Глава 3. Вкус, меняющий всё

Глава 3. Вкус, меняющий всё

Плотный, дурманящий аромат моей пиццы вырывается на промозглую улицу. За стеклом я вижу, как прохожие, кутающиеся в свои серые плащи, вдруг замирают посреди дороги. Они шумно втягивают воздух носами, их лица вытягиваются от удивления, и десятки голов медленно, как по команде, поворачиваются к дверям моей пекарни.

Первым порог моей пекарни переступает щуплый мальчишка-посыльный. Он шмыгает носом, не отрывая огромных глаз от деревянной лопаты, на которой покоится моя дымящаяся пицца. За ним, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, заходят двое грузных мужчин в кожаных фартуках.

– Что это так пахнет, хозяйка? – хрипло спрашивает один из них, втягивая носом густой аромат печеного теста и пряного базилика. – На хлеб совсем не похоже.

– Это пицца, – спокойно отвечаю я, хотя сердце бешено колотится о ребра. – Сыр, вяленые томаты и горячая лепешка. Хотите попробовать? Один кусок – одна медная монета.

Мужчины недоверчиво переглядываются. Медяк – деньги небольшие, но для бедного квартала весьма ощутимые. Запах, однако, оказывается сильнее сомнений. На шершавую деревянную стойку со звоном ложатся три потертые монеты.

Я беру острый нож и уверенно разрезаю горячий круг на ровные треугольники. Слышится восхитительный, громкий хруст запеченной корочки. Расплавленный желтый сыр тянется тонкими, блестящими нитями. Я выкладываю куски на чистые обрывки пергамента и протягиваю первым покупателям.

Мальчишка жадно впивается зубами в тесто. Его глаза мгновенно округляются. Он замирает, пораженный контрастом хрустящей основы, обжигающего мягкого сыра и яркой кислинки томатов. Мужчины едят медленнее, но с каждым укусом их хмурые лица светлеют.

– Святые угодники, – бормочет один из них, брезгливо забыв о манерах и облизывая пальцы, перемазанные горячим жирным соком. – Я в жизни не ел ничего подобного. Дай еще два куска! Нет, давай целую лепешку!

С этого момента начинается настоящее безумие. Слух о невероятной еде разлетается по узкой улице со скоростью лесного пожара. Люди заглядывают в мутные окна, толпятся у порога, отталкивая друг друга локтями. Звон медяков сливается в единую, непрерывную мелодию, которая ласкает слух лучше любой музыки.

Я разворачиваюсь к столу и полностью ухожу в работу. Мой рассудок переключается в режим профессиональной машины, отсекая страх и сомнения. Пальцы машинально отрывают куски подошедшего теста, растягивают, формируют идеальные бортики. Щедро смазать ароматным маслом. Бросить рубленую красную мякоть. Засыпать толстым слоем сырной стружки.

Раз-два. Лопата. Жар каменной печи. Раз-два.

Воздух на кухне становится плотным, обжигающим, почти осязаемым. Крупные капли пота катятся по вискам, заливают глаза, спина под грубым шерстяным платьем мгновенно промокает насквозь. Мышцы рук ноют от напряжения, но я не позволяю себе остановиться даже на секунду. Густой жар ласкает обветренную кожу, запах плавящегося сыра впитывается в волосы. Это мой личный, раскаленный ад, который я искренне обожаю.

Я работаю в глубоком кухонном трансе. Лица посетителей сливаются в одно пестрое пятно, руки двигаются на чистом автоматизме. Лепешка за лепешкой отправляется на каменный под. Мои скудные запасы тают на глазах, но деревянная коробка под стойкой стремительно тяжелеет от звенящего металла.

Когда тесто заканчивается полностью, за окном уже сгущаются густые, синие сумерки. Я с трудом выталкиваю последних зевак на промозглую улицу и задвигаю тяжелый железный засов. Абсолютная тишина обрушивается на меня, оставляя наедине с бешеным стуком сердца и пульсирующей болью в стертых ногах.

Я сползаю на пол прямо у деревянной стойки, притягивая к себе коробку с выручкой. Пальцы мелко дрожат, перебирая теплые монеты. Медь, еще раз медь, несколько тусклых серебряных кругляшей. Я пересчитываю их снова и снова. Этого с лихвой хватит, чтобы закрыть долг и купить припасы на неделю вперед.

Смех, хриплый и немного истеричный, вырывается из моего пересохшего горла. Я справилась. В этом чужом, грязном мире я смогла выжить, просто делая то, что умею лучше всего.

Громкий, уже знакомый стук в дверь заставляет меня резко подняться на ноги.

– Время вышло, дрянь! – раздается с улицы грубый рык сборщика долгов, от которого содрогаются стекла. – Открывай, или я выбью эту дверь вместе с твоими зубами!

Я неспеша подхожу к выходу. Спина идеально прямая. Я откидываю засов и рывком распахиваю дверь. Мужчина заносит ногу, чтобы шагнуть внутрь, но я останавливаю его ледяным, немигающим взглядом.

– Тебе здесь не рады, – произношу я ровным, лишенным эмоций голосом.

Я достаю из кармана фартука тяжелый кожаный мешочек, в который заранее отсыпала нужную сумму. Я не отдаю его в руки. Я с наслаждением швыряю звенящий сверток прямо в его сальную, покрытую оспинами грудь. Он инстинктивно ловит мешок, его челюсть отвисает в немом изумлении.

– Здесь долг и твои проценты. А теперь пошел вон с моего порога. Еще раз сунешься – я найду способ сломать тебе руки.

Сборщик злобно щурится, взвешивая тяжелый мешочек в ладони, сплевывает густую слюну на брусчатку и молча растворяется в вечернем тумане. Я захлопываю дверь, чувствуя невероятное, пьянящее облегчение, бегущее по венам.

Но мой триумф длится недолго.

На следующее утро, когда я только развожу огонь в очищенной печи, на улице раздается оглушительный лязг железа и стук подкованных сапог. Дверь моей пекарни с грохотом распахивается, с силой ударяясь о стену.

На пороге стоят четверо рослых стражников в начищенных доспехах с королевскими гербами. Их руки в латных перчатках тяжело лежат на рукоятях длинных мечей. За их широкими спинами, сквозь пелену утреннего дождя, виднеется роскошная карета, обтянутая темным бархатом.