Глава 17. Отчаянный план

Глава 17. Отчаянный план

Кассиан сворачивает свиток, его лицо становится пугающе мрачным.

– Завтра на рассвете за тобой придут королевские приставы. Если серебра не будет, твое имущество конфискуют, а тебя бросят в долговую яму. Без права на освобождение.

Рассвет окрашивает узкое окно кухни в блеклые, холодные тона. Воздух в помещении ледяной, он кусает за обнаженные плечи и пробирается под тонкую ткань платья. Я сижу за чисто выскобленным деревянным столом, обхватив голову руками. Перед моими глазами расстелен длинный свиток с королевским гербом, испещренный ровными колонками цифр.

Итоговая сумма штрафа, выведенная красными чернилами, кажется насмешкой. Она пульсирует в моем воспаленном мозгу. Я выдвигаю из-под столешницы свою тяжелую деревянную коробку с выручкой. Высыпаю все монеты на стол. Медь, немного серебра и единственный золотой лорда Рейдана.

Я пересчитываю их снова и снова, хотя мой рассудок уже выдал безжалостный результат. Этого не хватит даже на десятую часть долга. Паника липкими, холодными щупальцами сжимает горло. Вдыхаю запах остывшей золы и чувствую, как начинают дрожать пальцы. Долговая яма. Сырая, темная клетка, из которой в этом мире нет выхода для простолюдинов.

Воспоминания о прошлой жизни вспыхивают с пугающей яркостью. Мой бывший босс часто грозил мне огромными штрафами за малейшую провинность, доводя до нервного срыва. Но тогда у меня был выход – я могла просто развернуться и уйти на другую улицу. Здесь бежать некуда.

Я делаю резкий, глубокий вдох, наполняя легкие морозным воздухом. Нет. Я не сдамся. Я не позволю кучке высокомерных девиц отобрать у меня единственное, что у меня есть.

Дверь черного входа скрипит, впуская заспанную Лию. Девушка ежится от утренней сырости. Она смотрит на разложенные пергаменты, на мое бледное лицо, и в ее огромных глазах появляются слезы.

– Госпожа, это конец? – жалобно шепчет она, заламывая худые руки. – Они заберут пекарню?

– Снимай платок и мой руки, Лия, – мой голос звучит тверже камня. – Мы не закрываемся. У нас сегодня самый тяжелый день в жизни.

Я стремительно поднимаюсь из-за стола, сметая монеты обратно в коробку. Мой мозг, натренированный на кризисных ситуациях, работает с невероятной скоростью. Я вспоминаю маркетинговые акции из своего прошлого. Скидки не спасут. Качество не спасет. Мне нужна огромная, неконтролируемая масса людей, готовых расстаться с деньгами прямо сейчас.

– Мы устраиваем фестиваль, – объявляю я, завязывая жесткий узел фартука на талии. – Пивной праздник. Платишь одну серебряную монету на входе и ешь сколько влезет, пока можешь стоять на ногах.

Челюсть Лии отвисает. Она смотрит на меня так, словно я окончательно лишилась рассудка.

– Но... госпожа! – задыхается она. – Они же съедят нас без остатка! Стражники и ремесленники жрут как не в себя! Мы разоримся на одних только продуктах!

– Это риск, – жестко обрываю я. – Но только массовость даст нам нужную сумму до заката. Бери тележку. Мы идем на рынок.

Раннее утро встречает нас промозглым ветром и запахом сырой брусчатки. Я сжимаю в кармане мешочек со всеми своими сбережениями. Мы врываемся в торговые ряды, как ураган. Я не торгуюсь из-за мелочей, я покупаю оптом.

У пузатого пивовара я забираю пять огромных, тяжелых бочек самого крепкого, дешевого эля. Запах хмеля и перебродившего солода бьет в нос. У мясника скупаю все обрезки копченостей и жесткую, соленую грудинку. Забираю мешки муки самого грубого помола, несколько голов твердого, вонючего сыра и корзины с луком.

Мы с Лией и нанятыми грузчиками перетаскиваем это всё на мою тесную кухню. Места почти не остается. Я вывешиваю на входную дверь огромный кусок грубой ткани, на котором углем криво, но крупно вывожу условия акции.

И начинается подготовка. Я развожу в печи такое пламя, какого эти камни еще никогда не видели. Жар становится невыносимым, он мгновенно высушивает кожу на лице и руках. Воздух дрожит от раскаленных температур.

Я замешиваю тесто в огромной деревянной кадке. Мои плечи горят огнем, мышцы спины натягиваются, как стальные канаты. Лия плачет от едкого лука, рубя его в мелкую крошку, ее слезы смешиваются с потом. Мы создаем десятки заготовок.

К полудню слух о невиданной щедрости разлетается по всем кварталам. Когда я откидываю железный засов, на улице уже стоит ревущая толпа.

– Плата вперед! – кричу я, перекрывая гул голосов.

Серебряные монеты начинают сыпаться в подставленное ведро со звонким, радостным грохотом. В пекарню вваливаются десятки грузных, потных мужчин в кожаных фартуках и кольчугах. Запах мокрой шерсти, дешевого табака и немытых тел мгновенно заполняет помещение, смешиваясь с густым ароматом печеного теста.

Я ныряю в работу с головой. Мой рассудок отключается, оставляя только голые инстинкты повара. Раз-два. Растянуть лепешку. Смазать маслом. Бросить рубленый лук, горсть соленого мяса, засыпать сыром. В печь.

Жар опаляет ресницы. Слышится громкое шипение плавящегося жира. Пиво льется рекой, пена капает на грязный пол. Мужчины хохочут, стучат глиняными кружками по столам, выхватывая горячие куски прямо с моей лопаты.

Конвейер работает на чудовищной скорости. Я не чувствую ног. Мои руки покрыты белой коркой из муки и пота. В воздухе висит густой, сизый дым. Каждый раз, когда я открываю заслонку печи, меня обдает волной сухого, обжигающего пекла.

Мы кормим их час за часом. Монеты в ведре переваливают за половину. Лия сбилась с ног, подкатывая новые бочки с элем. Шум толпы стоит такой, что у меня звенит в ушах. Это абсолютный, неконтролируемый хаос.

Очередная партия из пяти пицц отправляется на раскаленный каменный под. Я закрываю тяжелую дверцу, вытирая мокрый лоб тыльной стороной грязной ладони.

Внезапно сквозь гул пьяных голосов и смех прорывается посторонний звук.

Он похож на сухой, резкий выстрел. Звук раздается прямо из каменного нутра моей печи. Я замираю, и мое сердце пропускает удар.

Еще один треск. Громче и страшнее.