Глава 2. Маргарита из ничего

Глава 2. Маргарита из ничего

– Эй, Мирабель! Открывай! – раздается хриплый, грубый голос с улицы, от которого по моей коже бегут мурашки. – Я знаю, что ты там! Срок вышел. Гони серебро, или я заберу пекарню вместе с твоей шкурой!

Сердце делает болезненный кувырок и начинает биться где-то в горле. Тот самый ростовщик из чужих воспоминаний. И он пришел за долгом, отдавать который мне нечем.

Я резко распахиваю хлипкую дверь, не давая выбить ее с петель. На пороге стоит грузный, неряшливый мужчина. От него невыносимо несет кислым элем, гнилыми зубами и немытым телом. Этот запах мгновенно вызывает у меня приступ тошноты, но я заставляю себя дышать ровно.

– Чего уставилась, дрянь? – хрипит он, надвигаясь на меня всем своим весом. – Где серебро господина Гроу?

Мой рассудок, привыкший осаживать пьяных дебоширов в ночные смены на Земле, включается автоматически. Вместо того чтобы сжаться в комок, как, вероятно, делала прежняя хозяйка этого тела, я выпрямляю спину. Я смотрю прямо в его налитые кровью глаза.

– Серебра сегодня нет, – мой голос звучит непривычно хрипло, но абсолютно спокойно, без единой ноты страха. – Но оно будет завтра. Ровно на закате.

Мужчина давится воздухом от такой наглости. Он заносит грязную, покрытую шрамами руку, собираясь ударить меня наотмашь. Я даже не моргаю, продолжая сверлить его ледяным взглядом.

– Ударишь – и не получишь ничего, кроме гнилых досок, – чеканю я каждое слово. – Дай мне один день. Завтра я отдам долг с процентами. Если нет – забирай пекарню.

Он тяжело дышит, его кулак замирает в воздухе. В его мутном взгляде мелькает удивление, смешанное с жадностью. Звон монет для него важнее, чем избитая девчонка.

– До заката, Мирабель, – сплевывает он прямо мне под ноги густую слюну. – Не отдашь долг – продам тебя в бортовые бордели за медяк.

Я молча захлопываю дверь прямо перед его носом и задвигаю тяжелый железный засов. Колени тут же предательски подкашиваются. Я сползаю по грубому дереву на пол, обхватив голову руками. Сутки. У меня есть всего сутки, чтобы сделать невозможное.

Резко поднимаюсь на ноги. Паника сейчас – мой главный враг. Я сбрасываю колючий шерстяной платок, оставаясь в одном сером платье, и засучиваю рукава.

Во дворе у заднего входа я нахожу старую колонку. Ледяная вода обжигает руки, заставляя кожу покрыться крупными мурашками, но это отлично приводит в чувства. Я набираю полное деревянное ведро, нахожу в углу кухни пучок жесткой соломы, заменяющий щетку, и кусок серого мыла.

Начинается адский физический труд. Я с остервенением тру столешницы, сдирая многолетние слои присохшего теста и жира. Мышцы спины и плеч горят огнем от непривычной нагрузки. Пот градом катится по лицу, заливая глаза, но я не останавливаюсь.

Затем приходит очередь печи. Я выгребаю золу, отмываю камни от черной сажи, раз за разом меняя ледяную, почерневшую воду. Когда свод печи наконец-то демонстрирует свой истинный, светло-серый цвет, я без сил опускаюсь на табурет. Мои руки покраснели и сбиты в кровь, но кухня теперь пахнет мокрым деревом и чистотой.

Теперь самое важное – инвентаризация. Я открываю скрипучую дверцу кладовой, и сердце падает.

На полках почти пусто. Я нахожу мешок с остатками относительно чистой муки, жесткий, как камень, кусок соленого желтого сыра и глиняный горшок. Внутри горшка, в мутном масле, плавают сморщенные вяленые томаты. Под потолком висит пучок пыльного, но все еще ароматного сухого базилика.

Это не просто мало. Это катастрофа. Но мой мозг уже просчитывает пропорции, как вычислительная машина. У меня есть мука, вода, соль, старая закваска вместо дрожжей, сыр и томаты.

Я развожу огонь в печи. Сухие дрова весело трещат, наполняя помещение долгожданным теплом. Жар начинает ласкать мои обветренные щеки.

Вода в котелке нагревается до нужной температуры. Я высыпаю муку на идеально чистый стол, делаю углубление в центре и вливаю закваску. Мои пальцы погружаются в липкую массу.

Это невероятное, почти магическое чувство. Как только мои руки начинают замес, уходит весь страх. Я давлю на тесто основанием ладони, складываю, растягиваю, переворачиваю. Раз-два. Раз-два. Дыхание выравнивается, подстраиваясь под этот гипнотический ритм.

Тесто оживает под моими руками. Оно становится гладким, упругим, податливым, вбирая в себя тепло моих ладоней. Я накрываю его чистой влажной тряпицей и оставляю отдыхать у печи.

Пока тесто подходит, я готовлю начинку. Острым ножом я мелко рублю вяленые томаты, превращая их в подобие густого соуса. Затем берусь за сыр. Он твердый, крошится под ножом, но я безжалостно натираю его в крупную стружку. Растираю сухой базилик в ладонях, высвобождая его пряный, летний аромат.

Когда тесто увеличивается в объеме, я отрываю кусок и начинаю раскатку. Скалки нет, поэтому я работаю пальцами. Я растягиваю лепешку от центра к краям, формируя идеальный круг с небольшими бортиками.

Я смазываю основу маслом от томатов, выкладываю рубленую красную мякоть, щедро посыпаю сыром и травами. Подхватываю лепешку на деревянную лопату и отправляю ее прямо на раскаленный каменный под печи.

Воздух на кухне мгновенно меняется. Слышится громкое, аппетитное шипение. Сыр начинает пузыриться и плавиться, смешиваясь с томатами. Жар печи запекает тесто, покрывая бортики хрустящей золотистой корочкой.

Запах, который начинает заполнять помещение, просто непередаваем. Это густой, насыщенный аромат печеного хлеба, плавящегося жирного сыра, острой кислинки томатов и пряных трав. Мой желудок сводит болезненной судорогой от голода.

Я подцепляю готовую пиццу лопатой и вытаскиваю наружу. Жар бьет в лицо. Сыр тихо шкварчит, истекая соками. Выглядит грубовато, но пахнет так, что можно сойти с ума.

Я подхожу к приоткрытой двери, чтобы проветрить кухню от дыма, и выглядываю в узкую щель.