Глава 8

Громов

— А ты разве не едешь, сынок? — слышу негромкий ласковый голос, ощущаю на плече легкое прикосновение.

Оборачиваюсь. Мама. Она как всегда появляется бесшумно.

Молча качаю головой, и мы с ней вдвоем смотрим как отец с моим сыном на руках прямиком через газон идет к машине.

— Снова с отцом поругались? — спрашивает она сочувствующе. Неопределенно пожимаю плечами. —Ты поэтому с ними не поехал?

Продолжаем смотреть как отец устраивает Марата на заднем сиденье, ждет пока наперед сядет Анна, и сам усаживается за руль.

— Что мне там делать? — снова передергиваю плечами.

— Это твоя семья, сынок. Это ты их возить должен, а не Марат — ее голос звучит по-прежнему мягко, но теперь мне в нем слышатся нотки ревности.

— Ты прекрасно знаешь, что я не вожу, — говорю равнодушно.

— Ты мог бы взять водителя, — мать замолкает, но ненадолго. Садится рядом и спрашивает безо всякого перехода: — Сынок, скажи, что у вас с Анной?

— То же что и было, — отвечаю неопределенно, — ничего нового. А почему ты спрашиваешь?

— Видишь ли, — она придвигается ближе, — мне в последнее время кажется, что ты совсем их забросил. Отец чувствует вину за тебя и пытается компенсировать твоей жене и сыну отсутствие твоего внимания.

— И что? — я искренне не понимаю, к чему она клонит. — Марат его внук, это логично, что отец уделяет ему время. Вспомни как наш дед старался урвать для нас с братом хотя бы по часу каждый день. Отца мы не видели неделями.

— Да, это правда, папа вас очень любил, — она чуть смягчается, — и вечно шпынял Марата за то, что тот сутками пропадает на работе. А он все доказать пытался, костьми ложился, чтобы показать, что папа напрасно его недооценивает. Но, понимаешь, сынок, — ее голос вновь звучит напряженно, — меня беспокоят не ваши с отцом отношения, меня больше беспокоят твои отношения с женой.

— С Анной? — переспрашиваю.

— А разве у тебя есть кто-то еще? — удивляется мама. И я притормаживаю.

В самом деле. Разве у меня есть кто-то еще?

— Да нет. Нет, мама, конечно же нет, — говорю, а в груди неожиданно начинает саднить.

Не знаю почему, не могу объяснить. Но такое чувство, как будто я прямо сейчас совершаю что-то грязное, низкое. Как будто я прямо сейчас предаю...

Кого? Господи...

Сдавливаю виски, упираюсь локтями в стол.

— Что с тобой, сынок? — мать с тревогой наклоняется надо мной.

— Скажи это ты мне, мама, — вырывается непроизвольно, — скажи, что со мной. Что не так. И почему...

— Сынок, — в голосе матери появляются слезы, — мой бедный сынок. Расскажи, что тебя мучает?

— Зачем? — Закрываю лицо руками. — Что это изменит?

— Я твоя мама, — она осторожно проводит рукой по моей голове, гладит плечо, — ты со мной всем можешь поделиться. Что творится в твоей семье, мальчик мой?

— В семье? — повторяю отрешенно, — В какой семье, мам? Разве она у меня есть?

— Что ты такое говоришь? — всплескивает она руками. — Конечно, есть. Мы с папой, твоя жена и Маратик...

— Семья это дом, мама! Крепость. А у меня совсем не так. Вы с папой отдельно, а Анна с Маратом они... — замолкаю, подбирая слова, и замечаю, что у матери перехватило дух. — Они семья, в которой я совсем себя не чувствую. В которой мне хорошо только после терапии. И это не их вина, а моя. Только моя.

На ум снова приходит взбалмошная Карина Ангелис, которая кормит своих ангелочков бутербродами. Почему каждый раз при слове «семья» мне теперь все время на ум приходит именно она?

Хотя насчет ангелочков я бы поспорил, эти трое мальчишек настоящие чертенята. И самой госпоже Ангелис, если честно, больше подошло бы имя мисс Чертовка.

— Не молчи, сынок, ответь, — слышу умоляющий голос.

— Я не люблю, Анну, мама. И не хочу. Никогда не хотел, — сдаюсь и говорю как есть. — Что касается сына... С каждым днем я осознаю, что между нами нет той связи, которая должна быть между отцом и сыном.

— Как ты можешь даже думать о таком, сынок? — мать охает и закрывает ладонью рот.

— Я говорю правду. Пока я убеждаю себя, уговариваю, через какое-то время сам начинаю верить, что у нас все хорошо. Что у нас с Анной крепкая семья. Но проходит время, и иллюзия семьи исчезает. Мои уверенности рушатся как песчаный замок. Я стараюсь ухватиться за воображаемое семейное счастье, но у меня ничего не выходит. Оно как будто ускользает от меня, это счастье. Или его иллюзия. Мам, ты чего? — замечаю влажные дорожки на ее щеках и вскакиваю. — Почему ты плачешь?

— Ох, сынок, бедный мой сынок, — причитает она, уронив лицо в ладони, — за что нам все это?

— Прекращай лить слезы, — беру ее за руки, заглядываю в лицо. — Или есть еще что-то?

Судя по тому, как мать прячет глаза, я угадал. Что-то явно есть.

— Я боюсь, сынок, — она шепчет, не переставая плакать — Мне кажется, твоя Анна неравнодушна к Марату.

— Чего? — а вот тут мать меня удивила. Смогла, как говорится. — Что ты придумываешь?

— Нет, сынок, не придумываю, — она смотрит на меня, и я поражаюсь, когда вижу, какой огонь бушует внутри. — То, что Марат возится с Маратиком, это правильно. Это нормально. Но то, что он таскается с Анной по салонам и магазинам, не представляешь как меня волнует...

— Это еще что за бред? Зачем отцу ездить с Анной по магазинам? — спрашиваю недоверчиво, и тут меня озаряет, я даже вскакиваю. — Погоди, мам, ты что, ревнуешь отца к моей жене?

— Я не ревную, ну что ты! — глаза у матери непривычно бегают. Она никогда не умела толком врать. — Я просто волнуюсь, чтобы между тобой и твоей женой не возникло недопонимания. Если ты дашь понять Анне, что она тебя не интересует, кто помешает ей попытаться устроить свою жизнь так, чтобы... эм... остаться в семье?

— Не неси ерунды, мам, — морщусь я. — Анна может пытаться и пробовать все, что ей вздумается. Кто тебе сказал, что отец на это поведется?

Мать смотрит на меня с жалостью. Протягивает руку и ерошит макушку.

— Ты же сам мужчина, Марти. Разве ты сам не знаешь, как бывает?

— Ты не доверяешь отцу?

Она вздыхает, отводит глаза.

— Мне было бы спокойнее, если бы у вас с женой все наладилось. И с отцом тоже. Он в последнее время как спичка, чуть что, вспыхивает за секунду.

— Я отстранил его от работы компании, — говорю как можно более холоднее. Все равно она узнает. — Так что вряд ли в ближайшее время наши отношения можно будет назвать безоблачными.

Мать застывает в недоумении, прижав руки к груди. И тут же бросается ко мне, хватая за руку.

— Как отстранил? Зачем, сынок? Почему? Что ты наделал? Он же теперь не успокоится. Ах, Марти, как ты мог так поступить с отцом? Разве он это заслужил? Он так наделся на тебя, а ты...

И меня накрывает.

— Ну прости, мама, — едва сдерживаю гнев, сжимая руками спинку стула, — прости, что не оправдал ваши с отцом надежды. Что не так живу как хочется вам. Не люблю Анну, не занимаюсь сыном, не ценю отца. Мне так жаль вас, правда, мама. И жаль, что тогда в аварии выжил не тот сын.

— Сынок! — мать ахает и прижимает ладони к лицу. — Как ты можешь так говорить?

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но она бросается следом и хватает за руки.

— Не смей, слышишь? Никогда не говори мне такое, — она почти шепчет, но так яростно, что у меня по позвоночнику идет дрожь. — Не смей говорить, что я желала твоей смерти!

Смотрю на ее бледное лицо, перекошенные губы, заплаканные глаза. Раскаяние накатывает такой же мощной волной, как перед этим захлестывала ярость.

Я нестабилен. Я срочно должен пройти терапию, иначе разрушу остатки того, что у меня есть. Я только что обидел самое близкое и родное существо.

— Прости, мам, — шагаю ей навстречу и протягиваю руки, — ты права, я не думал, что говорил. Я не хотел тебя обидеть.

Она обнимает меня в ответ, прячет лицо на моей груди. Осторожно гладит спину и затылок.

— Вы мне оба дороги, мальчик мой, слышишь? Оба.

— Конечно, мама, — послушно соглашаюсь, наклоняя голову ниже.

— Мой сынок. Бедный мой сынок, — повторяет мать шепотом, и я чувствую себя полностью выжатым.

Ненавижу, терпеть не могу, когда меня жалеют. Но у меня просто не хватает духу ее оттолкнуть.

***

Трасса широкой лентой стелется под колесами автомобиля. Я сижу на заднем сиденье и безучастно смотрю в окно. У меня всегда так. После всплеска, если не сказать, взрыва эмоций наступает откат.

Сначала меня разозлил отец, потом мать подбросила поленьев в топку. Ясно, что ее подозрения беспочвенны и основаны на банальном умении женщин раздуть из мухи слона. В отце я уверен, а в Анне...

Здесь сложно утверждать однозначно. И на этом моменте моя совесть начинает несмело ворочаться, просыпаясь и поднимая голову.

Тут мне крыть нечем, мама права. Я непозволительно мало времени уделяю и жене, и сыну, а моя жена молодая здоровая женщина. И безумно привлекательная.

Вчера вечером Анна буквально вломилась ко мне с требованием исполнить супружеский долг. Сбросила шелковый халат, под которым оказался лишь пояс с чулками, потерлась об мой пах, расстегнула ширинку.

Я наблюдал за ней с чисто академическим интересом. За собой, кстати, тоже. Раньше этого в принципе было достаточно, чтобы я ее захотел, а сейчас не испытал ничего кроме отвращения.

Это оказалось для меня намного большим потрясением, чем для Анны мой категорический отказ. И выпроваживание за дверь.

Я не зверь, прежде накинул халат на обнаженное тело и поясом перевязал. А затем всю ночь видел эротические сны с Чертовкой Каро в главной роли.

Даже сейчас стоить вспомнить о ней, губы сами собой тянутся в улыбке. Когда эта девушка мне снится, я вижу не только ее глаза и улыбка. Сквозь пелену снов накатывают неясные ощущения, словно за этим что-то прячется. Что-то скрывается неуловимое и ускользающее.

Эти ощущения точно такие же, как после кошмаров с гонками и аварией. И если им я могу найти логическое объяснение, то почему я так реагирую на Каро, для меня загадка. Тайна.

Может ли эта тайна хранить в себе ответы на все мои сомнения?

Не знаю. Одно знаю точно, я хочу ее видеть. Ее и этих синеглазых юрких чертенят. Поэтому я и кружу сейчас по горному серпантину, время от времени сверяясь с навигатором, закрепленным на торпеде перед водителем. Адрес я забил в него собственноручно.

Я за руль не сажусь уже восемь лет. Хотя иногда хочется так сильно, что кожа на ладонях буквально горит. Но мозг отвергает даже слабый намек на желание занять водительское сиденье.

Мне сказали, я хорошо водил. Не летал безбашенно как Марк, был дисциплинированным и аккуратным водителем. И это не спасло нас с Марком от удара об дерево.

Если бы он был за рулем, точно справился бы. Он же профессионал, он и не из таких виражей выходил. Отец тоже так считает, я случайно услышал, как он говорил кому-то по телефону.

Мысли снова возвращаются к отцу.

Я убежден в своей правоте. Это решение пришло ко мне во «всплывающем окне». Так я называю странное явление, которое выдает мой мозг. Это когда из глубине сознания всплывают целые фразы и предложения, точно как солнце встает над горизонтом.

Я никому об этом еще не говорил, даже психиатру. Там могут быть цифры, обрывочные слова, даже эмоции.

Проявилась эта моя способность довольно случайно. Я присутствовал на совещании — просто мелькал, как живой портрет руководителя. Председательствовал отец, дебаты проходили на повышенных тонах.

Я следил за цифрами, который называл докладчик, и ловил себя на том, что мысленно проверяю расчеты. Складываю, умножаю, делю. Шестизначные числа. И когда докладчик назвал итоговую сумму, я его перебил.

— Прошу прощения, господа, в расчеты закралась ошибка. Здесь должна быть другая сумма, — и повернулся к финансовому отделу. Прикрыл глаза и увидел всплывающие в голове буквы.

Надо было видеть очумевшие лица докладчика и главного финансиста. А финт с «всплывающим окном» повторился на следующий день. Только на этот раз там появился вариант решения проблемы, который оказался самым успешным из всех.

Я озвучил это предложение, отец принял в штыки, но маркетологи одобрили. После совещания все разошлись по рабочим местам, в кабинете остался отец.

— Марти, сынок. Ты что творишь? — он навис над столом напротив, упираясь в столешницу. — Откуда эти больные фантазии?

— Не фантазии, папа. Решения, — ответил я спокойно.

— Что это значит? — проревел отец.

— То, что ты подумал. Все вокруг твердят о моей гениальности. Я подозреваю, что это она и есть. Но провалы в памяти не дают ей раскрыться по полной. Я принял решение, пап, — я встал и сказал тоном, не допускающим возражений, — я не могу ничего вспомнить, зато я могу научиться заново.

И поступил в тот же университет, который закончил.

Навигатор показывает поворот, я поднимаю голову и леденею. Узнаю места. Восемь лет прошло, а до сих пор кровь стынет в жилах.

Я приезжал сюда. Каялся. Просил. Умолял. Проклинал. И снова молился. Мне казалось, дух моего брата здесь, он слышит меня. Но это только казалось.

— Притормози, — прошу водителя, — здесь сейчас будет скала, за ней камень, возле которого можно развернуться. Мне нужно выйти.

— Может не надо, Мартин Маратович? — хмурится водитель. — В прошлый раз вы два дня отходили.

— Останови, — прошу. И он останавливается.

Знаю, мое стояние на самом краю ничего не изменит. Прошло восемь лет, а море все так же плещется внизу под ногами. Солнце все так же светит с неба, и даже кривое дерево, о которое мы ударились с Марком, продолжает расти.

Водитель был прав, не надо было останавливаться. Быстрым шагом пересекаю трассу и забираюсь в автомобиль. Навигатор говорит о том, что до заправки «Четыре колеса» осталось совсем немного. И я ловлю себя на том, что волнуюсь. Как будто я не кубки везу, а еду на свидание.