Глава 14. Шаг

Сейка ныл, Огняна неумело подпрыгивала, держа его на руках, Елисей рыскал по дому в поисках хоть чего-нибудь, что малец ещё не видел, чтобы отвлечь его от увлекательного подвывания. Наконец, он вернулся в спальню с круглой металлической баночкой, на которой была нарисована рыба. Решетовская поморщилась — ненаши даже удить сами не могут? Впрочем, что это она. Если даже дрова нужно покупать, то рыбалка — задача посложнее будет. Деревья хотя бы никуда не уплывают.

Сей в секунду перестал хныкать, ухватил банку, немедленно уронил Елисею на ногу, завыл. Душегуб сдержался, не выругался, и предусмотрительно сунул ребенку в ладошку палку дурно и неестественно пахнущей колбасы, запаянной в мягкую прозрачную пленку.

— Вы бы ещё ему арбалет предложили, Елисей Иванович, — засмеялась от дверей Владимира и немедленно подхватила сына из рук облегчённо вздохнувшей Огняны. Получила колбасой по лбу, отобрала снедь, бросила Решетовской. Огняна не поймала — Володя удивилась.

Елисей посмотрел на темноволосую и предупредительно покачал головой. Молчи, мол. Огняна, поджав губы, вышла из комнаты. Ей было стыдно, но когда бы она это показала!

— Я купила Сейке ненашинской одежды, — быстро и громко сказала Владимира сквозь нытье лишённого колбасы чада. — И себе тоже платье. Мы пойдем гулять сейчас, тут во дворе я нашла качели и горки.

— Уверена? — спросил Елисей, глядя через открытую дверь, как Огняна с горошком кулаги прошла из кухни в гостиную.

— Будем часа через… Ну, раньше, чем через три он не устанет, — вздохнула Володя и защебетала мальцу:

— А что мама купила! А Сейка хочет посмотреть? А что у мамы есть!

— Выезжаем обратно в час, не позже, — предупредил Елисей Владимиру и поймал расстроенный взгляд Огняны. Прикрыл глаза — так надо, прости.

Через полчаса уговоров, плясок, разбросанной каши, борьбы, нытья, криков и слёз Сейка в комбинезоне и ботинках был вытащен Владимирой из квартиры. Ещё в подъезде его вой сменился восторженным воплем — Володя, хотя и побаиваясь сама, нажала кнопку лифта, показанного им утром Елисеем Ивановичем.

Душегуб покачал головой и закрыл дверь. Повернулся к Огняне, несколько потрёпанной в бою с кашей.

— Понятия не имею, как она с ним управляется. Я честно предлагал кикимору пригласить — отказывается, — развел руками душегуб.

— И откажется, — грустно кивнула Огняна.

— Не понимаю, — Елисей покачал головой, обнял Решетовскую за плечи и повел обратно в гостиную.

Огняна посмотрела на него, чуть улыбнулась.

— Это всё, что осталось от Ратмира.

У них были совершенно странные три часа. Они полулежали на диване, обнявшись, переплетая пальцы, и говорили о том, что случилось с каждым за их два года порознь. Тяжёлый разговор это был, со стиснутыми до боли зубами, горькими огняныными слезами, проклятиями и обещаниями.

Елисей рассказал ей всё, кроме того, в какую страшную черноту опустило его известие о её гибели. Как ушел искать её могилу в тот же час, как объявили победу, поздно вечером, бросив дружину на второго воеводу. Огняна рассказала ему всё, кроме того, что произошло с ней в первом плену, как и почему она бежала. Не то, чтобы она собиралась делать из этого тайну, просто было так свежо ещё всё в её памяти, что она зарыдала, прячась на плече у Елисея, и совсем не могла ничего больше рассказать. Он успокаивал, говорил — всё потом, не надо, если не можешь, а сам гадал — что же такое с ней сделали. Что может быть для неё страшнее, чем быть повешенной, а потом с хохотом вынутой из петли, и снова повешенной, и снова вынутой? Да как она вообще могла спать после такого? Ей и показывать не надо, с такими воспоминаниями.

Он целовал её мокрое лицо, и прижимал к себе, и молил богов лишь об одном — чтобы дали ему силы защитить её. Искупить свою вину — что забрал её из дому, что сделал душегубкой, что не уберёг от войны, что…

Огняна, перебирающая два его кольца, серебряное и золотое, будто услышала мысли душегуба, подняла голову.

— Только я ни о чём не жалею. У меня хотя бы были силы преодолеть.

Фраза прозвучала странно, с непонятным Елисею тоном. У неё были, стало быть, у кого-то не было — так это звучало. Но переспрашивать он не стал. Довольно с них на сегодня откровений, пожалуй. И так души наизнанку и кровь сочится.

Он сходил на кухню и вернулся с ворохом всяких вкусностей. Кормил Огняну и рассказывал: вот это морские гады, а это такой сыр, нет, он не испорчен, это вкусно. Не вкусно? Привыкнешь, я потом тебя за уши не оттащу. Да, хлеб, как и вся выпечка, здесь отвратные, согласен, но другого нет. Кажется, это называется дрожжи, не уверен, но есть можно только вместе с чем-то. Хотя потом привыкаешь. Это оливки, их можно, в общем, руками. Не порежься, края банки острые. Открывать вот так. А здесь нужно ножом, сейчас покажу. Да, у ненашей есть специальный, консервный называется, но обычным проще. Да, у них рыба в банках. Нет, это вкусно, если там не пуд соли. Нравится? Славно. Колбаса — да, согласен, но вот эта сыровяленая ещё на что-то похожа. А это шоколад. Ешь, не спеши. Я люблю тебя.

Ему хотелось постоянно это повторять, а Огняна терялась и не знала, что ответить. Откуда ей было ведать, что весь тот год, когда Елисей считал её погибшей, он отчаянно жалел, что так и не признался. И даже позавчера, у подъезда, неуверенный в ответном чувстве, послушался её и в который раз промолчал. Но сегодня — всё. Сегодня было можно, и он беззастенчиво пользовался вытребованным правом говорить ей о любви снова и снова.

Решетовскую бросало в холод каждый раз — он произносил эти слова то буднично, то жарко и бесстыдно, а ей было страшно, страшно, страшно!

Страх поселился в бесшабашной Огняне в холодный февральский день два года назад, когда всё случилось сразу — Елисей, Ратмир, дети, она сама. Она на всю жизнь тогда научилась бояться — за других.

Елисей учил её делать бутерброды — Володька придёт, перекусит, и им нужно возвращаться. Он ловко орудовал своим ножом — с кованой ручкой, сдержано отделанной обережными символами. Огня взяла из рук душегуба нож, положила плашмя на палец, проверяя балансировку — превосходно. Она и так это знала, она хорошо помнила этот нож, и даже пару раз метала.

— Забирай, — улыбнулся Елисей. — Всё равно же добудешь себе, а этот хотя бы без изъяна.

Хотя бы! Да у него был великолепный нож! Огняна благодарно притенила ресницами глаза и не сдержала счастливую улыбку. Пискнула от избытка чувств и обхватила Елисея руками. Смутилась, отступила. Потянула к себе огурец.

— Почему вам нужно ехать так скоро? — она старалась, чтобы голос не звучал жалобно. И потому получилось вызывающе.

— Потому что тебя нужно вызволять, — объяснил Елисей, кладя на масло кусочек красной рыбы. — А для этого мне нужно сделать очень много. И сегодня вечером я буду изо всех сил изображать хлебосольного хозяина на пиру в честь моего возвращения.

— Тебе нужно втереться кому-то в доверие? — догадалась Огняна.

— В корень зришь, родная. Пробуй. Вкусно? А я говорил. Не совсем втереться, скорее, вернуть прежнее расположение. А там видно будет.

Елисей отложил нож, перехватил ладони душегубки, раскладывающие по бутербродам петрушку.

— Ты только продержись здесь, умоляю, — попросил он низким взволнованным голосом. — Не влезь никуда и никого не покалечь. Тише воды будь. Огня, считай, что это приказ. Ты нужна мне живой.

Она кивала и улыбалась, глядя в его встревоженные глаза, и ничего не говорила. Она спрятала свои страхи очень глубоко, и не позволит им сейчас привычными иголками ранить Елисея. Он открыт и уязвим в эту минуту. Она будет молчать, и не будет дерзить, и послушается его, и всю свою веру отдаст ему одному.

И тогда, когда всё закончится, быть может, сумеет открыть ему сердце. Когда будет уже не страшно.

— А мелкому нужно кашу, — вспомнила Огняна просьбу Владимиры. — Ну, это я справлюсь.

Готовить Огняна умела, да не слишком вычурно. Какие уж изыски в семье бражников! Но кашу с тыквой протомить в горшке — то не надо быть Даяной.

Горшочек от кулаги она вымыла, с первого раза открыв кран. Утварь была небольшой, ну да сколько Сейке нужно, хватит, ещё и останется. С духовкой — так называлась здесь маленькая печь — разбирались с Елисеем вдвоем, тыкая наугад в кнопочки, и едва не обожгли руки, проверяя, работает ли.

— То есть это молоко?! — Огняна круглыми глазами смотрела, как из цветного пакета течет белая вода, на молоко похожая весьма условно. — А это точно можно давать ребенку?

Елисей вздохнул.

— Тебя ждёт много открытий.

— Я не хочу к ним привыкать, — Огня закрыла горшочек крышкой и быстро сунула в печь. Нажала кнопочки, которые они уже проверили, и печь осветилась изнутри искусственным светом. Елисей отошёл к окну, сел на тонкий пластиковый подоконник.

— Я сделаю всё. Я найду выход.

Огняна кивнула, вытерла руки о пестрый рушник, бросила его на стол.

— Я знаю.

Она в него верит, снова как всегда. Ведьмак сложил руки на груди, опустил глаза.

— Сегодня я смог прийти к тебе только благодаря Соколовичу. И нет, это не означает, что ему можно доверять. Я не знаю, друг ли он нам.

Решетовская встала напротив него, приготовилась слушать.

— Но это означает, что в ближайшее время меня здесь не будет. Камушки добыть не так просто, но дело не только в этом. Мне нужно будет сделать весьма, весьма много. Возможно, за мной будут наблюдать. Я не должен подставить ни тебя, ни себя. Потому что, если я пойду под Трибунал или ты заслужишь сверх-вышку, — мы обречены.

Огняна снова кивнула.

— Я буду осторожна, — пообещала душегубка с несвойственной ей покладистостью.

— Денег, что я тебе вчера оставил, хватит с лихвой на месяц, но я буду раньше. Сон-зелье нельзя больше четырех седьмиц пить.

— Поняла.

И всё равно она не скажет ему о деньгах. Даже если не вернет их. Будет есть одну перловку с чертового стола, не помрёт.

— Вдруг что — продашь вот это, — из кармана черных кожаных штанов появился красивый перстенек. — У меня не было времени лезть в семейные закрома за золотом, прости.

— Поняла.

Конечно, она ни за что в жизни не продаст его перстень, даже если таких безделушек у него целый сундук.

— Огняна…

Он сбился с делового тона, метнулся к ней, обхватил широкими ладонями затылок. Целовал хмельно, настойчиво, и скорая разлука забралась в этот поцелуй хозяйкой.

— И как мне от тебя уйти? — спросил он горько, отрываясь от её губ, и, не дожидаясь ответа, поцеловал снова.

Когда пришли Владимира и Сейка, у Огняны кружилась голова. В целом, это было неудивительно — она за предыдущие сутки дважды ударилась головой о каменный пол. Поцелуи Елисея Решетовская как причину для головокружения не принимала, только чуть розовела, искоса поглядывая на наставника.

— Каша ещё не готова, прости, — сообщила Огня подруге, которая снимала ботинки с грязного как поросенок Сейки. — Мамочки… Где вы лужу-то нашли…

— Не спрашивай, — отмахнулась Владимира, таща лепечущего сына в ванную.

— Кажется, я поторопилась, — улыбнулась Огняна, ощутив, как Елисей обнимает её со спины и не сделав попытки отстраниться — ей тоже было больно расставаться. — У Сейки — её несносный характер.

— По сравнению с тобой, Огня, они оба — просто два зайчонка, — хмыкнул ведьмак.

— Я — твоё наказание, да? — спросила она колко.

— Ещё какое, — согласился Елисей Иванович, легко целуя её плечо.

Про случаю неготовности каши Сейке достался банан.

— Вы точно знаете, что предлагаете? — спрашивала Елисея Владимира, нюхая фрукт.

Сейка оказался смелее матери и откусил кусочек немногочисленными зубами. Скривился, собрался выплюнуть, но тут же передумал и расплылся в улыбке. Елисей удовлетворённо кивнул и сунул огромную ветку бананов в тот пакет, который должна была забрать с собой Владимира. В другой, точно такой же, он откладывал то, что понравилось Огняне.

Душегубы наспех пообедали, впихнули в Сейку кашу, и Елисей снова оставил девиц одних. Как он сообщил, пошел «сдавать ключи и ловить такси». Что это значит, ни одна из душегубок не знала.

Хозяин квартиры, красивый немолодой мужчина, поднялся к ним, взял у ведьмака деньги, поулыбался Сейке и сделал девицам несколько красивых комплиментов. Всё было сумбурно, быстро, смазано, и Огняна оказалась в объятиях Елисея Ивановича только перед их отъездом, у дверок машины, которая почему-то называлась «такси».

— Дойдешь одна? Может, я всё-таки провожу? Кто меня там увидит, рабочий день у ненашей, — спросил тихо душегуб, зарываясь лицом в её пропахшие укропом волосы.

— Вы меня сейчас обидеть пытаетесь, что ли, Елисей Иванович? — беззлобно прошипела Огня.

— Тревожусь — береги себя, — ответил он честно.

— Елисей…

Он чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Будь осторожен. Ты… Ты нужен мне.

Он не ждал от неё никаких слов — от этой дикой, пожалуй, дождешься. Тем неожиданнее прозвучала её фраза. Ведьмак не поверил себе, заглядывая в карие огромные глаза. Победно улыбнулся и, коротко коснувшись её губ, сел в машину.

Её счастье уехало, Огняна Решетовская снова осталась одна. Подняла с асфальта пакет разносолов от Елисея и побрела обратно в каземат.

Соседок дома не оказалось, зато шахматный стол занял свое место посреди комнаты, и, коль скоро был он достаточно невелик, обходить его было вполне себе удобно. Жуткого уродца, прямо сейчас выплевывающего три миски с гнилым супом, запихнули в самый дальний угол.

— Ах-х, ор-рдено-но-носиц-с-ша-а! — проскрипел Воробей и порхнул к Огняне на плечо. — Поз-звол-льте р-р-ручку!

— Отвянь, а? — устало попросила Огня и попыталась стряхнуть птицу, но Воробей вцепился намертво. За стеной выли дети — хором и на одной ноте. С кухни несло горелым. Кто-то причитал о каком-то масле.

Решетовская поставила пакет на общий стол, и попугай тут же сунул в него свой клюв.

— Бан-на-а-аны?! Дай банан, кр-расотка! — застрекотал он радостно. — Не ж-жм-мись!

Огняна вздохнула, почистила жёлтую шкурку и отдала Воробью банан. Села на кровать, провисла до пола. Встала. Месяц. Меньше месяца. Но это не значит, в конце концов, что она будет спать как в гамаке!

Решетовская вскочила, порыскала по комнате, ничего не нашла. Вышла в коридор постояла, думая и, наконец, вспомнила, где видела то, что ей нужно. За шкафом, невесть чем набитым, подпирала стену деревянная старая дверь.

Огняна оглянулась в поисках хоть кого-нибудь, но в коридоре не было ни души. В комнате рядом что-то грюкало, повизгивало и вопило Марининым голосом, на кухне — галдело, шипело и звенело. Решетовская вздернула подбородок повыше, вспомнила горячие губы на своих устах, и на ланитах, и скулах, и даже очах, улыбнулась победно и вошла в кухню. Елисей велел быть вежливой. Она будет. До скрипа в зубах будет. Даже если кто-то из них утащил её деньги, пока она болела.

Несмотря на то, что, по словам Елисея, был разгар рабочего дня, кухня оказалась полна народа. Семицветик с Теофилом, который не кот, а то ли друг, то ли муж. Она кромсает на сковороду морковку кусищами величиной с кулак, он жонглирует какими-то белыми… что это вообще? Цветы? Овощи? Игрушки? Решетовская скосила глаза на блестящий пакет, бело-зеленый с красными буквами. «Замороженная цветная капуста». Боги, почему цветная, если она белая? И с какой стороны это вообще капуста? Ладно, оставим на потом, а вот кто эта странная тетка с жидким начесом на голове? Выглядела тётка странно. С нарисованными круглыми красными шариками на щеках и в тулупе овчиной навыворот. И почему она режет лук на ощупь, а сама все глядится в зеркало на шкафчике и зачем там вообще зеркало? А ещё тянет губы к ушам и пришептывает? Может, местная юродивая? Утренний Данил, в этот раз чисто отмытый, с удовольствием ползал под ногами у соседей, подбирая с пола луковую шелуху и старательно пытаясь скормить её черно-белому пятнистому коту. На спине у мальца висели игрушечный автомат, сабля и лук, изо рта торчал вареник, из тех, которые споро лепила маленькая остроносая любительница ковырять холодильник ножом. Дочь Даяны, имени Решетовская не знала.

— Гой еси, добры молодцы да красны девицы, — вежливо начала Огняна, и все разом замолкли. Изо рта Данила посыпался творог, явно из вареника. — Не извольте гневаться. В коридоре за шкафом дверь есть, деревянная. Не подскажете ли, кому она принадлежит.

Тетка с начесом моргнула, прищурилась, усмехнулась.

— Что ж, коль наших кровей будешь, мир дому твоему. А дверь сия мне принадлежит, у бояр сменять на аксамит и булат хотела, но не прельстились, окаянные.

— Коль не нужна она вам, могу ли я забрать? — предельно учтиво склонила голову Решетовская не сильно понимая, издевается над ней начесанная или серьезно говорит. Потому что говорила она почти правильно. Может… Может ли такое быть, что она тоже из мира нашей?!

Тетка задумчиво прищурилась, не переставая резать лук. Споро режет, однако. И тонко. Вот только перед ней уже гора целая прозрачных колечек, куда столько? И кто она всё-таки? Размалевана как скоморох, одета как лесовик, волосы как у Яги после бани. Пока дущегубица прикидывала, загадочный гибрид отложил нож, кивнул царственно, протянул насмешливо.

— Уж не побрезгуйте, сударыня, возьмите. А что взамен предложить изволите?

Огняна, совершенно не готовая к такому повороту, перекинула просящий взгляд на Семицветика. Светка скорчила гримасу, зато Теофил немедленно изобразил руками как он что-то рвет. Трет? Натирает? Моет!

— Ванну помою! — радостно брякнула душегубица, вспомнив любимую приговорку стряпухи.

— Ты меня с Даяной часом не спутала? — оскорбилась тетка, принимаясь снова шинковать лук. Глянула на себя в зеркало, отбросила нож, запричитала, напрочь выбиваясь из древнерусского стиля общения. — Ванну я сама мою, чтоб кто из вас тут мог чисто кафель оттереть! Никто ж не умеет, никто не станет, все ленивые! А держалку от туалетной бумаги? Почему не выбрасываете? А лампочку сменить, дырку залепить? Трубы кто покрасит? Все я, все я!

— Тетя Вика, а кого сначала Кощей съест: тебя или её? — Данил кивнул на Светку, яростно целовавшуюся с Теофилом. От такого бесстыдства Огня заалела как мак. — Наверное, тебя. Ты же толще?

Решетовская преданно смотрела на начесанную тетку, помня, что наказал Елисей. Ей дверь нужна. Очень нужна. Она помоет ванну. Если, из нее, конечно, вытащат огурцы.

— Ванну не желаю, — вновь вернулась в образ Вика, — желаю чистый коридор весь месяц.

— Конечно, как изволите, — кивнула Огняна. Поклонилась и вышла из безмолвной кухни, совершенно довольная собой. Услышала за спиной назидательное:

— Наконец-то в этой Богом забытой дыре появился нормальный человек! Образованный и с чувством юмора!

Решетовская моргнула, прикидывая, на сколько её хватит с таким лицемерием? Но ведь месяц! Елисей обещался быть. Не с Вольной — так хоть с новостями.

Душегубка, затылком ощущая на себе взгляды, выволокла из-за шкафа дверь, по пути сбив пару тазиков. Втащила в каземат без особого труда — тренированным мышцам душегубки это было, в общем, не сложно. Примерилась, всунула между железной рамой кровати и сеткой. Полюбовалась на торчащий край, вздохнула, вернулась на кухню, спросила где Иван, у которого с утра пила была. Почти не удивилась, когда остроносая бросила вареники и достала пилу из шкафа, забитого посудой и мукой. Там же рядом, если глаза Огняну не обманывают, и топор лежал. И кажется, в одной тарелке гвозди были щедро насыпаны.

Ещё минут пятнадцать соседи с интересом смотрели в открытую дверь, как тонкая исхудавшая девчонка ровно и красиво пилит торчащий из-под кроватной сетки край старой двери. И так же тихо разошлись, когда она справилась и потащила отпиленную часть к ним с вопросом, куда можно деть мусор.

Полянская и Лешак по обыкновению пришли домой вечером вместе. Застали Решетовскую, обнимающую колени на кровати, которая более не провисала до самого пола. На шкафу, вцепившись когтями в яблоко, посвистывал Воробей, на шахматном столе лежал пакет всяческой снеди, шкурка от банана и открытый кошелек, из которого торчали порванные конспекты по химии.

— Вы ведь не брали деньги, правда? — тихо спросила душегубка, внимательно следя за выражением лиц сокамерниц.

Ведьмы переглянулись, Полянская покачала головой, спокойно и уверенно, Лешак, презрительно оттопырив ярко накарминеную губу, потянула из кошелька подранный лист в закорючках. Исписанный ее почерком. Швырнула на пол сумки, из которых посыпались длинные худые булки, зелень пучками и какие-то яркие коробки. Притянула кошель к себе, вытряхнула все обрывки на стол, зарылась пальцами в бумажки. Бледнела, спадала с лица, и с каждой секундой леденела взглядом. Только сейчас Решетовская подумала — Лешак бы никогда так глупо не подставилась. Вместо денег напихать в кошель свои оксиды-нитриты или как их там? Когда все знают что ими только она и занимается? Лешак слыла в их мире потомком Василисы Премудрой, и даже лишение внутренней волшбы не могло сделать её полной идиоткой. Решетовская прищурилась, перевела взгляд на Полянскую. Но та на душегубицу не смотрела. Медленно разматывала шарф, скидывала сапожки, пристраивала куртку на крючок за дверью. Сначала свою, потом зоряныну. Затем поднимала сумки, распихивала снедь в холодильник. К пакету на столе не притронулась, налила себе воды в чашку, подошла, стала напротив Огняны. Посмотрела в глаза, сказала спокойно, будто чуть улыбнувшись:

— Мы не брали.

Разглаживающая рядом свои драгоценные обрывки Лешак принялась напевать под нос что-то невнятное. В ту же секунду Ясна швырнула чашку, кинулась к подруге, схватила ее за руки:

— Не надо, Зоренька, не надо, радость моя, она не нарочно, она просто девчонка глупая, вот сейчас воды, сейчас чаю, сейчас… — Яся споткнулась взглядом о возмущенное лицо душегубицы, кивнула на тумбочку, прошипела коброй:

— Воды налей! — и тут же снова защебетала:

— Зоренька, я тебе учебники найду, хорошие учебники, подумаешь, Марина твои конспекты порвала! Что она понимает вообще, это ж ты за нее учишься, ночами не спишь, работы пишешь, экзамены сдаешь!

Огня сообразила, что Полянская не ее глупой называет, а Марину, змею. Это, стало быть, она уперла деньги? Решетовская налила детоубийце воды, вытащила из пакета на столе банан, пододвинула к соседкам, повертела головой. Воробей застыл на шкафу, не доев яблоко, и Огняне показалось, что он чуть не в струнку под её взглядом вытянулся. Ясна все гладила подругу по плечам, обнимала и что-то приговаривала, подсовывая той то конфеты из карманов, то воду. К огняныному банану не притронулась, и Решетовской почему-то стало обидно. Не отравленный же он! Чего злобу таить, она не в себе была, когда эту бледную немочь придушить хотела! И рассол, между прочим, до сих пор из волос не вымыла!

Наконец, Лешак поморгала, подышала, опрокинула стакан воды залпом, провела руками по телу — от шеи до пояса. Усмехнулась Ясне, сказала не то в шутку, не то всерьез:

— Я ее, конечно, убью. Но потом. Когда сессию сдам. Летом. Летом тепло.

— Пр-р-ра-авильно, Зор-р-рянчик мой, пр-ра-а-ав-вильно, — отмер на шкафу Воробей, захрумал яблоком, застучал когтями, — летом тр-р-рупики пр-р-р-ятать пр-р-ро-още. Землиц-са мя-а-агч-ше.

— И саркофагики дешевле, — добавила Полянская, и троица расхохоталась.

Огняна, на которую никто не обращал внимания, села прямее. Что-то неправильное было в том, что на минуту захотелось понять, почему они смеются. Какое ей дело!

— Это не мы, Решетовская, — пришедшая в себя Лешак повернулась к душегубице, — ты где кошель прятала? Не хочешь, не говори, — подняла руку ладонью вперед, не дожидаясь ответа, — только помни, в карманах курток денег не оставляй, когда их в коридоре вешаешь. Свои тут не воруют, но гости разные приходят.

— В коридоре деньги ещё были. А вот из-под моего матраса испарились.

И прикусила губу, чтоб не съязвить по поводу неворующих своих — все они свои, а деньги где? Промолчала. Посмотрела на девок, спросила:

— Вернуть можно?

— Нужно, — рявкнула Лешак и вышла из комнаты.

Огня поднялась, вытащила из-под кровати котомку, из неё — мешочек. Вынула заговоренные багульник и мать-и-мачеху, совершенно уверенная, что Кошма не дала бы ей травы, которые не работают у ненашей. Положила на стол перед Ясной. Отступила на шаг.

— Я не понимала, что делаю. Не подходи ко мне, когда я сплю, и никогда не подкрадывайся со спины.

Кивнула на стол.

— Снедь — это для всех. Вы меня кормили.

Огняна вернулась на кровать, глядя как голубоглазый попугай, перепорхнув на подоконник, беззвучно хохочет, словно насмехаясь над утонувшим в сумерках тополем. Полянская молча распотрошила решетовский пакет, уставилась на рыбу в упаковке. Достала два ножа из ящика, один протянула соседке рукояткой вперед:

— Поможешь? — и хмыкнула, когда душегубица кивнула и достала свой нож из сапога. Красивый аккуратный нож, новенький.

— Чего она так? — махнула Огня в сторону двери. Лешак не то чтобы пугала, скорее, настораживала. Мало ли что, вдруг и правда убьет кого летом. Если это Марина кошель украла, так не надо ее трогать, пусть только деньги отдаст.

Рыжая достала из тумбочки какие-то темные крупные ягоды, из холодильника — тонкие куски мяса, жареные, наломала в тарелку худую длинную булку, нарезала яблоки. Потерла лоб запястьем, словно думая как лучше ответить.

— Вот ты дала кому-то свой любимый меч, которые ковала сама пять дней и шесть ночей, — Ясна, судя по тону совершенно не шутила, — а этот кто-то его расплавил к упырям. Что б ты с ним сделала?

Душегубица дернула ладонь в недоуменном жесте — о чем тут спрашивать?

— Убила б!

— Вот и Зорька убивать пошла, — хмыкнула рыжая, раскладывая рыбу по тарелкам, — главное, чтоб на полпути остановилась. На будущее тебе — когда Зоря лютует, чашками швыряется или бутылки бьет, это так, глупости. А вот когда петь начинает — или беги, или на землю падай, или за руки хватай. Один раз ее такой видела, но запомнила на всю жизнь. Ты отбивные ешь? Зоря мясо хорошо жарит.

Решетовская вроде и голодна не была, но мясо румяное, да и Елисей велел жить в мире. Она только кусочек съест, вот этот, побольше, а те странные ягоды не станет, хватит с нее сегодня и банана, и сыра с плесенью, и чем её там ещё потчевал душегуб.

Огня подхватила кусок мяса, положила его на булку, открыла рот, и в этот момент в коридоре дико, надрывно закричали.