Глава 7. Жаркий конвейер

Глава 7. Жаркий конвейер

Я откладываю щетку и осторожно подцепляю предмет. Это золотая монета. На её широкой площадке искусно выгравирован оскалившийся дракон, обрамленный королевским гербом. Металл все еще хранит густое, обжигающее тепло своего владельца.

Я сжимаю монету в кулаке, и мое сердце пропускает удар. Эта монета не могла упасть случайно. Кто-то из них намеренно оставил мне этот знак.

Утро начинается не с пения птиц, а с глухого, нарастающего гула за окном. Я с трудом разлепляю глаза, чувствуя ноющую боль в пояснице после вчерашней изматывающей уборки. Натягиваю грубое серое платье, туго затягиваю шнуровку и подхожу к мутному стеклу. Узкая улица полностью перекрыта.

Десятки людей толпятся у моего порога, переминаясь с ноги на ногу в утренней сырости. До меня долетают обрывки фраз: шепчутся о благородных лордах, которые вчера защитили простую пекаршу, и о невиданной еде, заставляющей забыть обо всем на свете. Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие холодным воздухом, и решительно отодвигаю тяжелый железный засов.

Толпа мгновенно приходит в движение. Люди хлынули внутрь, заполняя крошечное помещение запахом мокрой шерсти, уличной пыли и нетерпения. Медные и серебряные монеты со звоном ложатся на скобленую деревянную стойку. Мой рабочий день стартует с бешеного, неконтролируемого рывка.

Я разворачиваюсь к каменной печи, и меня мгновенно обдает плотной волной сухого, обжигающего жара. Пальцы машинально отрывают куски подошедшего за ночь теста. Раз-два. Растянуть. Вдавить бортики. Мой рассудок отключается от шума толпы, переходя в режим чистого автоматизма, знакомый мне по самым тяжелым сменам на Земле.

Стук ножа по деревянной доске сливается в единую пулеметную очередь. Рубленая мякоть томатов брызжет кислым соком, стружка старого сыра густо ложится на круглые основы. Я отправляю горячие лепешки в раскаленное нутро печи одну за другой. Воздух на кухне становится тяжелым, почти осязаемым от запаха печеного теста и плавящегося жира.

Крупные капли пота катятся по моим вискам, щиплют глаза и пропитывают грубую ткань платья на лопатках. Дыхание сбивается на короткие, частые вдохи. Мои плечи горят огнем, но остановиться нельзя даже на секунду. Очередь за окном не уменьшается, а только растет, превращая мою пекарню в безжалостный конвейер.

К полудню я понимаю, что физически не справляюсь. Мои руки мелко дрожат от перенапряжения, а запас нарезанных продуктов стремительно тает. Когда очередной клиент нетерпеливо протягивает мне серебрушку, я громко хлопаю ладонью по стойке, перекрывая гул голосов.

– Мне нужны свободные руки! – кричу я, тяжело дыша. – Кто умеет быстро резать овощи и не боится ожогов? Плачу серебром в конце дня и кормлю досыта!

Толпа на мгновение замолкает. Люди недоуменно переглядываются, не ожидая такой прямоты от простолюдинки. И вдруг из-за спин грузных торговцев протискивается худенькая, испуганная фигурка. Это девушка, совсем молоденькая, в заношенном до дыр платке и с огромными, затравленными глазами.

Она сжимает тонкие пальцы так сильно, что костяшки белеют. Я смотрю на нее и вижу саму себя в первые дни на старой работе – замученную, отчаянно нуждающуюся в деньгах и защите.

– Я... я умею резать, госпожа, – ее голос дрожит, едва пробиваясь сквозь шум улицы. – Меня зовут Лия. Я сделаю всё, что скажете.

– Заходи за стойку, Лия, – командую я, не тратя времени на долгие расспросы. – Снимай платок, мой руки в ведре и надевай запасной фартук.

Она подчиняется мгновенно, двигаясь резко и угловато от страха. Я всовываю в ее мокрые руки тяжелый кухонный нож и пододвигаю корзину с вялеными томатами. Встаю прямо у нее за спиной, показывая, как правильно держать рукоять, чтобы не отрезать себе пальцы в этой безумной спешке.

– Не мельчи, но и не оставляй огромные куски. Вот так, ровно и ритмично, – я направляю ее движение, чувствуя, как мелко дрожат ее худые плечи под моей ладонью. – Ты справишься. Просто не смотри в зал. Смотри только на доску.

Лия закусывает губу и начинает работать. Сначала неуверенно, затем всё увереннее и быстрее. Ее помощь дает мне те самые спасительные секунды, чтобы сосредоточиться только на раскатке теста и контроле жара. Мы входим в единый, пульсирующий ритм, окруженные облаками мучной пыли. Деревянная коробка под стойкой стремительно тяжелеет от звонкого металла.

Я только вытаскиваю лопатой очередную горячую, пузырящуюся сыром пиццу, когда гул голосов в зале внезапно обрывается. Тишина падает на пекарню так резко, словно кто-то перерезал невидимую струну.

Толпа покупателей испуганно расступается, вжимаясь в стены. Слышится тяжелый, металлический лязг подкованных сапог по доскам. Внутрь вваливаются четверо крепких мужчин в форменных кожаных доспехах с гербом столицы. От них разит сырым железом и дешевым табаком.

Старший стражник, тучный мужчина с неприятным, мясистым лицом, грубо отодвигает в сторону пожилого посетителя и подходит вплотную к моей деревянной стойке. Его рука властно ложится на рукоять короткого меча.