Глава 12. Деньги

Судя по звуку, что-то ударилось о стену и отскочило. Потом треснуло. Потом щелкнуло. Решетовская дернулась всем своим существом, но сон был слишком тяжёлым, густым и вязким, чтобы так просто отпустить её.

Голос справа возмутился:

— Не тот цвет! И здесь оттенок не тот!

Голос слева угукнул, но как-то без огонька. Зато над головой проскрипело уважительное попугаевское:

— Яа-с-сень-ка наш-чшла зер-р-ркал-ло-о? Яа-с-сень-ка хо-хо-чше-ет плати-и-ичш-шко?

— Хочу! А еще помаду! И сапоги! — снова что-то стукнуло то ли в стену, то ли в пол, то ли в потолок.

Голос рядом возмущался почти яростно. Знакомый такой голос, но вспоминать не хочется, из сна выныривать непривычно тяжело. И совсем не хочется, вздохнула Огняна, вытягиваясь на постели. Ей было тепло, мягко и пушисто. Решетовская вдернула руки из-под одеял — кажется их три? Кто ж это такой щедрый? Одеяла были красивые, ярко-синие в крапинку.

Повернув тяжёлую голову, душегубица смотрела как Полянская кривится перед зеркалом, мажет губы едва заметным кармином и водит кисточкой по щекам. Особого результата не наблюдалось, может поэтому шпионка так с ума сходила? И куда девались её вот эти тихое смирение да услужливость? Неужто за ночь упыри покусали?

— Зорь! Зо-о-орь! — Полянская повернувшись спиной к зеркалу, не глядя заплетала какую-то сложную косу. — Зорь, я надену твое желтое?

— Мугу, — голос слева явно соглашался не вникая, — конечно, радость моя.

Решетовская скосила глаза налево. Совершенно счастливая Лешак сидела на своей кровати, почему-то придвинутой к койке Полянской, и то ли напевала, то ли бредила. Тихонько, под нос. Брови у нее шевелились, глаза сияли, короткие светлые волосы пушились на свету. Ведьма держала в одной руке сразу две книжки, другой яростно что-то в них подчеркивала и отчеркивала. Изо рта торчали карандаши, за ухом белела свернутая в трубочку бумажка. Судя по выражению лица, детоубийца сейчас не заметила бы и великана Волота, не то что Полянскую с её платьями. Интересно, чем она таким занята?

Но эту праздную мысль немедленно вытолкнула другая, тоже важная — что это было вчера? Она болела? Болела. Но горло не дерет, голова ясная. Но было же! Чай, морс, мед, клюква, что-то еще?

Елисей!

Решетовскую подкинуло на провисшей койке, и все три мягких одеяла полетели на пол. Она тут же свесилась головой вниз, собрала, до боли прикусив губу. Елисей! А она! А ведь он предупреждал, что потом неизвестно, когда появится. Голова закружилась немилосердно, Огняна вцепилась руками в металлический каркас койки и затянула себя обратно.

Сетка на кровати снова прогнулась до пола, голова потяжелела, ослабевшее тело само собой обмякло вопреки воле Огняны.

— Проснулась? — Полянская доплела косу, взялась за очередную кисточку, провела по устам. Губы мгновенно приобрели сиреневатый оттенок, и белокожая предательница Прави живо напомнила Огняне оголодавшую русалку.

Ясна посмотрелась в зеркало, стерла помаду салфеткой, подняла взгляд на Воробья, сидевшего на люстре. Попугай замотал головой, захрипел, изображая вполне себе обморок. Полянская прищурилась подведенными глазами, скрестила руки на груди и пригрозила:

— Корм твой голубям отдам. Весь.

— Бес-с-с-с-спр-р-ре-пе-пер-ре-едел! — возмутился ценитель красоты. Сунул голову под крыло, распушил хвост. Помолчал, яростно раскачивая люстру. Вытащил голову, спикировал рыжей на плечо, погладил клювом по голове:

— Ум-мнич-шка мой-йя! Думал-л-л, не дож-ждус-ш-сь! — Воробей спрыгнул на тумбу с косметикой, протянул когтистую лапу к горке тюбиков и кисточек, отгреб несколько к Ясне попутно роняя на пол остальные. Перелетел на спинку огниной кровати, склонил голову на бок, словно оценивая Полянскую. Кивнул и незнакомым голосом подытожил:

— Пы-л-латье зе-ле-леное, ч-шот-тланд-ды-ка. Благос-словляю, доч-шь моя!

Рыжая, не взглянув на растерянную душегубку, ткнула пальцем в чашку на табуретке рядом с огняныной кроватью.

— Чай на стуле, пей, пока горячий, — сказала отчётливо несвоим тоном. Таким Решетовскую вчера привечала Лешак — холодным и горделивым. Огняна промолчала, на чай даже не взглянула.

— Зоря, я возьму шарф твой красный?

— Угумсь, — снова кивнула Лешак, что-то строча на бумажках, рассыпанных вокруг. Попугай, успевший переметнуться на скелет и задумчиво поскребывающий его ребра когтем, укоризненно покачал головой, но промолчал.

Решетовская с интересом смотрела на соседок — такими она ещё их не видела. А Полянская, когда не квохчет над тобой, словно курица над последним червяком, оказывается вполне нормальной. Во всяком случае, нет нужды быть с ней вежливой. И в платье этом, в сине-зеленую клетку, она уже на утопленницу не так похожа. А что там перед зеркалом все рисуется? Глаза стали больше, губы ярче, в ушах серьги длинные с зелеными камнями качаются. В этот момент Ясна убрала воротник и косу, заматывая шарф, и Огняна уставилась на темно-синие следы на шее. Ого. Удачно ее кто-то приласкал. Интересно, за что? Вчера такого точно не было, она бы запомнила.

Раздался очень противный, долгий гул — так здесь звучал сигнал о том, что кто-то пришёл. От воя у всех в квартире уши сворачиваются в трубочку, и тебе открывают.

Вой продолжался, открывать никто не спешил. Огня, подняв брови, уставилась на предательницу Прави.

— А это так и будет трезвонить? — спросила она хриплым то ли от сна, то ли от простуды голосом и не решилась вновь подняться.

Ясна не дрогнула.

— Это Марина, она вечно звонит. Сначала думали, что ключи теряет, а потом оказалось — ей просто нравится, когда бегут и открывают. Надоело, — рыжая старательно укладывала шарф складками на груди.

Решетовская на всякий случай подтянула к своей груди одеяла. Очень. Очень странная Полянская. Хотя, что она знает о Полянской? Полтора дня, из которых один Решетовская вообще не помнит. Может, шпионка всегда такая. Как-то так шпионы и должны себя вести, наверное, будто скоморохи на ярмарке — то одними покажутся, то другими. Пусть будет какой угодно, лишь бы Огняну не трогала.

— Есть! Нашла! — вопль Лешак резанул по ушам так же мерзко, как дверной колокольчик. — Вот так мы и запишем! И будут наши оксидики так миленько окисляться…. — дальше пошел невразумительный бубнеж, и Огня потянула одеяло еще повыше — восторженное выражение лица детоубийцы нагоняло тоску не меньше, чем деятельная Полянская. Это Лешак для соседки-Скарапеи старается, что ли? Та вроде вчера книжки приносила и что-то спрашивала. Вчера же? И как только угораздило так заболеть-то…

— Зор-р-ря! — Воробей цапанул ведьму за палец. Скрипучий голос его звучал до безумия восторженно. — Зор-р-р-ря! Яс-сенька хоч-шет пл-латьич-шко!

Лешак открыла рот, и карандаши с отметинами зубов полетели на кровать, засыпанную скомканными бумажками, печеньем, платками и почему-то бусами. Просмотрела на Ясну невидящим взглядом.

— Милая, бери все, что нужно, деньги будут сегодня, — сунув в рот очередную бумажку, прошамкала Зоряна. Наверное, она хотела съесть печенье, но бумажка оказалась ближе. Впрочем, она не слишком заметила разницу.

— Б-е-е-ес-спол-лезно, — буркнул попугай, — оксид-дики, нитри-р-р-р-р-р-ри-ритики, пигмен-нтики, сар-ркофа-а-агики, — Попугай взлетел на люстру. Подумал и добавил:

— Маз-зут!

— Агумсь, — согласилась Зоряна, не глядя плюнув бумажку на одеяло. У нее блестели глаза так, что от них можно было запалить костерок величиной с небольшой лес. Ясна улыбнулась ей, запорхала вокруг, одним движением убрала с кровати приятельницы украшения, пожеванные листки скинула направо, надкусанные печенья — налево. Вложила в руку Зоряны конфету. Передумала, забрала, развернула. Нажала Лешак на щеки, сунула конфету в приоткрывшийся рот, подложила под спину свою подушку. Повернулась к Решетовской, вдохнула, словно собираясь с силами. Осмотрела душегубицу внимательно, не приближаясь. Сказала равнодушно, указав на большую белую, мерно жужжащую коробку:

— Рис в холодильнике, разогреешь на кухне.

Решетовская открыла рот, чтобы сообщить, что разберется сама, но Полянская уже дверью хлопнула. Попугай проводил рыжую долгим взглядом, скосил голубым глазом в окошко, потом на душегубицу, потом снова в окошко и неожиданно совсем по-человечески фыркнул.

— Меда-а-аль Р-р-р-решетовской! Ор-р-рден! Никто-о-о не мог, она см-могл-л-а-а! — Воробей склонил голову на бок. — Ч-ш-щоколаду х-хоч-шу! И ш-ща-а-ам-м-м-панского!

— Уймись ты, утка-переросток, — беззлобно буркнула душегубица, сползая с кровати. Думать о том, что именно «она смогла» не хотелось, да и вряд ли она что-то могла вчера. В гудящей голове нехотя и мутно всплывали какие-то рваные куски то ли прошлого, то ли будущего, чай, кошки, разодранное горло. Огня глотнула — не болит. Пойти умыться? Или даже в ванну залезть, она вроде помнит, как там эти штуки крутить нужно. И ещё от неё почему-то пахнет рассолом, боги…

Что-то вчера произошло. Не нужно иметь интуицию душегубки, чтобы это понять. Вот только — хорошее или плохое?

Бросив опасливый взгляд на всклокоченно-радостную Лешак, больше напоминавшую городскую блаженную, Огняна вышла в коридор. Сегодня он был на удивление светел (сияло сразу много солнышек в клетках) и просторен — куда-то убрали все двухколесные повозки и горы сапог. И девочка-колобок не бегала. Зато у стены сидел незнакомый мужик на корточках и перепиливал бревно. Ну хорошо. Бревно — это она преувеличила, так, чурочку толщиной руки в три. Вокруг валялось много таких чурок, а пол пушистился опилками. Мужик был крупный, чернявый, рубашка в клеточку, на ногах разноцветные башмаки со шнурками. Рядом сидел мальчонка лет шести. Чумазый, в одной руке — блестящая бумажка с чем-то коричневым, от чего он откусывал, в другой — истертая игрушка. Огня присмотрелась — странная такая игрушка, с двумя хвостами.

— А потом? — мальчонка похлопал карими глазами величиной с пятак и снова сунул блестяшку ко рту.

Губы и щеки его были в темных разводах.

— Потом он пошел искать себе царевну, — мужик старательно, но неумело возил пилой по чурке, качаясь вперед-назад. Решетовская ужаснулась. Как он вообще пилит? Помочь, что ли?

— Чтоб съесть? — уточнил малец, облизывая зачем-то один их облезлых хвостов игрушки.

— Нет, Данил, чтобы жениться.

— А! — Данил сосредоточено кивнул. — И как? Нашел?

— Нет. Ищет.

— А найдет — съест?

«Этот чернявый что, мяту с валерианой ведрами хлещет для спокойствия?» — с уважением подумала Огняна. Она б уже этого обжору малолетнего полоть огород отправила. До обеда. А лучше — до ужина. Боги, как вообще справляться с детьми, если ты не обладаешь зверской силой убеждения кикимор?

— Нет, Данил, Кощеи не едят царевн.

— А что они едят?

Своими знаниями на этот счёт Решетовская делиться не спешила. Все знают — ненаши рассказывают своим чадам глупые сказки о мире нашей. Не стоит их переубеждать. Слушая этот странный разговор, Огняна рассмотрела непривычно освещенный коридор, который изгибался буквой «глаголь» и вел на кухню. Шкаф. Двери в ванну и туалет — крепкие, грязно-белые. Тут вообще все, что было белым, было грязным. Наверное, грязным было вообще всё, но на белом особенно неприятно выглядело. Двери в комнаты соседей разные — от дерева до железа. Стены справа — дырявые, слева — оклеенные цветастой бумагой, местами вздутой. Потолок в лепнине и пятнах. Зато сейчас пахнет деревом. Приятно. И опилки почти по щиколотку. Здорово. Огняна невольно улыбнулась.Душегубица почувствовала, что кто-то дергает ее за ногу. Опустила глаза. Голодный Данил смотрел снизу вверх очень сосредоточено.

— Мы защищаем права наших клиентов в суде. Безналичный расчет, — сообщил малец. Подумал и добавил, почесав нос:

— Налом тоже возьму, подруга. Оттянемся?

В пол снова постучали. Громко. Клетчатый перестал пилить, вытащил из-за шкафа деревянную швабру, снял с нее тряпку и подолбал в ответ.

Ну ладно взрослые, у каждого грех имеется, — вздохнула Решетовская, — а дети что в этом аду делают?

Из глубины коридора выскочила соседка-Скарапея. Волосы в жгутах вокруг головы, губы краснючие что у твоего упыря, платье с рваным подолом, на одном плече держится, второе голое торчит. Помилуй Жива, что она — совсем нищая? Тогда у Решетовской всё не так уж плохо. Позавчера в коридоре она заглянула в оставленный Елисеем кошель — там было много денег. Не известно, какие вообще у этих ненашей цены, конечно, но Елисей Иванович в жизни своей для Огняны ничего не жалел. Как-то в одном из освобождённых городов он достал для неё горшочек кулаги, кисловатой сласти из солода и ягод. Решетовская обожала кулагу с детства — они с Ладой готовили сами, втайне от родителей. Елисей об этом знал, и выменял этот чудом уцелевший в мире без огня горшочек сладости на свою серебряную ложку.

— Ваня, ржавчину твоей пиле в зубы! Что ты тут устроил? — змее явно распил дерева оказался не по нраву. Как бишь её зовут-то? Не назвать бы змеёй ненароком. За такое и зубы выбить могут, пожалуй, даже здесь.

Клетчатый Ваня отбросил пилу и распрямился, чуть ли не подпирая головой потолок. Парень оказался высок, плечист и хмур. Не обращая внимания на Решетовскую, он рыкнул густым басом:

— Сама сказала — нужны дрова! Продаются только такие!

Дрова продаются? У них нет леса? А и нет леса — не везут мужики подводами? Решетовская переступила с ноги на ногу. Нужно было в ванную, но идти мимо этих ненашей не хотелось. И — чего душой кривить! — очень хотелось понять, что у них тут с дровами.

— Какие дрова? — взвилась змея. — Уголь нужен! Уголь! Я еще конспектов добавлю, хорошо гореть будет!

Решив наконец, что она здесь лишняя, и всё равно ничего не ясно, душегубица тихонько обогнула пререкающуюся парочку и пошкандыбала в ванную. Включила аккурат свое солнышко. Потянулась к своему — кажется! — полотенцу и снова замерла. В белом корыте на ножках, в котором здесь мылись, плавали огурцы. Много. Почти по край. И укроп с чесноком. И еще листья какие-то. Рассеянно ткнула пальцем в мутноватую воду, лизнула палец. Рассол. Надо же. Опять рассол. Поражаясь странным ненашевским обычаям, Огняна отстраненно подумала, что в последний раз, когда она наспех мочила волосы для лицедейством перед Мирославом Игоревичем, в этом корыте по стенкам были развешаны волосы. Черные, кудрявые, чуть ли не горстями. Они его хоть отчистили, прежде чем огурцы сыпать?Дверь, как обычно, взвизгнула (когда Огняна научится ее закрывать?), и в ванну запрыгнула худенькая остроносая девочка лет десяти с миской разноцветных неопределимых кусочков у груди. Опрокинула миску над той лоханью, которую позавчера поломала Решетовская, кивнула на ванну.

— Привет! Твои огурчики?

— Нет, — Огня призвала на помощь все воображение и выдержку, чтобы быть вежливой. Кто тут у нас кашеварит? — Наверное, даяныны?

Душегубица с интересом смотрела в лохань, называемую, кажется, раковиной. Точно, раковиной. Зачем эта девчонка выбросила туда… лед? Это ж лед? Только странный такой. Пластами, фигурный, ноздреватый, с желтым чем-то.

— Не-е, мама консервацию не любит, — девчонка придавила лед ладонью, поймала Огнин взгляд, пояснила:

— Я холодильник размораживаю. Если лед ножом поотковыривать — быстрее будет, и с Сашкой гулять пойду. Ты только папе не говори, он ругается.

Кто у этой лохматой папа — Огня понятия не имела, а потому с готовностью закивала. Зато маму запомнила. Она вообще всё очень быстро запоминала. Кроме родственных связей. Не было у неё ни снохи, ни золовки, ни шурина, ни деверя, и различать, кто чей брат какого мужа, она не умела.

— Марина! — а это уже явно не Иван. Сколько же здесь людей?! Решетовская и любительница льда выпали в коридор. Входная дверь была нараспашку, в нее вволакивали стол весьма скромного размера и потрёпанного вида.

— Мариша, забирай! — тащивший его паренек, похожий на гриб-боровик, с гордостью осматривал дело своих рук.

Огняна глотнула — в коридоре, засыпанном опилками и уставленном чурками, гордо стоял стол в ободранную черно-белую клетку. Немного странный, немного хлипкий, но в целом… Особенно, если сравнивать с тем страшилищем, которое у них в комнате.

— Лёша!!!

Решетовская чуть не подпрыгнула. Да что ж такое? Эта змеища черноглазая вечно берендеем орет? Зато запоминаем: Скарапея — это Марина. Ма-ри-на. Почти как Марья. Это ненашенское имя давно и прочно прижилось среди волшебных.

— Леша, зачем шахматный притащил?!

Казалось, Скарапея сейчас обоими плечами из платья выскочит.

— Ты сказала — какой есть, — нахохлился боровичок. — Был или этот, или без ноги. Ножки, в смысле. Я вот еще захватил.

Боровичок старательно вытер грязные ладони о светлые порты. На портах остались темные разводы, зато две странные крупные фигуры с лошадиными головами он доставал из пакета уже почти чистыми руками. Девчонка рядом восторженно взвизгнула, подпрыгивая и толкая Решетовскую плечом — мол, гляди. Огняна с удивлением отметила, что только эта даянына дочь и замечает душегубку. Никто больше из столпившихся в коридоре на неё попросту не реагировал. В такой-то тесноте!

— Я просила хороший! Хороший, Лешенька! А этот хилый и покореженный! — Марина перешла на угрожающий шепот, сжимая кулаки. Неожиданно остановилась, критично осмотрела подношение и сурово отметила. — А слонов зачем приволок?

— Да я ж тебе…

— Марин, так что с дровами-то? — насупился клетчатый Ваня, неловко размахивая пилой.

— Дядя Леша, а можно слонов мне? Я у кровати поставлю! — подвывала рядом мелкая.

— Сами вы слоны, это кони! — рявкнул Леша.

И все они говорили одновременно.

Решетовская стиснула зубы, со стоном втянула через них воздух, переступила опилки и кинулась обратно в комнату. Лучше странная Лешак, она хотя бы молчит.

— Яв-ви-и-и-ил-лась? — поинтересовался Воробей с подоконника сварливо. — Ка-а-ак там Вик-ки-ки-ины огур-р-р-рч-шики?

— Зоря, Зоря, открывай! — тут же завопили два голоса за дверью. — Стол принесли!

Чувствуя, что она спит или бредит, Огня прижалась к стенке и смотрела как тонконогое чудовище вволакивали в комнатушку и ставили аккурат по центру. Зоряна вопила счастливой белугой: «Мариша, ты чудо, хоть сядем как люди!», девчонка из ванны прыгала тут же: «Тетя Зоря, поиграть пустишь? У меня и шахматы есть!» Марина и гриб-боровик бесновались, крича о пожаре и шашлыках, Воробей раскачивался на люстре и оттуда скрипуче то ли порыкивал, то ли напевал: «Выходной, выходной». Тополь за окном, казалось, отодвинулся от этого шабаша так, что и листьев уже не было видно.

Последней каплей был ввалившийся к ним же в комнату клетчатый Иван с бумажными мешками в руках и победным воплем:

— Марин, я уголь нашел! Сосед отсыпал!

Мечтая чем-нибудь заткнуть уши и глаза, Решетовская выхватила из-под матраса кошель с немаленькой пачкой бумажных денег, дёрнула из шкафа джинсовую куртку, впихнула в карман кошель и выбежала из комнаты.

По лестнице она спускалась уже спокойно, по привычке считая низкие каменные ступеньки и пролёты.

Вдыхала до леших вонючий воздух подъезда, долго шумно выдыхая и успокаиваясь.

Раз пролёт — она не вышла вчера к Елисею. Что он подумал?

Лестничная клетка — ждал ли?

Два пролёт — он вытащит её.

Лестничная клетка — она не сможет жить среди ненашей.

Три пролёт — как там Светозара?

Лестничная клетка — она ей даже безделицы какой на память не оставила.

Четыре пролёт — Светозаре нужны родители, а не безделицы.

Лестничная клетка — она не спросила Елисея ни о Владимире, ни о Есении. Как-то они там, живы ли вовсе?

Последний пролёт был всего в пять ступенек, и Огняна просто переступила по две, и даже ни за одну не зацепилась. Кружочек, открывающий двери, в этот раз она нашла без проблем. Не спеша вышла из подъезда и огляделась. Позавчера в объятиях Елисея ей было не до разглядываний, а сейчас, при свете тусклого осеннего солнца, она осмотрела всё внимательно.

Крыльцо их огромного прямого и скучного дома в множество этажей выходило сразу на мощёную дорожку, ограждённую некрасивым простеньким металлическим забором. Ни резных ставен, ни наличников на окнах и дверях, ни разнотравья у дома. Жалкий розовый куст, пытающийся выползти из-под удушающей тени тополей, тонкая полоска земли с совсем одинаковой жухлой травой.

Дорога — тихая, пустая, мощёная будто одним большим камнем. За дорогой такие же дома. Огромная железная повозка — машина, грузник, или как-то так. Они изучали такие с Корнеем Велесовичем, но очень мало. Душегубов учили разбираться в танках да БТР-ах, да и то — только старших и лучших из лучших, кому суждено было однажды попасть к ненашим в армию, на помощь в делах воинских. Огня всему этому выучиться не успела — война пришла раньше. Потом ещё машины, маленький теремок — как лавка, только очень пёстрая и совсем крохотная.

Вообще, яркость красок этого мира неприятно резала глаза. В волшебном мире так и красили дома да ткани по-старинке — кошенилью да подмаренником, пижмой да таволгой. Цвета были нежные, чуть тусклые. Кто умелый — волшбой отбеливал лён до снегового света, но такая ткань была редкой, только для знати. У Елисея водились до войны и платки такие, и рубахи. Огняна помнила их уже засаленными и пропитанными бурой засохшей кровью.

Мимо неё, трезвоня, промчалось два отрока на повозках вроде той, что была у даяныного колобка, только о двух колесах. Решетовская почти ловко отскочила, стала ногой на бордюр, потеряла равновесие, удержала, выровнялась, сплюнула в сердцах. По большой дуге обошла ещё одного наездника на такой же повозке, с огромным яркущим наплечником за спиной, что остановился у их подъезда и сверился с маленькой светящейся коробочкой, на манер такой, из которой у Даяны играла музыка. Свернула наугад вправо и побрела по тротуару.

Дома были справа и слева от неё — огромные, безликие, закрывающие далёкое, голубое ещё вресневое небо. Много-много окон, очень одинаковых и совсем разных. Из окон торчали верёвки для сушки, местами болталось на ветру чьё-то исподнее, перебегали дорогу коты — Огняна в жизни не видала столько котов сразу, сколько здесь за два дня. Мимо прошел мужчина с здоровой собакой на поводке, просеменила женщина с огромными котомками, такая же большая, как и они, но крайне шустрая. Проехала повозка относительно некрупная — легкая машина. Нет, как-то не так. Ладно, вспомнит.

Город ударил в глаза и уши Огняны Решетовской за первым же поворотом. Широкая дорога в несколько полос показалась страшнее поля битвы. Машины разных цветов и размеров носились на сумасшедшей скорости, непонятно какой волшбой не сбивая друг друга. Большая белая повозка с красной полосой выла дурниной, и её пропускали, опять же, как-то умудряясь при этом никого не сбить. Дома вдоль этой дороги перестали быть такими унылыми и однообразными — они были раздражающе яркими, в ужасных светящихся вывесках. Вдоль дороги по обе стороны сновали люди, и они тоже если не спешили, то шли достаточно быстро, не глядя по сторонам. Она, наверное, тоже не глядела бы на такое, когда бы не первый раз видела.

И воздух. Какой тяжелый, ужасный, вонючий здесь воздух! Как следующий день после пожарища. Огняна затравленно оглянулась и подошла к проезжей части. Переходить дорогу было страшно, и Решетовская, поколебавшись, свернула влево, по мощеной дорожке вдоль пёстрых лавок — а это несомненно были лавки. Правда, от вывески вверх они превращались в точно такие же страшные казематы, как тот, в котором она теперь жила. Почему-то ненашам нравились такие дома. Понять почему у неё не вышло ни на уроках Корнея Велесовича, ни в разговорах с Елисеем. Наставник пожимал плечами и усмехался — не знаю, мавка, не пытай.

В огромных окнах лавок мелькали всякие ненашинские товары, применения которым она бы не нашла и за год. Огняна усмехнулась — её можно запускать в лавку, и она бы целый день могла разгадывать странные эти предметы. Вот лавка вся в розовом. Вот — обувь, ну да обувь у неё имеется. Вот пахнет до одури выпечкой.

Есть.

Она страшно хочет есть.

Решетовская нащупала в кармане кошель и смело шагнула в лавку булочника. С нескрываемым удовольствием втянула тонкими ноздрями запах. Выпечка, что-то пряное, и ещё кислый какой-то тон, да то не имеет значения, выпечка! Сдоба!!!

Решетовская покосилась на ненашинскую старушку, выбирающую красивое пирожное, голодными глазами обвела прилавки. Нет, пирожные она не будет. Она их в жизни не ела, и начинать сегодня точно не намерена. Вот бублик! Большой красивый бублик, с посыпкой, почти калач, правда, без ручки, но не страшно. Можно и самой взять, и не страшно, если руки грязные, выбросит потом кусок.

Странно, как ненаши не додумались до ручек на калачах? Бестолковые.

Главное, чтобы бублики назывались бубликами.

Старушка с пирожным ушла, и дородная приятная лавочница вежливо улыбнулась Огняне.

— Бублик, — выпалила душегубка. И добавила уже спокойнее:

— Будьте любезны.

Лавочница на такое обращение чуть подняла брови, но слова не сказала. Взяла тонкий прозрачный пакетик — совершенное чудо, и ручки не надо! — и ловко поместила в него бублик.

— С вас шестьдесят рублей.Огняна кивнула и расстегнула кошелёк. Вместо ненашинских денег он был туго набит исписанными листами бумаги. «Оксид… …нитрит… …нитрат…» Она слышала сегодня эти слова. И «Сегодня будут деньги» тоже. Да они что там, совсем страх потеряли?! Она, может, и осужденная, а всё же душегубка!Решетовская крутнулась на месте и бросилась к выходу под удивлённое: «Девушка, вы куда?» На глазах закипали злые слёзы, но выхода им она не давала. Они заплатят за это.

Заплатят.