против, поезжайте, — качаю головой. — Какой от меня толк?

Анна возражает, но только для вежливости. От меня в самом деле мало пользы. За руль я не сажусь, таскаться по магазинам мне скучно.

— Да не надо, мам, лучше мы с Маратом поедем, — не отрываясь от экрана телефона говорит сын. Отец против, чтобы его называли дедом, поэтому он для внука с самого его младенчества просто Марат.

Смотрю на сына и зачем-то пытаюсь разглядеть в нем частичку себя, но ничего не вижу. Не мое лицо, не моя улыбка. Странно, что я сейчас об этом думаю, раньше меня это не волновало.

Хотя ничего странного. Я знаю, кто в этом виноват — забавная троица ангелочков с их острой на язычок мамашей.

Наверное, должно быть приятно, когда чужие дети похожи на тебя? Мне вот не очень. И пусть их отцом хоть трижды будет неизвестный мне Епифаний, я понимаю, что хочу их еще раз увидеть. Всех четверых.

У меня есть прекрасный повод — два неврученных кубка. Так может сегодня и съездить? Черт, почему я вчера вечером на включил на телефоне будильник? Уже бы мог час как быть в дороге...

— Марат! — мои размышления прерывает радостный выкрик сына. Он срывается с места и бежит к деду.

Прыгает ему на шею, тот поднимает его на руки и подбрасывает вверх. Отец в свои годы в прекрасной спортивной форме, он сильный и спортивный. Семилетний мальчишка в его руках чувствует себя уверенно и защищенно.

Появляется несмелая мысль, что мне в голову не приходило подбрасывать так Марата, а он никогда так не бежал мне навстречу.

Появляется и исчезает. Отодвигаю стул и встаю отцу навстречу.

— Здравствуй, сын, — он подходит и сдержано протягивает руку.

— Здравствуй, отец, — так же сдержано пожимаю ее в ответ.

У нас Громовых такие отношения в семье между родителями и детьми. Сдержанные. Никаких объятий, никаких ненужных нежностей и разговоров по душам. Внезапно приходит мысль, что ни отцу, ни матери не пришло бы в голову кормить нас с Марком в дороге чаем из термоса и бутербродами.

И это, наверное, тоже одна из особенностей семьи Громовых.

Сдержанность и отстраненность. И моя собственная семья полностью ей соответствует.

* Популярные греческие танцы