Глава 13. Квартира

Огняна летела по мощёной плоскими камнями дорожке, задевая ненашей, кричащих ей вслед что-то невразумительное, но явно злое. Мало того, что одна предательница, а вторая — детоубийца, они ещё и воровки! Обычные воровки! И ведут же себя нагло так, хамски. Ничего, она им покажет, почем пуд лиха.

Решетовская безошибочно свернула на улицу, где стоял её каземат, и на бегу была внезапно перехвачена высоким человеком во всём чёрном. Он ухватил её за плечи сильно и больно, а душегубка, осознав нападние, не тормозя — благо, разгон позволял — нырнула ему под руку, вырываясь, и одновременно подсекая врага под колени.

Мужчина устоял, заблокировал её удар, и его рука, скользнув у душегубки под мышкой, ухватила её за шею и чувствительно нажала на позвонки. Решетовская вскрикнула — было больно, и двинуться не было совершенно никакой возможности, если она не хотела сломать себе шею. Враг стоял позади неё, всего одной рукой полностью контролируя Огняну. Одной рукой — это была возможность. Из двойного такого захвата выбраться почти невозможно. Из одинарного — есть шанс.

— Если ты так и будешь кидаться на всех подряд, мавка, тебя бросят в каземат ещё и ненаши, — насмешливо прозвучал над ухом голос Елисея, и горячие губы прижались к её виску прежде, чем сильная ладонь отпустила Огняну.

Решетовская высвободилась и развернулась к наставнику, сияя невозможными своими глазами.

— Ты пришёл! — выдохнула она и почти бросилась на шею Елисею Ивановичу, но тот, вдруг посерьёзнев, удержал её рукой за плечо, а другой повернул к свету бледное лицо Огняны. Мимо них по тротуару промчались на двухколёсных повозках отроки, но душегуб не сдвинулся с места и Решетовской не дал. Он смотрел на след от верёвки, оставшийся у неё под ухом у самой скулы. Провёл пальцем по отметине, и что-то дёрнулось в глубине его светлых глаз. Огняна задержала дыхание. Никогда прежде Елисей не позволял себе так к ней прикасаться, и это пугало и волновало одновременно. Она посмотрела на наставника прямо, не избегая его руки, но не в силах унять дрожь в губах. Ей было страшно от этой внезапной нежности, на которую, оказывается, способен суровый душегуб, но она не шевелилась. Не дёрнулась даже, когда его пальцы прикоснулись к ссадине на лбу — надо же, она и не помнит, откуда. Но ссадина не болела и не мешала, пока её не тронули, и Решетовская удивилась. Позавчера она, помнится, ударилась виском, никак не лбом.

Рука наставника, загрубевшая, загорелая, провела по её щеке, вниз по шее к выступающим косточкам ключиц — туда, где под расстёгнутой джинсовой курткой в вырезе футболки совсем немного виднелся самый глубокий её шрам — от раны на груди. Меч. Это был меч. Она тогда думала, что умрет. Елисей очень осторожно несильно оттянул пальцем ворот, чтобы рассмотреть след, идущий вниз. Огняна от неожиданности и нахальства закусила губу и всё-таки дёрнулась в сторону, отбивая ладонью невозможную его руку. Вызывающе посмотрела Елисею в глаза.

Лицо наставника было сложным — и боль, и сострадание, и нежность, и что-то, похожее на вину, соединялись в нём в странное выражение. Но сердиться на него было невозможно, и Огняна опустила глаза.

— Это… тогда, да? — спросил он, болезненно поморщившись.

Она потёрла давний шрам и кивнула. Тогда, в самый страшный день её жизни. Елисей Иванович не видел, не мог видеть, как она была ранена, значит — рассказали. Володя или Есения, или старый Богумил, помогавший ей. Да кто угодно! Елисей всё ещё оставался там, в мире, где были все их друзья и вся их жизнь, когда Огняну вышвырнули как паршивого щенка.

Наставник тяжело выдохнул и прямо посреди улицы притянул её к себе, прижав к плечу буйную темноволосую голову. Сопротивляться ему было бесполезно.

Странное дело, но идущим мимо ненашам — маме с прыгающим мальчишкой за руку — не было до них совершенно никакого дела. Здесь, по всей видимости, бесстыдством никого не удивишь, и Елисею о том ведомо. Ну, или ему без разницы, что больше похоже на наставника. У него на всё всегда были свои резоны, и чужие взгляды никогда не входили в их круг.

— А это? — спросил он совсем хрипло, склонив к ней голову и снова проведя пальцами по отметине от верёвки.

Его длинные светлые волосы прощекотали её щёку. Дрожащая от совершенно противоречивых чувств Огняна осторожно, но настойчиво оттолкнула от себя наставника, стала напротив него и по-мальчишечьи вытерла нос тыльной стороной ладони. Вздернула горделиво подбородок.

— Вешали. В плену. Недовесили, — отрапортовала она сквозь зубы, чтобы не расплакаться.

Плакать хотелось очень. Наставник был единственным человеком, с которым она могла себе это позволить, и если бы сейчас он снова привлек её к себе, и так сладко касался, она точно бы позорно разрыдалась. Но Елисей Иванович в ответ на её объяснение как-то распрямился, будто развернул плечи, посуровел, озлел глазами, и перед Огняной снова стоял безжалостный воин, полубог-получеловек, такой, каким он был, бросаясь в рукопашную. Никакой нежности не было и в помине. Никакого сострадания, теплого огонька любви и понимания. Злость, и ярость, и ненависть. Он ухватил Решетовскую за руку — единственная телесная близость, которую они себе открыто позволяли в войну, и которая стала им совершенно привычна, — и потащил за собой.

Огняна не спрашивала его, куда они идут. Она, в общем, никогда этого не делала. Елисей Иванович был чем-то совершенно незыблемым пять лучших лет её жизни, и доверять ему безоговорочно было естественным. Потому что если когда-нибудь он предаст её, у Огняны не останется больше веры. Трудно, наверное, остаться единственной опорой для наглой и злой душегубки. Но он сам напросился, она не звала.

Ладонь ведьмака была горячей, и, волоча за собой Огняну, он иногда как прежде стискивал её руку — просто так, дождаться ответного пожатия. «Всё хорошо» — значил этот жест раньше. «Я с тобой». И ещё: «Я всё понимаю».

Он странно выглядел в чёрной куртке и чёрных же широких кожаных штанах, таких почти, как у Мирослава Игоревича. Решетовская это отметила — значит, в такой одежде было удобно, раз сразу двое душегубов выбрали её. И ей тоже надо. В этих пыточных джинсах двигаться совершенно невозможно, особенно когда тебя так сильно тянут за руку. Ну и драться в них она не может, это тоже она сегодня выяснила.

Елисей тем временем вывел её обратно на улицу с лавками, только свернул в сторону, противоположную той, которую выбрала перед тем Огняна. Он всё ещё молчал, значит — злился. Теперь уже Решетовская понимала — он не на неё гневается. Ну, может совсем немного на нее, но больше — на всё остальное. На войну, на ненашей, на себя. Будто он выбирал тогда, отпускать её в плен или не отпускать! Хотелось остановить его, набраться смелости, прикоснуться к суровому лицу, по которому ходили желваки, успокоить и попросить — не сейчас, пожалуйста. Мне хватает и так злости и ярости вокруг, слышишь? Мне хватит! Верни мне себя.

Но она не смела, а они, между тем, пришли. Елисей нажал кнопки на кодовом замке, запустил её внутрь подъезда, отпустив, наконец, руку из железной хватки.

— Третий этаж, — сказал сухо, поднимаясь за ней по лестнице.

На лестничной клетке третьего этажа, на которой, между прочим, не воняло кошачьей мочой и горелыми котлетами, как это было возле её каземата, он вынул ключи и отпер замок. Впустил Решетовскую в опрятную чистую прихожую с — даже она это понимала — очень хорошим ремонтом.

— Елисей, — ведьма повернулась всё-таки спросить, но её остановил полувскрик-полувсхлип:

— Огняна!

Живая, непривычно женственно-округлая Владимира в длинном светлом сарафане бросилась ей на шею. Решетовская не удержалась, всхлипнула в ответ, и две подруги обнялись так крепко, что их нельзя было бы разлить сейчас даже водой. Елисей усмехнулся и прислонился спиной к двери, не спеша разуваться.

— Ма! Сей! Ма-а-а! — потребовал детский голос, обещающий сорваться на плач.

Володя отпустила Огняну, ухватила её ладони, заглянула в глаза. Они были так счастливы видеть друг друга, что не могли отвести глаз. И всё же победило любопытство — Решетовская повернула голову на все более требовательное: «Ма! Сей!»

Перед ней едва стоял на неверных ножках крохотный мальчонка в вышитой рубахе и тонких портах. Ему было едва ли более году от роду. На шее на красной ниточке болтался серебряный Алатырь. Большие чёрные глаза были совершенно Володиными, короткие курчавые волосы делали его похожим на хорошенького ягнёнка. Одного до боли в сердце знакомого ягнёнка.

— Я вас оставлю, — подал голос Елисей. — Скоро буду.

Он был всё ещё зол, и Огняна только кивнула, отпуская его.

Душегубки сидели на красивейшей светлой кухне, снова ухватившись за руки, будто боялись, что одна из них вот-вот исчезнет.

— Ты здесь живёшь, да? — спросила Огняна с такой надеждой, что Владимира не сразу решилась покачать головой.

— Эта квартира — она в найм сдаётся, — ответила ведьма. — Поденно. Елисей Иванович сегодня ночью примчался ко мне за сон-зельем для тебя, сказал — немедля. Я как услышала, что он тебя нашёл, что ты в порядке — потребовала взять нас с Сейкой.

Огняна не знала, о чём спросить первым — о том, зачем ей сон-зелье, или почему сын Володи — Елисей. Решив, что на первый вопрос ей вполне ответит наставник, она задала второй.

— В честь Елисея Ивановича, — легко ответила Володя, усаживая мальца на колени и протягивая ему дольку яблока со стоящей перед ней тарелочки. — Когда б не он, не было бы ни меня, ни Сейки.

Огняна молчала, сжимая ладонь подруги. Та отпустила сына дальше изучать на тёплом кухонном полу большой медный кораблик с вертящимися парусами и вздохнула, прежде чем начать рассказ.

— Когда… — Володя сглотнула и явно выбрала другие слова, нежели те, которые собралась сказать, — когда тебя уволокли ненаши, я узнала, что тяжела. Очень скоро я должна была стать обузой для дружины. Да и не выносила бы. В боях как бы? Только и идти мне некуда было. Кому нужна тяжёлая душегубка? Одна без огня я бы не выжила. Да и с огнём не выжила бы, сил не было. А Елисей Иванович тогда почернел без тебя, я и подойти к нему боялась. Но он сам всё узнал, подслушал, как я утром к Даждьбогу взывала о помощи. Велел немедля собираться и отправил меня к лешим. Те в старой берлоге медвежьей устроили, тепло там, славно. Они ещё и разрыли её пошире, совсем дом под землёй вышел. Летом Елисей родился, а там и войне конец. Я думала уж — отмучилась, сына себе зубами почти что выгрызла, можно и домой возвращаться.

Владимира зажмурилась и выпустила руки молчащей Огняны. Рештовская не сводила с подруги глаз, не зная, что ей делать сейчас. Володя обняла себя, поджала горестно губы.

— Батюшка в бою погиб, а матушка не приняла меня с приплодом. Велела не возвращаться боле, не позорить её. Мол, на войне нагулять — то хуже некуда. Все сражались, а я…

Душегубка втянула носом воздух, но не заплакала.

— Ма-а-а! — младший Елисей потянул ручку за новым куском яблока.

Владимира откинула косу, дала ребенку дольку и вернулась глазами к Огняне.

— Мне оставалось только обратно в лес, к лешим на поклон. Тогда снова появился Елисей Иванович, лесные за ним послали. Совсем чёрный, пуще прежнего. Думал он, что преставилась ты, жить не хотел. Сейку увидел — говорит, совсем в отца. Помог нам терем поставить, недалеко от своего, денег оставил, да и исчез — могилу твою дальше искать.

Огняна встала со своего стула, обошла стол и села на корточки перед подругой. Посмотрела в чёрные её глаза.

— Огня, ты знать должна, — Владимира была тверда и уверена. — Болтают об этом много. Со мной даже Есения не говорит теперь, считает, что я тебя предала. А болтают, что Сейка — Елисей Елисеевич.

Огняна улыбнулась — в этом была вся Владимира. Она чувствовала себя виноватой даже за чужие злые языки.

— Только слепой не увидит, что он — Ратмирович, — засмеялась Огня и потянулась, чтобы взъерошить темные ратмировские кудри, совсем ещё коротенькие и очень мягкие. — В нем от тебя только глаза.

— Зрячий тоже видит только то, что желает, — грустно улыбнулась Володя. — Многим ой как любо меня ославить падшей да гулящей… Да ведь и правда то — мы священных обетов с Ратмиром не давали. Но когда бы не было ничего, кабы ждали свадьбы — и Сейки бы не было, и осталась бы я одна на всю жизнь горевать… Только кому что докажешь. Особенно как Елисей Иванович стал Сейке названным отцом — совсем худо. Одно спасает — в Синичанке, где наши терема стоят, народ наставника нашего любит и уважает. Не думают на нас худое, знают: коль сказано что Елисеем Ивановичем, так то и правда.

Они смотрели, как внимательно и спокойно Елисей Ратмирович ковыряет кораблик, медленно жуя поднадоевшее яблоко. В младенческих движениях очень отдалённо, едва заметно угадывались настойчивость и упорство Ратмира, и совсем не было нежной порывистости Владимиры.

— Сдается мне, он хочет спать, — улыбнулась Володя. — Больно уж тихий. Пойдём, я уложу его.

— Я точно не помешаю? — Решетовская невольно вытерла вспотевшие ладони о жесткие неудобные джинсы. Сын Ратмира — это было очень больно и очень счастливо одновременно. Радость и горе в одном маленьком чаде, то и дело падающем с неуверенных ещё ножек. Вечное напоминание о юноше-целителе, с которым Огняна сначала сцепилась насмерть, а потом шла плечом к плечу на смерть. Он был первым, кто показал ей, что такое абсолютная дружба, и что действительно в жизни и службе важно. Он был ужасным прекословом и лучшим в дружине баюном. Он был одной из двух самых страшных потерь Огняны за всю войну.

Другой была Лада.

Владимира покачала головой и снова улыбнулась. У неё была совершенно новая, удивительно теплая улыбка. Материнство сделало её плавнее, нежнее и легче. Резкая стремительность, свойственная рослой душегубке, будто немного утихла, сменившись размеренной скоростью. Черты когда-то очень острого лица стали мягче и круглее, и только волосы по-прежнему были настолько тяжелы, что их можно было использовать как оружие в бою.

Ратмиру такая Владимира нравилась бы.

Елисей Иванович вернулся, когда душегубки пили чай на кухне и шепотом о чём-то переговаривались, то ли плача, то ли смеясь. У Владимиры, во всяком случае, глаза были красные, а улыбки у обеих — совершенно счастливые.

Наставник, уже  спокойный после долгого отсутствия, внёс на кухню большой белый пакет всякой снеди и оставил на полу, более о нём не заботясь. Кивнул душегубкам — мол, разбирайте.

— А можно я сбегу на час, пока Сейка спит? — взмолилась Владимира, проигнорировав пакет. — Пожалуйста! Хоть подышать без этого разбойника!

Елисей Иванович недовольно осмотрел не слишком подходящий наряд душегубки, подумал, кивнул и протянул ей ключи. Огняна прятала глаза и улыбку — хитрая Владимира нарочно оставляла их вдвоем.

— Дорогу не переходи, — велел он Володе, и Огняна ощутила старое забытое чувство — так спокойно и легко Елисей Иванович приказывал только давно, в стане душегубов. На войне команды звучали уже совсем, совсем иначе. — Пойдешь направо, там всякие лавки, разберёшься. За языком следи, коли что, говори, что ты — а-ни-ма-тор. Запомнила? И чтобы через час была здесь. Часы… Вот, возьми, — он снял с запястья браслет с крохотными часами и отдал душегубке.

Владимира кивнула, бросила на сидящую за столом Огню весёлый взгляд и упорхнула в коридор. Хлопнула входная дверь, стало совсем тихо. Елисей стоял посреди кухни и смотрел на Огняну. Улыбался. Молчал. Ждал.

Она подхватилась, выскочила из-за стола, обвила шею Елисея. Спрятала нос в тёплую его кожу, едва не заскулила от душевной боли, переполнявшей сердце. Душегуб прижимал её к себе крепко, даже больно, но Огне нравилось. Было волнительно, но не тревожно, и очень тепло, и даже — почти спокойно.

Но только почти.

Всё было сейчас для неё новым — и враждебный мир, и целующий её волосы Елисей, даже неудобная одежда, и в этом круговороте наслаждения и боли она совершенно потерялась, не зная, что делать дальше. Жалась к его кожаной куртке, непривычно холодящей кожу редкими заклёпками. Впрочем, кольчуга была к ней менее милосердна, нежели мягкая выделанная кожа.

Елисей отстранился первым, провёл ладонью по щеке душегубки, коснулся большим пальцем изломанной соболиной брови.

— У меня для тебя кое-что есть.

Ведьмак отступил на шаг, оглянулся, вспоминая. Открыл один из верхних кухонных ящиков, вынул маленький горшочек.

— Кулага! — воскликнула Огняна, открывая крышку, и тут же зажала рот ладонью. Поймала укоризненный взгляд Елисея и прислушалась вместе с ним. Но в соседней комнате было тихо — маленький Сейка спал глубоко.

— Ты помнишь! — зашептала ведьма сбивчиво, не зная, что делать первым — обнимать наставника или искать ложку. Не сделав ни того, ни другого, она сунула палец в горшочек и поддела вязкую кашицу. Кулага была свежая, совсем не та засушенная-завяленная на долгое хранение, которую Елисей когда-то выменял на свою ложку.

Душегуб беззвучно рассмеялся и со второй попытки нашёл ящик со столовыми приборами. Подал Огняне маленькую хорошенькую ложечку с длинной ручкой, и ведьма опустила счастливые глаза, принимая её. Ей было очень-очень хорошо, и от этого нежданного счастья хотелось сразу всего — смеяться, плакать, пуститься в пляс, спеть — и поцеловать Елисея. Самой.

Решетовская посмотрела на довольного наставника — боги, а был ли он когда-нибудь ещё таким же улыбчивым? Смутилась, зажмурилась, не в силах не улыбаться, и погрузила ложечку в ароматную кулагу.

Елисей, глядя, как она ест, осознал, что забыл снять куртку, так спешил скорее оказаться на кухне. Сказал: «Я сейчас» и вышел в коридор повесить одежду. Под курткой у него оказалась лишь темно-зеленая футболка — страшно непривычная одежда, обнажавшая его сильные руки.

— Тебе не жарко? — спросил он без неоднозначности.

Решетовская отправила в рот ещё одну ложку кулаги и пожала плечами. Вообще, в квартире очень тепло — наверное, для Сейки нагрели. Но душегуб не жалуется, холодно или жарко. Душегуб живёт, как дают. Жив — и славно. На сортировке золота удобством её тоже особо не интересовались. Огняна совершенно отвыкла думать о том, что о себе тоже можно заботиться.

Она снова легко пожала плечами и поставила на столешницу горшок. Взялась за джинсовку, потянула в стороны и замерла, глядя на Елисея огромными глазами. Вспомнила, что футболка совсем, ни капли не прикрывает шрам на левой руке. Решетовская замерла, сникла, запахнула куртку и уцепилась рукой в плечо, в то самое место, куда когда-то угодила стрела, выдавая себя с головой. Елисей увидит — и снова разозлится. И прощай, радость и улыбки, от которых так хорошо, так спокойно, и так…

Ведьмак посмотрел на девичью ладонь, вцепившуюся в рукав куртки, острым тяжёлым взглядом. Шагнул ближе, ухватил Огняну за воротник, бросил на себя. Удержал за талию, оттолкнул руки, которыми она попыталась закрыться. Зло и бесцеремонно, не заботясь о том, что она о нём подумает, рванул вниз рукав куртки, дёрнул и стянул ещё ниже, обнажая круглый шрам — звёздочку от крестообразного наконечника стрелы.

Елисей тяжело застонал в бессильной ярости своей боли. Обхватил ладонями лицо Огняны, прижался лбом к её лбу, как вечером у подъезда.

— Я должен был тебя защитить. Прости меня. Прости меня, мавка. Прости меня…

Она несмело потянулась к нему — оборвать поток раскаяния в том, что он не мог ни изменить, ни предотвратить. Елисей перехватил её губы, и было в его поцелуе всё — и сочувствие, и горечь, и страсть, и боль, и нежность.

— К лешему тебя с твоими запретами, — прошептал он в самые губы Огни. — Я люблю тебя. Хочешь ты этого или нет, я люблю тебя. И я женюсь на тебе, как только это станет возможным. Ты слышишь меня? Огняна, ты меня слышишь?

Она слышала, и кивала, и страх мешался с восторгом, и нужно было куда-то спрятаться от всего, потому что душегубка была к этому всему совершенно, ни капли не готова. Решетовская отошла на шаг от Елисея, потёрла ладонью лицо. Сняла джинсовку, бросила на стул. Подняла ладонь, без слов прося помолчать. Выдохнула.

— Зачем мне сон-трава, Елисей Иванович?

Она сказала это почти ласково, отчаянно надеясь, что он поймет — она не отвергает его. Просто для неё сейчас всего слишком много. Слишком ярко.

Огняна взяла горшочек кулаги и ложечку, посмотрела на ведьмака. Елисей кивнул, серьезно и понимающе. Он всегда понимал свою маленькую душегубку.

Три четверти часа спустя он сидел на светлом мягком диване, а Огняна, поборовшись с собой, всё-таки легла головой на его колени. Сердце её глухо колотилось от волнения и восторга. Если Елисей и позволил ей пока не говорить об их будущем, то отступать хоть на шаг с отвоеванных земель он не намеревался, и потому держал её голову, бережно касаясь отросших темных волос.

В общем, конечно, ничего такого здесь не было. Застань их кто-нибудь в таком виде на берегу реки в Купалов день, пожалуй, и не бранили бы. Но Огняна никогда и ни у кого не лежала вот так на коленях, и никто не перебирал её короткие, пропахшие укропом волосы.

— Кажется, кто-то из девок облил тебя вчера рассолом, — улыбнулся Елисей.

— Ничего не помню. И вымыться сегодня не смогла, — смутилась Огняна. — Совсем плохо?

Говорили они тихо — в соседней комнате по-прежнему спал Елисей Ратмирович.

— Ты думаешь, после тебя в крови и саже мне хоть что-нибудь страшно? — спросил Елисей Иванович грустно.

Душегуб погладил её щёку, потом — шрам от стрелы. Её отметины не давали ему покоя, и Елисей с непонятной настойчивостью бередил свою боль, изучая их.

— Навылет?

— Если бы, — вздохнула Решетовская. — Вперёд пришлось проталкивать, назад не шла. Это наши угодили, когда брали подворье, где меня держали. Случайно, конечно. Откуда им было знать, что я там.

— Я люблю тебя.

В этом признании было очень, очень много горя. Решетовская положила пальцы на горячие губы душегуба.

— Мне точно ничего не будет больше сниться? — спросила Огняна, помолчав.

— Пить сон-траву нужно будет каждый вечер, и да, совсем ничего. У нас есть месяц, — Елисей взял её ладонь в свою, ласково перебирая пальчики с обломанными ногтями. Его никогда не волновало, причесана ли Решетовская, удалось ли ей сегодня добыть воды, чтобы умыться, и что на ней надето. Война и любовь учат принимать всё.

— А через месяц? — тихо спросила Огняна.

— Не думай об этом. Через месяц всё так или иначе решится.

Огняна смотрела, как бережно Елисей целует её пальцы и ладонь, и осторожно гладит исхудавшую руку, и заставляла себя не дрожать. Она знала, что так будет, когда позволяла впервые поцеловать себя. Когда не запретила ему говорить о том, что они поженятся. Да что там, она знала всё ещё давным-давно, до войны. И боялась этого, и всё-таки ждала, и оттягивала мгновение, как могла.

Доверять сердце мужчине было страшно. Одно дело — поручить ему свою жизнь, было бы что терять, право слово. Совсем другое — израненную душу, над которой поиздевались всласть. Он был самым надежным в её жизни, самым правильным и верным, она шла за ним на смерть и вырывала его у Смерти, но Решетовская до сих пор не знала, было ли это всё любовью.

Потому что за свои девятнадцать лет она так и не поняла, что такое любовь.

— Я сильно её придушила, да? — спросила Огняна, отбирая руку у Елисея.

— Прилично.

— А так ей, шпионке, и надо, — буркнула она и сложила руки на груди.

Елисей скептически улыбнулся на одну сторону. Очертил пальцем линию её подбородка.

— Огня-Огня, огонь ты и есть. Тебе не приходило в голову, что не ты одна там прозябаешь не за дело?

Решетовская рывком поднялась, едва не заехав Елисею в нос, села на диване ровно.

— Что ты хочешь сказать? Елисей, Правь не может ошибаться! Этого же просто не может быть! Как может ошибаться сам закон?

— Уверена? — душегуб откинулся на спинку дивана. — Где деревня Стрижовка находится?

— Я не знаю.

— Ещё вопросы?

Огняна молчала, думала. Елисей ей не мешал, даже не касался её.

— Они обе не виноваты?

— Я этого не говорил, — ответил он просто. — Но, Огня, в мире есть не только друзья и враги. Я прошу тебя, не накаляй.

Она кивнула, наклонилась вперед, расправила рубчик внизу на джинсах. В них было узко, и неудобно, и неприятно, но она ни за что не скажет Елисею, что ей снова нужны деньги. Не нагая — и славно. Потерпит.

За соседней дверью захныкал, просыпаясь, младший Елисей, и душегубы, растерянно переглянувшись, отправились на звук.