Глава 9

Карина

«Я раскусила ваш подлый план, Нестор! С вашей стороны было слишком низко манипулировать мной и моими чувствами. Я отказываюсь играть в эти грязные игры. Благослови вас Бог».

Нет, последняя фраза здесь вообще не свистит. Да и как она может свистеть, если я фактически его посылаю? Еще и Господа приплетаю. И благословлять я его не хочу, вот еще.

Может так?

«Я отказываюсь играть в эти грязные игры. Желаю удачи».

Нет, удачи я ему желать тоже не хочу. Он мною манипулирует, а я ему удачи желаю? Не дождется!

Надо так.

«Я отказываюсь играть в эти грязные игры. Умрите с миром».

Вот так хорошо. Коротко и по делу.

Я сижу на террасе, ем персик и готовлю разгромную ответную речь Колесникову. Нестор не на шутку меня разозлил, и я перебираю варианты, как бы так ему ответить, чтобы это звучало достаточно сокрушительно, а главное, доходчиво.

Но неожиданно из анабиоза выходит моя совесть. Как бы я ни сердилась на Нестора, он поделился со мной наследством Бронского. А ведь мог ничего не отдавать.

Дед Бронский оставил на тайных счетах резервный запас и поручил Колесникову следить за безопасностью внуков. Наш Немо Капитан мог преспокойно оставить все деньги себе и мирно дожидаться старости где-нибудь на островах в окружении полуобнаженных девиц.

Вместо этого благородный Капитан отвалил нам с детьми немало денег, семь лет таскался по Тибету, прикидываясь бомжом. Теперь вот прибился к Андронику, изображает старца-знахаря.

Как бы его за мошенничество не посадили, этого святого человека.

Гром тычется мне в руку мокрым носом, и я окончательно терплю поражение в поединке с совестью.

Ладно. Скажу ему: «Я отказываюсь играть в эти грязные игры, Нестор. Идите с Богом».

Главное не перепутать, с кем или куда. Это лишнее, мы все взрослые люди.

Я очень зла на Нестора. Сначала я ему поверила и даже усомнилась в себе. Решила, что обозналась, перепутала братьев, и на гонках был Мартин, а не Марк. Что мы с Марком восемь лет назад ошиблись, приняли Мартина за мертвеца. И теперь он как Кентервильское привидение является время от времени, чтобы свести с ума собственного брата-клона.

Вот что за бред вы только что прочитали, не знаете? А я в этот бред даже поверила. Повелась как овечка на охапку свежескошенной травы.

Ну и кто после всего этого Нестор Колесников? Если выражаться прилично, то манипулятор и бесчестный человек. А если неприлично, лучше попросить Янниса с Менелаем, у них запас богатый.

И он еще предлагал впутать туда детей! Да ни за что я не позволю своим детям ступить на порог этого гадючьего гнезда.

— Ты видел настолько беспардонного наглеца, Громчик? — возмущенно спрашиваю у собаки.

Пес переминается с лапы на лапу и негромко подвывает. Сочувствует от всей своей собачьей души.

— Спасибо, дорогой, — тяжело вздыхаю и чешу собаку за ухом, — ты один меня понимаешь.

Внезапно Гром срывается с места и со всех лап мчится к воротам. Оттуда доносится шум двигателя, и я иду следом, чтобы посмотреть, кого это к нам принесло в такую жару. И кого полетел встречать Гром.

Обычно он ленится, максимум может приоткрыть один глаз, и то, если кто-то из нас маячит на горизонте. Гром любит прихвастнуть, что у него все под контролем.

Если никто не видит, он и не шевельнется.

Во двор въезжает роскошный внедорожник, его глянцевые бока ярко сверкают на солнце. К нам сюда редко такие заглядывают.

В прошлом месяце, правда, была одна семейная пара с тремя девочками, они к Отоносам ехали. Но у них случился форсмажор, пробило колесо. А что этому понадобилось...

Я даже в мыслях запинаюсь, потому что задняя дверца открывается, и оттуда выходит Громов, собственной персоной. Видит меня и коротко кивает.

— Добрый день, госпожа Ангелис. Ничего, что я вас потревожил?

Я готова поклясться, что это тот самый Громов, который был на гонках. Та же кривая полуулыбка, наклон головы под тем же градусом. И количество морщинок у прищуренных глаз то же самое.

Но какой из братьев передо мной, я уже начинаю сомневаться. Это же надо было так засорить мне мозги.

Да чтоб ты скис, Немо Капитан!

Тем временем наш пес ведет себя крайне странно. Нетипично. Прыгает вокруг Громова, тычется ему в руки носом, крутит хвостом как вентилятором.

Тот растерянно смотрит на сходящую с ума собаку. Поднимает на меня глаза с немым вопросом во взгляде.

— Его зовут Гром, — говорю, складывая руки на груди, — и вы ему явно понравились, господин Громов.

— Гром? — удивленно переспрашивает Громов и оборачивается на скачущего вокруг него пса. Снова поворачивается ко мне, и внезапно его лицо бледнеет. Поднимает руки в вискам и спрашивает хрипло, вопросительно глядя на меня: — Сбитая собака?

И я в испуге отшатываюсь.

***

— Почему сбитая? — шепчу, внезапно охрипнув. Но Громов не отвечает.

Он вообще ведет себя странно. Очень. Наклоняется вперед всем корпусом. Морщится и с силой сдавливает виски, словно его что-то мучает и гнетет. Ломает.

Гром, глядя на все это, перестает прыгать и вилять хвостом, пятится прочь от Громова и обеспокоенно жмется к моим ногам. Треплю пса по холке, и мы вдвоем с удвоенной опаской следим за Громовым.

Наконец Марк, или кто он у нас сегодня, затихает, обессиленно опускает руки вдоль туловища и обводит нас блуждающим взглядом.

Мы с Громом переглядываемся, мой пес несколько раз бухкает коротко и настороженно. Беру с него пример, прокашливаюсь и осторожно переспрашиваю:

— Вы сказали, сбитая собака. Почему?

Блуждающий взгляд Громова фокусируется на мне, проясняется и излучает крайнее удивление.

— Разве? Я сказал, сбитая? Не может быть, госпожа Ангелис. Вам послышалось. Я сказал, какая прекрасная собака. Зато вы в своем репертуаре.

— Я? — уязвленно вскидываю голову.

— Да, вы. Вы как обычно оставили мой вопрос без ответа.

— А вы что-то спрашивали?

— Я спросил, не потревожил ли я вас своим визитом. А вы вместо того, чтобы ответить, начали знакомить меня со своим псом.

Моему возмущению нет предела. Особенно обидно становится за Грома.

— Очень зря, господин Громов, — отвечаю язвительно, — очень зря вы обидели мою собаку. Он здесь единственный, кто вам по-настоящему рад.

Но не успеваю договорить, как вдруг сзади раздается радостное:

— Он приехал! Приехал!

И следом, полностью опровергая мои слова, мимо нас с Громом проносятся три вихря и повисают на Громове.

У Грома от образовавшихся воздушных потоков шерсть встает дыбом. У меня обветриваются губы, которые сразу хочется облизать. А остолбеневший от неожиданности Громов стоит с разведенными в сторону руками и смотрит на моих ангелочков, которые облепили его со всех сторон. Облепили и обездвижили.

Наших ангелочков... Если, конечно, это Марк, а не Мартин.

Макар с Мироном вцепились в него по бокам, Матвей запрыгнул сзади. То что Громов ошалел, я уже сказала. В каком шоке мы с Громом, не передать.

— Мальчики, — выдаю непослушным, писклявым голосом, — разве так можно? Вы же его сейчас уроните!

— Не несите чушь, госпожа Ангелис, — резко отвечает Громов, — я что, по-вашему, хрустальное яйцо, что меня можно уронить?

— Простите, я не то имела в виду, — тушуюсь и поспешно оправдываюсь. — Я хотела сказать, что вам тяжело, вы можете надорваться и...

Но Громов не дает договорить, перебивает, не пытаясь скрыть, как задет.

— Мне? Тяжело? Да с чего вы взяли? — он легко, как две пушинки поднимает одной рукой Макара, второй Мирона. Поворачивает голову к Матвею, сидящему у него на спине. — Ты там держишься?

Мой сияющий мальчик несколько раз кивает, обхватив ногами торс Громова. Тот поворачивается ко мне и смотрит с победной ухмылкой.

— Ну что, убедились? А чтобы у вас не оставалось сомнений, госпожа Ангелис, я сейчас и вас подниму вместе с вашей собакой. Держитесь, пацаны, — командует он громким голосом.

Шагает ко мне, пересаживая мальчиков выше на плечи. Вокруг талии смыкаются крепкие ладони, и мои ноги резко отрываются от земли.

— Что вы делаете? — шиплю я и ищу на Громове свободное от своих детей пространство, куда бы его можно было стукнуть. — Поставьте меня обратно немедленно!

Гром заливисто лает, я нахожу точку ниже солнечного сплетения и тычу в нее кулаком. Но рука больно ударяется о твердые мышцы пресса.

— Это что вы делаете, госпожа Ангелис? — слышу над собой смеющийся голос. — Не вздумайте дернуть ногой, попадете по моему самому уязвимому месту. Тогда вся наша пирамида завалится. Эй ты, хватит лаять, запрыгивай. Только куда, выбирай сам, у меня тут все забито.

Он говорит с Громом, а я поднимаю глаза, и у меня сбивается дыхание.

Прямо передо мной близко-близко он. Мой Марк. Его глаза, его морщинки в уголках. Его улыбка. Как я могла усомниться? Кого я слушаю?

Гром продолжает оглушительно лаять, мальчики напребой засыпают Громова вопросами. А мы с ним смотрим друг на друга, словно наши взгляды спаяли невидимым лучом, и теперь их невозможно отделить друг от друга.

Марк, — а это он, теперь я отчетливо вижу, что это он! — сглатывает и спрашивает хриплым голосом:

— Почему вы на меня так смотрите?

— Думаю, — беззвучно шепчу в ответ.

— О чем? — наклоняет он голову. Правда, с трудом, потому что сзади за его шею держится Матвей.

— Думаю, — теперь я сглатываю, — почему яйцо? Почему хрустальное, понимаю, но яйцо...

— Не знаю. Просто пришло в голову. Такие ассоциации, — хрипло отвечает он.

— Какие-то у вас нездоровые ассоциации, господин Громов, — шепчу я.

Мы замолкаем, зато не замолкают Гром и дети. Пес протяжно воет, дети радостно хохочут. И внезапно эту какофонию звуков разрезает выстрел.

— А ну отпустил их, быстро! — слышится громогласный рев, и я поспешно отдираю пальцы Громова от своей талии.

Он их сам разжимает, опешив, придерживает мальчиков руками и оборачивается на голос. А я выставляю вперед руки и кричу:

— Папа! Папочка, подожди, не стреляй! Это Громов. Мартин Громов. Он привез детям кубки.

Папа стоит на крыльце с берданкой наперевес и исподлобья смотрит на Громова.

— Дедушка, это правда, это дядя Мартин, он привез нам кубки! — мальчики спрыгивают с Громова на землю и бегут к крыльцу. — Он хороший!

Ну хоть не «не надо его убивать», как они кричали, когда к нам случайно забрел турист, отбившийся от группы. Все-таки, что бы кто ни говорил, у меня неплохо получается их воспитывать.

Точнее, перевоспитывать. После поселка.

— Громов, значит? — отец припечатывает Марка тяжелым взглядом. — Ну заходи, раз приехал.

Он кивает головой на террасу и скрывается в доме. А я делаю большие глаза и толкаю Марка в спину.

— Слышали, что вам папа сказал? Идите же. Мальчики, проводите господина Громова на террасу.

А сама бросаюсь наперерез Яннису с Менелаем, которые уже бегут со стороны мастерской с битами в руках.

— Отбой, парни, это гость. Он свой, слышите? Свой.

И при этом стараюсь не замечать шокированный взгляд Марка, которым он меня провожает.