Глава 11. Терем

Дорогие дамы и сиятельные господа, к книге вышел буктрейлер, приглашаем ознакомиться! Кто найдет кадр с улыбкой Мира — тому пряник!

В высоком терему Глинских, старинном, огромном, срубленном на большую семью, было тихо, темно и гулко. Не затхло — много лет из деревни раз в седмицу захаживала молодуха прибирать пыль, изгнать сырость да протопить зимой печь, но никакая чистота никогда не будет пахнуть жилым домом. Не было духа ни человечьего, ни хлебного. На кухне никто не готовил уже долгие годы, и она едва заметно ветшала, будто тосковала. В те редкие дни, когда здесь бывал Елисей, он не утруждал себя, просто покупал в деревне головку сыра, крынку молока да каравай. И то, если успевал.

Сегодня же он прихватил у деда Найда ещё и мешочек иван-чая. И пил его в свете десятка свечей чашка за чашкой, пытаясь унять в сердце разгулявшуюся тревогу. За окном была глухая ночь, кричали филины, а перед Елисеем Ивановичем множились трактаты, и пергамент с заметками был заполнен до половины стремительным лёгким почерком.

Он знал, что делает. Абсолютно точно знал. Все основные возможности, варианты и шансы Елисей обдумал и рассчитал ещё пока мчался с края земли в столицу, узнав о суде над Огняной. Ему оставалось только предпринимать вполне определенные шаги — там спросить, тут подсказать, здесь послушать, договориться, подкупить, украсть, подумать, попробовать. Он уже понимал, что путями особо гнушаться не станет, и едва ли найдется что-то, что он при нужде не сделает ради Огняны.

У него достаточно было и денег, и знакомых, чтобы если не вызволить Огню по закону (Правь же не ошибается, леший её раздери!), то хотя бы бежать с ней. Он знал, как вести себя с властными мужами лучше многих. Он знал и то, что золотые перстни — знаки участников Верви— всё ещё на перстах своих хозяев, хотя война давно окончена, а, значит, он много где может рассчитывать на помощь.

Но тревогу все эти знания не унимали.

Он листал бесконечные книги отцовской библиотеки, нервничал, злился, проклинал на чем свет стоит Трибунал и постоянно одергивал себя — не ропщи, не гневи Пряху. Огняна жива, и это уже диво. Ты спасешь, ты сможешь, ты сдюжишь и это. Глинские покоряются только Смерти. И то не всегда.

Елисей небрежно отложил старинный свиток, с которого совершенно отчётливо сыпалась труха. Сделал несколько быстрых пометок пером на листе пергамента, лежавшем перед ним. Глотнул чаю и скинул кожух — дом был выстужен, но ему стало жарко.

Огня. Ей до чертей подходило это имя. В войну дружинники шутили — огня нет, зато Огня есть, и это почти так же хорошо. Она жила так яростно, так наотмашь, что не полюбить Решетовскую у него просто не оставалось шансов. Она запала ему в душу сразу, на той лесной дороге, где пыталась срезать у Елисея кошель. Огняна была тогда ещё нескладной юнкой, почти чадом, но будущая девичья гибкость уже скользила едва заметно в каждом движении, во взмахе темных ресниц, в гибком стане, в красоте перекинутой на грудь темной тяжёлой косы. Он так залюбовался на это диво — женственность за шаг до начала, что едва не проворонил кошель. А когда у самого пояса, едва успев, поймал тонкую, ещё детскую руку, понял — эта хитрая лесная мавка была одного с ним поля ягода. Из такой — ловкой, смелой, яростной — будет славный душегуб. Лучший. Равный мужчине. Равный ему, Елисею.

Елисей Иванович ловко спешился, не выпуская детской руки, и шуганул босоногого мальчонку, который думал, что помогает Огняне отвлекать путника. Она дернулась, но где там воробью тягаться с волком.

— Какого роду-племени? — спросил он строго. — Людского аль ведьмачьего?

— Говорят — ведьмачьего, — задрала нос девчонка.

— Докажи, — потребовал он и свободной рукой вынул из кошеля монетку. — Что можешь?

Девчонка мотнула головой, посмотрела на несостоявшуюся жертву ограбления просительно, но ведьмак был непреклонен.

— Сделай что-нибудь — отпущу, — пообещал он.

Решетовская снова мотнула головой.

— Ну же! — тряхнул её душегуб.

И тогда Огняна весь свой страх, или злость, или что там у неё было, одним яростным взглядом направила в монетку в его пальцах. Металл раскалился, Елисей удовлетворённо улыбнулся и подбросил монетку в воздух. Огняна ловко поймала освобождённой рукой и не поморщилась от жара.

— Учиться хочешь?

Она хотела. Всегда и всего: жить, учиться, сражаться, бежать, спасать и командовать. Не хотела только одного — признаний Елисея. Даже его сердце она, в конце концов, приняла, а сказать важное и заветное — не позволила. Дикая. Мавка.

На то, чтобы забраться под кожу к Елисею Ивановичу, ей не потребовалось времени вовсе. На то, чтобы признать это, у наставника ушло несколько лет. Но ни одного дня он не видел в ней всего лишь очередную юнку из многих и многих, выученных им. Огняна всегда дерзила ему чуть более, нежели другим, и ни разу не получила от него наказания. Елисей лишь усмехался да качал головой — не сотворить из ежа белку, как ни наказывай. Переиначить Решетовскую можно было только сломав, а ломать это чудо он не позволил бы никому.

Всё, что в ней выводило из себя прочих обучателей, ему нравилось. Может быть, потому что до того, как обрести выдержку и выучку, он и сам был таким — воплощением свободолюбия, ярости и жажды жизни.

Елисей Иванович, по праву в тринадцать лет возглавивший дружину, к моменту встречи с Огняной ощущал себя стариком. В осьмнадцать молодцы идут в первый бой — а он уже бросил дружину и сбежал в лес обучать юнцов. Да сбежал так, что не оставил за собой ни близких друзей, ни милой горлицы. Скучны были те горлицы и постны.

Елисею было радостно и легко обновиться, начать жизнь заново, душевное одиночество не тяготило его. Правда, и огня прежнего не было — он будто выполнил всё, что для него припасла Пряха, и удалился на заслуженный покой.

Решетовская разнесла его покой к полудницам.

И дело было даже не в том, что она раз за разом попадала в какие-то передряги, испытывала его терпение своей дерзостью и звонким заразительным смехом, то и дело звеневшим над лагерем. Она притягивала его взгляд. Манила бьющей в ней жизнью. Бросала ему вызов. Удивляла. Восхищала. Верила ему и в него — да никто за всю жизнь так в него не верил!

Каждый день Елисей напоминал себе, что перед ним ещё юнка. Ей нужно было позволить вырасти, раскрыться, развернуться. Не сжечь её чистоту прежде времени мужскими страстями. И всё равно Елисей Иванович позволял Огняне вертеть собой как ей вздумается. Не умел и не хотел ей отказывать, и бессердечное кареглазое существо с удовольствием этим пользовалось.

Дикарка, что с нее взять.

В высоком темном терему Елисей Иванович встал, взял подсвечник и принялся изучать очередную полку, заставленную неровными рядами книг. Ах, как бы ругалась маменька — по росту надобно книги ставить, не пряники. Вещь дорогая, ценная.

Наконец, он нашел, что искал — сразу несколько книг ненашей об их законах. Чем черт не шутит, иногда нужно посмотреть и по-другому. Ему сейчас всё сгодится.

В дверь постучали в тот самый момент, когда Елисей, всё ещё держа в руках подсвечник с одинокой толстой свечой, сгружал прижатые к груди книги на стол. Душегуб удивился — гостей он не ждал вовсе, а уж в такой поздний час — и подавно. Елисей быстро подпоясался мечом и, дыханием зажигая по пути свечи, отправился в сени. В двери снова заколотили, на этот раз настойчивее. Время близилось к полуночи, и столь поздний визит едва ли мог быть дружеским.

Ошибся он или нет, понять было невозможно даже открыв двери. На крыльце стоял Мирослав Соколович в одежде ненашей, и лицо его было по обыкновению каменным. Длинные волосы, собранные в душегубскую косу, шевелил холодный ночной ветер.

Елисей Иванович изменился в лице, но справился с собой, не показал ни своего удивления, ни горькой искры воспоминания. Когда в последний раз Мир приходил к нему, единственный наследник рода Глинских узнал, что отныне он — последний из рода Глинских.

— Не мог просто прийти и сказать? — спросил Мирослав вместо приветствия, и голос его был осуждающим.

Елисей усмехнулся, вернул меч за пояс.

— А сам бы ты смог так меня подставить? — уточнил он спокойно и ровно. И на самую малость, на совершенно неуловимую ноту — снисходительно.

Мирослав побуравил взглядом боевого товарища. Не смог бы. Помочь Глинскому встретиться с его зазнобой — это получить как минимум взыскание. А если учесть, что работа надсмотрщиком — это в случае Соколовича уже взыскание, то дальше его ждал только Трибунал. По сравнению с этим потеря двух камней-ключей к Колодцу (кто их там считает!) и медовуха на службе — грехи почти невинные. Из двух подлостей Елисей выбрал для товарища меньшую. Слабое оправдание, да всё же.

Мирослав Игоревич покачал головой — нет, я бы не выбрал другого пути.

— Тогда входи, — Елисей отступил на шаг. В голосе его было спокойное дружелюбие, настолько аккуратное и вежливое, что, будь Мир чуть менее распаленным, он заметил бы. — Если честно, я рад, что всё прояснилось. Не скажу, что мне по нраву обманывать тебя. Как ты узнал, что я дома?

— Сороки на хвосте донесли. Буквально, — Мирослав по старой душегубской привычке огляделся — нет ли соглядатаев, вошёл и прикрыл за собой двери в освещенные свечами сени.

В большой библиотеке, где до этого трудился Елисей, стояло ещё десятка два негорящих свечей. Обычно их не зажигали — не самое безопасное соседство для ценнейших книг. Потомок царского рода вошел в горницу, пропустив гостя. Остановился посреди комнаты, едва заметно подул на стоящие вдалеке свечи, справа и слева, и светлица сама собой проступила из мрака. Полки с книгами— во все стены до самого потолка. Лавки, крытые вышитыми покрывалами. Подсвечники в рост человека. Свирель, цимбалы и лютня на одной из лавок — Мир не удивился бы, если бы оказалось, что Елисей умеет на них играть. Сапоги тонкой кожи — не скороходы ли? Огромный стол, неаккуратно заваленный книгами и свитками сразу двух миров. «Слово о Прави», «Устав», «Свод», «Уголовный кодекс», «Сказание о дружиннике Мстиславе Бояновиче, коий…»

Елисей за взглядом Мира проследил, но ничего не сказал. Он нарочито не таился, не показывал даже намека на слабость или волнение. Собирает всё, что может помочь ему вызволить Решетовскую? Да, собирает. Странно было бы, когда бы это не так было. Тем более, что Мирослав всё понял. В общем-то, дурак бы не понял, но вчера вечером шальному взвинченному Елисею было не до тонких игр с боевыми товарищами. Он рассчитывал освободить Огняну в ближайшие недели, а в Соколовском угрозы не видел. Просто вчера не желал ставить его перед выбором: долг или товарищество.

Но за бесконечный сегодняшний день Елисей совершенно ясно понял — врагов вокруг больше, чем кажется. Следовало быть осторожным даже с бывшими товарищами, тем более, что Мирослав пришел к нему сразу с двумя козырями. Он знал об Огне и о том, что Елисей, по сути, нарушил закон и втянул в это Решетовскую. Елисей Иванович Соколовичу не то, чтобы не доверял. Просто сейчас не был уверен, что откровенность принесет пользу хоть кому-нибудь. Что откровенность вообще возможна в тех обстоятельствах, в которых оказался Елисей.

Они были боевыми товарищами, да не простыми — Елисей вытолкнул Мира из-под стрелы, Мир через несколько лет снял ненашенского снайпера, целившегося в Елисея. Всё это было очень давно, до войны с ненашами, но такие услуги быльём не зарастают. Они бы, может, общались и ближе, но ведьмаки познакомились, когда молодой дружинник Мирослав принес воеводе Елисею, юноше пятнадцати лет, весть о гибели родителей. Сам по себе Соколович не имел никакого отношения к двум пулям, оборвавшим жизни старших Глинских, хотя и был тому свидетелем. Вот только горечь и неловкость, пусть едва заметные, так и остались между душегубами, и никак не проходили.

Елисей Иванович с лёгким равнодушием отстегнул меч и положил на длинную лавку у стены, укрытую красивым тканым половиком. Кивнул товарищу садиться на стул с высокой спинкой за заваленным бумагами столом, сам вернулся на своё место напротив гостя. Вообще, стулья были в их мире большой редкостью, но Елисей полагал их крайне удобными, и ещё лет десять назад притащил краснодеревщику чертёж из мира ненашей. Бедный мастер мучился почти неделю, но мебель вышла на славу.

— Как догадался? — поинтересовался Елисей беспечным тоном. Спросил он скорее из любопытства — серьезных поводов подозревать Мира у него со вчерашнего вечера всё же не прибавилось. На перстах его гостя блестели те же два кольца, что и у Елисея — тонкое витое серебряное и массивная золотая печатка. И последнее Елисея Ивановича скорее не радовало, нежели ободряло.

— Бумаги её сегодня видел, — надсмотрщик тоже был спокоен до предела. С его характером это означало, что Мирослава Игоревича можно было случайно спутать с каменным истуканом с Лысой горы.

Наставник кивнул. Думая только о том, как скорее увидеть Огняну, он просчитался — глупо и беспечно. Напоил Мира, вытащил у него из кармана два пропуска в Колодец — маленькие гранитные камушки, ограненные под диамант. Это было не сложно, душегуб — всегда немного карманник. Елисей забыл лишь о том, что Огняна не была рядовой душегубкой из малоизвестной дружины. Её имя, как и его, знали, слышали, писали в берестах рядом. Если бы Мир читал бересты и знал об этом, он бы ещё вчера всё понял и не дал себя напоить. А так Елисей выиграл одно короткое свидание с Огней и проиграл доверие Мирослава. Не сказать, чтобы потеря была смертельной, и всё же — ощутимой.

Соколович сидел перед ним, сложив руки на груди, с обыкновенно каменным лицом, но едва заметно взволнованным взглядом.

— Ты пришел, чтобы дать мне в морду за вчерашнее, или было более важное дело? — спросил Елисей Иванович с лёгкой иронией и постучал по скатерти, застилавшей стол, пальцем.

— Книги бы хоть убрал, — едва слышно, нежно прошуршала скатерть, пытаясь разровняться под тяжёлыми фолиантами, — душегуб и есть.

Мир невольно поднял брови. На столе, теснясь между книгами и бумагами, соткалось из воздуха блюдо с нарезанным овечьим сыром, медом в плошке и краюхами хлеба, да две чашки горячего чая. Елисей благодарно погладил скатерть, а та лишь вздохнула. Мало того, что еды в доме не было, нечего и подать, так ещё и постелил её этот бессовестный мальчишка в библиотеке! А у неё, между прочим, от книжек этих ниточки передавливаются и слеживаются криво!

— Есть дело, — Мир вздохнул и откинулся на стуле. После долгой работы у ненашей стулья он обожал, но в казарме поставить их было негде. — Решетовская сегодня чуть не задушила соседку. Была в бреду, не понимала, что творит, но это не учтут, случись что. Если она ещё раз, — в голосе надсмотрщика послышался далёкий едва слышный рык, но тут же прекратился, — если она покалечит, убьёт, или девки просто пожалуются — ей дадут сверх-вышку.

Елисей не пошевелил ни мускулом, только побледнел, но в неверном свете свечей это было почти незаметно.

— Почему она бредила? — спросил Елисей Иванович, совершенно справившись с голосом.

Дурак и есть, нужно было отцу назвать его Иваном. Забравшись по пожарной лестнице, он заглядывал в окно — Огняна спала. Он уже почти собрался запрыгнуть внутрь, когда в комнату вошли её соседки. Долго о чём-то шушукались, спорили, искали, а потом и вовсе сели ужинать. Елисей вынужден был вернуться домой не солоно хлебавши. Ему и в голову не пришло, что его Огня в этот момент умирала от яда.

— Ты её застудил вечор. А сегодня ей дали антибиотики, конскую дозу, — ответил Соколович.

— Чёрт, — не выдержал наставник.

Ответом ему был твердый взгляд Соколовича. Твердый и самую малость — насмешливый. Елисей расслабился и откинулся на спинку стула, без слов приглашая Мирослава говорить дальше. Надзиратель был сегодня на удивление многословен. Обычно из него лишнего звука не вытащить, и если бы вдруг исчезла человеческая речь, Мир без проблем обходился бы десятком жестов.

— Я всё сделал, она спит, сегодня обойдется без жертв. Но когда ей покажут, Елисей… — Мирослав покачал головой. — Я видел, чему ты её научил.

Елисей упёрся локтями в стол под возмущенный «ах» воспитанной самобранки. Посмотрел на товарища, ожидая чего-то. Но Мирослав молчал.

Двое мужчин, очень похожие — высокие, светловолосые, могучие станом и широкие плечами — они отличались друг от друга так же сильно, как отличается гора от равнины. Елисей был ртутью — подвижной, переменчивой, смертоносной и коварной. Он начинал едва заметно суетиться, когда нервничал, всегда спорил — красиво, умно и выверено. Мирослав не спорил никогда. Он был неподъемной глыбой, а когда нервничал — каменел ещё больше, не давая выхода ни единому чувству.

— Ты видел, чему я её научил? — переспросил Елисей, скептически поднимая брови, давая себе ещё немного времени подумать. — Когда это?

— Четыре часа назад она попыталась сломать мне руку. Честно говоря, я впечатлен — у неё почти получилось.

Елисей кивнул. Помнится, Есении она как-то сломала ногу. И влюблённый в Есеню Пересвет ещё месяц смотрел на Огню волком. Елисей Иванович вдруг выровнялся, стремительно наклонился к столу и прямо посмотрел в светлые глаза душегуба. Это был прямой вопрос, требование, почти приказ объясниться. И мало кто устоял бы против него, но Мир Елисею в силе воли не уступал.

Мирослав смотрел на Елисея спокойно, будто чуть насмешливо. Он уже почти успокоился. Нет, княже несостоявшийся, ничего ты не узнаешь. Думай, что я подарил твоей душегубке один день своей жизни, потому что вспомнил, как ты меня из-под стрелы отбросил. Что мне дорого наше военное братство. Что меня впечатлила девчонка, которая так яростно руки выламывает. Что хочешь думай, в том не много лжи. Только после твоей вчерашней медовухи я б и пальцем не шевельнул ради твоей зазнобы бешеной. Если б не Яся. Решай, Елисей Иванович. Не дай Жива твоя Решетовская кинется, когда ей показывать начнут, я сам ей шею сверну. Не побрезгую.

Тонкая усмешка исказила лицо Елисея Ивановича Глинского. Врешь, Мир, не возьмёшь. Не примчался бы ты ночью из-за Огняны. Да и от пера твоего долго спать, я помню, а ничем другим ты её вытащить не мог. И не волновался бы так, что тебя можно как камень тесать. Зачем пришёл? Загрести моими руками жар — не возиться с Огняной? Хочешь выслужиться и вернуться в душегубы? Не велика честь — надзорщиком как волк степной бегать. Или там кто-то ещё есть в этом каземате, кого ты защищаешь? Или ты — вот гадкая же мысль — имеешь отношение к её приговору и играешь со мной в игры по приказу Верви?

Мужчины одновременно отвели глаза.

— Чаю? — светски спросил Елисей и взял уютную чашку толстой неполитой глины, долго держащую тепло.

— С удовольствием, — так же кивнул Мирослав.

Елисей макнул сыр в жидкий поздний мед, уложил на краюху хлеба. Им обоим нужна была передышка, и Мир последовал его примеру. Трещина между ними становилась глубже и острее, и в этом было что-то полынное.

Сыр был замечательно острым. С упоительно ароматным хлебом, ещё тёплым, с солнечным медом — душегубам было почти покойно в эти минуты общей трапезы. Такая остановка в их сорвавшемся с привязи бешеном мире. Что-то из прошлого — разделить хлеб, кров и тишину. Что-то правильное.

— У меня завтра вечером пир, — первым прервал молчание Елисей. — Приходи.

Мирослав вскинул на наставника вопросительный взгляд. Елисей развел руками — что такого, мы же давние друзья. Соколович кивнул — не то согласился прийти, не то подтвердил какие-то свои догадки. Сунул руку в карман, вынул оттуда гранитный камушек. Покатил по скатерти-самобранке к Елисею. Загорелые исцарапанные пальцы наставника ловко перехватили камень. Елисей коротко поблагодарил, да и то одними глазами, Мирослав же сухо кивнул, попрощался и был таков.

Закрыв за Соколовичем тяжёлые дубовые двери, Елисей несколько раз ударился в них лбом и тихо застонал. Не хотелось даже думать о том, что было бы, когда бы Мир не появился сегодня в каземате, и антибиотики закончили своё дело. Не хотелось — а мысли лезли сами. И картины одна страшнее другой.

Он оплакивал её год, и едва не потерял сегодня. От этого осознания беспомощная ярость мутила разум. Ему обязательно нужно выяснить, были ли антибиотики случайностью. И что вообще произошло третьего дня в Трибунале.

Пока Елисей мчался в столицу, он придумал сразу несколько путей, как вызволить Огняну. И ни одной мысли не было о том, почему это она вообще оказалась в Трибунале.

Не то, чтобы он верил в её вину — Елисей об этом вообще не задумывался. Виновная и не виноватая Решетовская выглядела бы для него совершенно одинаково, и душегубу было настолько всё равно, была ли в её жизни эта проклятая Стрижовка, что в короткие минуты встречи он даже не спросил об этом.

Правь не ошибается — не может ошибаться сам закон, это противоречит сути Прави как измерения. Правь не переспрашивают. Но можно переспросить волхва о приговоре. Подкупить, уговорить, запугать, использовать замечательную выдумку ненашей — шантаж. Ничего из этого не требовало точного знания о том, что натворила или не натворила его лучшая душегубка. Но за целый день в коридорах Трибунала Елисею стало понятно — не всё так просто, как кажется, и ему бы крайне пригодилась правда. В деле Решетовской не сходилось всё — её собственные показания, дружинники-свидетели, коих он не знал, даже имя судьи — и то не могло там стоять. Нужно было спрашивать Огняну, но она спала, хотя он велел ей обязательно быть. А более у Елисея камушков не было. Он бы мог прождать на той ржавой лестнице хоть всю ночь, но его соглядатай должен был прийти к ночи, и пришлось возвращаться. Елисей Иванович, не теряя времени даром, сел за папенькины книги да разослал с деревенским мальчишками приглашения на пир в честь своего возвращения. Ему крайне важно было восстановить отношения с огромным количеством влиятельнейших людей, а ещё показать неизвестному новому врагу, что Огняна значит для него не так уж много.

Камешки Елисей истратил, и теперь, если бы не Мир, вернуться в мир ненашей ему было бы сложно. Пришлось бы ждать у Колодца знакомых гарцуков, уговаривать и просить. На переговоры с духами ветра могло уйти достаточно много времени, возможно, даже дни, а камушки-пропуска, позволяющие этого избежать, добывались не так-то просто. Их выдавали идущим на задание дружинникам, надсмотрщикам да волхвам.

В наличии этого врага он был почти уверен. Пусть не каждая собака в их мире знала, что они с Огней вместе, но давайте смотреть на жизнь без хмеля — на самом верху не могли не ведать. В Верви — так точно. Последнего Глинского даже в глухом лесу не оставят без присмотра, а в войну он и вовсе ни от кого не таился. Не думал, что потомок угасшего рода, отказавшийся делить княжеский престол, сбежавший в лес тренировать юнцов, может кому-то понадобиться настолько, что за его женщиной начнут охоту. И вот же: пришла беда — отворяй ворота.

На этих мыслях Елисей себя обрывал и возвращал на землю. Ну судили. Что, должны были покрывать? Вервь служит правому делу, и преступников покрывать не станет. Ну, не нашли его — так Кошма искала, это он сам не отзывался. Могли искать получше? Могли, но опять же — это не дело Верви. Могли дать приговор помягче? Могли, но с чего бы вдруг? С того, что преступница — зазноба последнего Глинского? Велика заслуга! И всё же дурное предчувствие Елисея Ивановича не покидало. А после визита Соколовича и вовсе отравило душу.

Вервь — тайное общество — была создана за несколько лет до войны. Когда стало понятно, что столкновения с террористами ненашей избежать будет крайне сложно, старейшие волхвы собрали лучших ведьмаков — воинов, дипломатов, волхвов, учёных — всех тех, кто мог остановить надвигающуюся беду. В Вервь не брали волшебных созданий и людей — потомков тех мельников, печников да кузнецов, кто бежал вместе с волшебными. Но после войны Вервь не упразднили, и в душу Елисея закрадывались сомнения.

Душегуб погасил свечи в сенях и вернулся в комнату. Методично разложил книги по полкам, разгладил довольно мурлыкнувшую скатерть. Ратмир сказал бы — ах, командир, дело отчётливо пахнет навозом. Ратмир, вечный прекослов, помог бы ему сейчас. Но кудрявый юнец, обещавший стать выдающимся целителем, покоится в Нави, и тело его вынуто из неподобающей воину могилы и передано священному огню. Но даже сейчас Ратмир не оставит любимого воеводу, не успевшего стать ему другом. Это Елисей Иванович знал абсолютно точно.

Ведьмак обул сапоги-скороходы, безумно ценные, доставшиеся ещё от деда, без раздумий сунул в заплечный мешок первую попавшуюся на полке старинную дорогую игрушку и отправился к сыну.