Глава двадцать четвертая

— Дэйн! Дэйн!

Киирис налетела на перегородивших пусть в императорские покои гвардейцев. Двое здоровенных воинов в черных полных латах стояли, словно скала, и не было ни единой возможности сдвинуть их с места.

— Дэйн, пожалуйста, нам нужно поговорить!

Мейритина отчаянно заколотила кулаками по стальным нагрудникам, но мужчин это вряд ли хоть сколько-то обеспокоило. Они стояли на ее пути, словно черная скала, о которую она сможет разве что убиться, но и в таком случае не пройдет.

Дверь за спинами гвардейцев распахнулась, и Киирис с облегчением выдохнула, когда увидела за ней Дэйна.

— Пожалуйста, мой император, впусти меня, — взмолилась она. Гордость, сила, желание быть несгибаемой — все это больше не имело никакого смысла, стало незначительным и лишним, потому что истинные чувства давно взяли верх над шелухой. — Прошу тебя, Дэйн.

Он сделал жест гвардейцам — и те отступили.

Киирис проскользнула в комнату, дождалась, когда Дэйн закроет дверь и вопросительно посмотрит на нее отнюдь не с самым радушным видом. Она скользнула взглядом по комнате — и оцепенела, когда увидела на стойке начищенный до зеркального блеска его боевой доспех.

— Киирис, в чем дело? — Дэйн проследил за ее взглядом. — Мое к тебе отношение не дает тебе права врываться ко мне в покои, да еще и с таким эффектным воплем. Мне кажется, я предельно четко обозначил, что не могу уделить тебе время сверх того, что мы провели днем.

— Ты не должен ехать, мой император, — выпалила она. — Ты должен остаться здесь.

— Что за ересь? — Дэйн нахмурился и рубины в его короне зловеще вспыхнули алым.

— У меня было видение о тебе. — Киирис потребовалось все мужество, чтобы произнести следующую фразу. — Тебе не вернуться живым. Я слышала твои предсмертные слова, мой император.

— В таком случае, мне остается лишь попросить тебя исполнить мое пожелание на сметном одре. Полагаю, ты исполнишь его хотя бы из уважения к моим костям.

— Что ты такое говоришь?

— Я говорю, что никогда, ни разу с тех пор, как повел в бой свою первую армию, не прятался за спинами своих солдат. Лишь трусы боятся смерти в бою, а трусы не становятся императорами, Киирис. Знаешь, почему моя армия никогда не знала поражения в бою? Потому что я всегда стоял перед солдатами и они верили, что смерть найдет их там же, где она, возможно, найдет и их императора. И это в некоторой степени делало нас равными. Я становился простым солдатом, они становились подобными мне. Людям нужно чувствовать себя чем-то большим, чем мясо, которое должно сдохнуть за чьи-то амбиции.

Киирис с трудом выдохнула.

— Даже ты не можешь быть таким упрямым и самонадеянным.

— Как раз я и могу, — отмахнулся от ее слов Дэйн. — Думаешь, я стал бы тем, кем стал, если бы боялся умереть? Единственная вещь, которая меня страшит — вероятность того, что империя перейдет в руки человека, который не сможет ее удержать.

Император прошел до стола, на котором лежала придавленная каменными фигурками карта. С видом хозяина, он положил ладонь поверх начертанного контура Нэтрезской империи.

— Как только мое сердце остановится, Киирис, все это затрещит по швам. Думаешь, Рунн способен править так же разумно и жестоко?

— Нет, — без раздумий ответила она. — Никто из Наследников не сможет заменить тебя, и именно поэтому, мой император, тебе не следует так бездумно разменивать свою жизнь.

— Это решено, мейритина. Армия не пойдет в бой без своего императора. А от исхода этого боя зависит жизнь каждого крестьянина, каждого ремесленника, каждого мужчины, женщины и ребенка. В этот раз нам нужно что-то гораздо большее, чем просто удача и отвага. И сейчас это единственное, что меня беспокоит, но никак не твое пророчество, даже если я уверен, что оно — правдиво.

— Это… бессмысленно.

— Я поступил бы точно так же и для наших с тобой детей, Киирис.

— Но их не будет, если ты умрешь!

Она набросилась на него, как фурия, слепо колотила ладонями по груди. Что за осел! Проклятый упрямец! Безумец!

Дэйн мягко перехватил ее запястья, уткнулся губами ей в макушку и выждал, пока Киирис кое-как совладеет со своими чувствами.

— Почему ты не сказал мне про то, что это сделал Раслер? — Она была уверена, что ни за что в жизни, даже под пытками, не станет расспрашивать об этом, но вопрос родился сам собой, против ее воли.

— Разве это имеет значение?

— Для меня — да.

Дэйн подхватил ее на руки, попятился и сел на кровать, а Киирис посадил себе на руки. Его взгляд потеплел, но лишь от того, что теперь усталости там было больше, чем вездесущего упрямства.

— Я говорил тебе, что люблю своих братьев, хоть их поступки порой испытывают мое терпение. Судьбе было угодно сделать меня старшим и с момента, как замок огласил крик новорожденного Рунна, я знал, что мне предстоит заботиться о его благополучии. Позже, когда появился Раслер, забот стало вдвое больше. И, кажется, я был отвратительным братом.

— Мне кажется, ты был лучшим братом на свете. — Она ни капли не лукавила.

— Вероятно, это могут с точностью сказать только наши потомки. Раслер… Он не виноват, в том, что сделал. — Дэйн ненадолго умолк, как будто мысленно вернулся в прошлое, чтобы вспомнить и заново пережить те события. — Он всегда был немного странным, Киирис. Замкнутым одиночкой, который сам себе на уме. Мы все знали, что с ним будет много хлопот, но никто и помыслить не мог, что в итоге Раслер окажется способен на такое. Им словно что-то… овладело. Не знаю, как объяснить. Когда я понял, что он собирается сделать, что было уже слишком поздно. Это целиком моя вина, Киирис, и мне наверняка придется дорого ответить перед богами за то, что не предотвратил это. А с другой стороны — все случилось так, как случилось. И тогда мой выбор был очень прост: сказать мальчишке правду, которая уничтожила бы его — или позволить ему верить, будто все случившееся моих рук дело. Поверь, я смалодушничал, когда взял вину на себя. Это было куда проще, чем сказать десятилетнему пацану, что он угробил небожителей и оторвал голову собственному отцу.

Киирис сглотнула, уверенно высвободилась из его рук и отошла на расстояние. Хотела она того или нет, помнила л прошлое всего лишь отрывками, но Дэйн заслуживал знать правду. Он и так слишком долго носил в себе ее отраву. Носили они все.

— Это я свела Раслера с ума, — сказала она так твердо, как могла. Выдержать его непроницаемый взгляд оказалось настоящим испытанием: что император думает о ее признании, решит ли наказать или «смилостивится» и вышвырнет за порог? — Вряд ли я смогу объяснить, как, потому что и сама толком не понимаю, но все это — один большой обман. Чтобы уничтожить тебя до того, как ты создашь империю, способную сместить мейритов с их пьедестала. Не было ничего, кроме одной бесконечной лжи, мой император. Я и есть ложь. Нет никаких душ внутри меня, есть лишь множество осколков меня самой. — Киирис горько улыбнулась. — Все они — порождения моей ненависти и любви, предательства и подлости. Вряд ли во всей твоей империи есть существо более достойной самой мучительной смерти, чем я, и менее достойное твоей симпатии.

— Как будто мне есть до этого дело, Киирис, — спокойной ответил Дэйн. Если истина и потрясла его, то он ничем не выдал своих чувств. Он словно услышал то, что давным-давно знал, хоть вряд ли мог знать.

— Тебе не может быть все равно.

— Почему?

— Потому что я сделала то, что нельзя простить.

— Знаешь, почему я позволил тебе думать, что это уничтожил Нерушимый Аспект?

Она промолчала, зная, что какой бы ни была догадка, она все равно ошибется. С этим мужчиной так было всегда: он был еще большей загадкой, чем она сама. Загадкой, которую она видела насквозь и которую не могла бы разгадать даже будь у нее все время мира.

— Я хотел, чтобы ты осознала, что я поступить точно так же, потому что, мое рогатое проклятье, я бы не задумываясь совершил то же самое, если бы знал, что это — единственный способ добиться чего-то большего для моих людей. Хочешь правду? Поступок Раслера заставил меня задуматься все лия делаю правильно. В конце концов, если бы не его… ваша безумная выходка, мы бы, возможно, до сих пор были всего лишь марионетками мейритов, которые могли уничтожить нас в любой момент одним лишь щелчком пальцев. Каждый ребенок в Нэтрезе мечтал их уничтожить, но путь от мечты до реальности хватило сил пройти лишь моему безумному брату. С твоей ли помощью или без — теперь это не имеет значения. Страница в истории империи уже написана, и для потомков именно я буду тем, кто уничтожил последних живых детей богов. На остальное мне, строго говоря, плевать.

Киирис казалось, что каждым своим словом император отламывал большой кусок ее внешней оболочки, срывал покровы, которые она носила, словно броню. Она была куколкой уродливой бабочки, которой он помогал переродиться во что-то такое, что мейритина сама до конца не понимала.

— Ты не злишься на меня? Не прикажешь отвести меня на плаху? Не обелишь свое имя? — Вопросы, какими бы бессмысленными они ни казались теперь, сыпались из нее вместе с потоком рвущейся из-под контроля теургии.

— Нет, нет и нет на каждый твой вопрос. Ты слишком глубоко во мне, мое рогатое проклятие, чтобы даже помыслить о подобных глупостях. Мне все равно, что ты натворила в прошлом, все равно, скольких людей ты убила и какими были твои мотивы. Это было в прошлой жизни. До тебя. До нас. Тебе не нужно мое прощение или наказание, Прости себя сама — и иди дальше вместе со мной, даже если наша дорога заканчивается за следующим поворотом. — Дэйн поманил ее и Киирис послушно приблизилась. — Возможно, последняя мейритина, быть со мной и есть твое наихудшее наказание.

Вместо того, чтобы что-то ответить, она обхватила его руками так крепко, как только могла. Древняя теургия пульсировала в висках, стучала тревожным набатом, подбрасывая все новые и новые образы будущего, которое уже стояло на пороге их с Дэйном одной на двоих жизни. Теперь они связаны чем-то большим, чем месть — они связаны грехами друг друга.

«Я не позволю ему исчезнуть».

Она едва ли понимала, что делает, когда потянулась к своему единственному мужчине не губами, но своей расколотой душой. Она так остро нуждалась в нем, что все прочие мысли отступили за задний план. Даже если завтра мир рухнет и все они превратятся в ничто — сегодня она будет принадлежать ему вся без остатка.

— Я всерьез собирался прогнать тебя, — выдохнул Дэйн, но не сопротивлялся, когда Киирис опрокинула его на кровать. Ладони императора скользнули вверх по ее бедрам. — И до сих пор не уверен, что раздумал.

— Иногда даже императорам нужно позволять кому-то одержать над собой победу, — прямо ему в губы выдохнула Киирис. Он собирался поцеловать ее, но Киирис отстранилась, зажала его волосы в кулаке, оттягивая голову назад. — Сегодня, император, ты будешь мой весь без остатка.

Он с минуту пристально изучал ее лицо, как будто собрался высмотреть там причины столь резкой смены настроения, и мейритина не препятствовала этому. Пусть смотрит, пусть хорошенько запоминает ее, потому что теперь они прикованы друг к другу, будут вместе до самого конца. И осознание неизбежности грядущего, словно острый нож, полоснуло по оголенным нервам.

— Мое рогатое проклятие, — прошептал император, и, казалось, наслаждался тем, что на этот раз инициатива в ее руках. Он снял корону и с величайшей осторожностью возложил ее на голову мейритине, а затем властно стянул рукава туники с плеч Киирис. — Ты создана для нее.

Ей было все равно, значит ли это признание или просто слова мужчины, который — она это знала с самого начала — одержим желанием владеть ею. Ей было все равно, даже если бы весь мир за окнами замка превратился в прах. Здесь и сейчас имело значение лишь одно: она будит любить своего Дэйна так сильно, как только способна — и даже больше того. Она подарит ему что-то большее, чем любовь — саму себя. Ведь только так сможет, наконец, освободиться из заточения, в котором оказалась по собственной воле.

Император мягко очертил пальцами ореолы ее сосков, наслаждаясь тем, как стремительно ее тело отреагировало даже на такую незначительную ласку. Киирис вытянулась на нем, словно струна, и чтобы не упасть, уперлась ладонью в его колено, второй рукой продолжая удерживать его за волосы, хоть теперь уже и не так настойчиво.

— Мне нравится видеть, как идеально ты мне подходишь, — прошептал он, а затем осторожно потянул губами возбужденный твердый сосок. Прикусил, выживая из нее стон боли, но лишь для того, чтобы в следующее мгновение слизать эту боль языком. — Ты сводишь меня с ума, мейритина.

Она хотела было ответить, что это же утверждение справедливо и для нее тоже, н новая порция ласки вырвала из головы все мысли разом. Были лишь он и она, два израненных демонами собственного прошлого тела, которые собирались найти облегчение в обладании друг другом. Вопреки судьбе и здравому смыслу снова и снова пытаться найти хотя бы крупицу надежды сохраниться в глазах своего отражения.

Киирис потребовалось одно движение, чтобы спуститься ниже по его бедрам. Не отрывая взгляда от лица Дэйна, она послабила завязки на его штанах. Император приподнял бедра, помогая себя раздеть. Точно так же, как и она, Дэйн не собирался ждать долгой прелюдии.

Она чувствовала, что он старался не быть грубым, но его голод, ненасытность и желание обладать ею без остатка рвались наружу с каждым нетерпеливым движением. Киирис нравилось ощущать, как его требовательные пальцы с силой вжимаются в ее тело, вынуждая подняться выше, занять свое место у него на бедрах.

— Киирис, ради Богов… — Он сперва хрипло рассмеялся, потом застонал.

Этот великолепный сильный мужчина нуждался в ней в эту минуту так же сильно, как она нуждалась в нем с момента, как впервые увидела. Она хотела дразнить его собой бесконечно долго, но тело рвалось к нему, тянулось каждой своей клеточкой. Раствориться в нем без остатка — слишком просто и слишком блекло. Он должен принадлежать ей весь без остатка, чтобы она проникла в него всей своей душой. Только так все возможно будет вернуть вспять. Лишь отдав ему частичку своей жизни она сможет вернуть своего Дэйна, где бы он ни был.

Киирис мягко опустилась на его член, наслаждаясь тем, как он прикусывает нижнюю губу, сдерживая рвущиеся наружу стоны. Не было ничего необычного или экзотического в том, как они соединялись, но именно сейчас Киирис знала — они были как никогда близки. Обнажены друг перед другом.

— Мое прекрасное проклятье… — Дэйн резко толкнулся в нее, выуживая из груди Киирис долгий всхлип. — Отдайся мне вся, дьявол тебя задери!

Он так резко сел, что Киирис снова охнула: проникновение стало таким бесконечно плотным, что теперь уже она была заложницей, а не поводырем. Она выдохнула, когда Дэйн приподнял ее за бедра — и снова резко опустил на себя, снова доказывая, что может быть еще глубже.

— Я твоя, — выдохнула она, наматывая его волосы на кулак и оттягивая голову назад, чтобы поцеловать в кончик щетинистого подбородка.

— Моя Киирис решила сыграть главную партию? — подыграл император.

— Я — лишь отражение тебя, Дэйн. — Она с наслаждением втянула губами его прерывистое дыхание, когда он снова проник в нее на всю глубину.

Мир, наконец, дал трещину.

Все реальное, грязное и греховное стремительно покрылось паутиной множество расколов. Миг за мигом, с каждым новым стоном и всхлипом, трещины становились все больше, растекались по мутной реальности, словно паутина.

— Дэйн…

Она задыхалась без его поцелуев, жадно впилась в искусанные губы, зная — так больше не будет. Этот мир слишком справедлив и идеален, чтобы в нем было место для такой, как она. И последнее, что еще можно попробовать получить, прежде, чем стать воспоминанием — Дэйн. Он — ее личное прощение. И то, что они делают в эту минуту — искупление.

Их движения стали более резкими, грубыми, бесконтрольными. Шепот потерял всякий смысл, звуки страсти растворялись в поцелуях. Весь проклятый мир перестал существовать, потому что здесь и сейчас они создали свою реальность, а которой сегодняшняя ночь будет вечностью.

— Посмотри на меня, Киирис, — приказал Дэйн, когда она почти сорвалась в пропасть.

Оказалось невероятно сложно сфокусировать на нем внимание, при этом балансируя на грани с самым сладким, и самым болезненным довольствием в жизни. Глаза Дэйна стали того самого безупречно-серого цвета, каким бывает небо в самую безумную грозу. И сейчас она видела его насквозь: сильного, смелого безо всяких оговорок, немного безумного и обнаженного каждой своей эмоцией только для нее одной.

— Я люблю тебя, мое прекрасное проклятие, — выдохнул он вместе с последним движением, словно хотел запечатлеть эти слова с наивысшим пиком их единения. — Так сильно, что мне впервые в жизни страшно.

В ответ Киирис просто обняла его. К чему повторять то, что он узнал задолго до ее собственного признания?

— Пообещай мне, что дождешься меня, — потребовал Дэйн чуть позже, когда схлынула первая волна удовольствия и они потихоньку справлялись с дыханием.

— Конечно, — ответила она. — Я всегда буду с тобой, мой император.

«Даже в сотнях других жизней…»