Глава 15. Пир

— Здрав будь, Елисей Иванович!

— Здрав будь, Доброслав Силович!

Братина, пировальная кружка, доставшаяся Елисею от отца, была украшена богато и вычурно. Он отпивал из неё первым, а затем передавал самому дорогому гостю, тот — следующему, и так по кругу. Елисей же брал свою собственную братину, меньше да проще, и шёл выпивать с каждым гостем, доливая и себе, и тому, кого потчевал, мёды из стоящих на столе дубовых бочонков. Одет он был в шитый золотом алый кафтан с широкими рукавами, украшенный бляшками да бусами. Без кольчуги, которая, казалось, вросла в его плечи за годы службы, душегуб чувствовал себя уязвимым, но виду не подавал. Улыбался каждому гостю, как и положено хлебосольному хозяину. Щедро лил мёд и речи. Не обошёл вниманием никого.

В большой светлице под стенами стояли лавки, у лавок — длинные столы, на столах — яств столько, что и десять кухарок бы не состряпали за неделю. Когда бы не самобранка, не вышел бы пир в терему у Глинского, да всего за одну ночь. Но успелось — Елисей накупил в деревне всяческой снеди, зашёл с вечеру, ещё до прихода Мирослава, к охотникам, пообещав забрать всю дичь, что они к обеду принесут. То же было сказано и рыбакам, у деда Найда был выкуплен весь мёд, что старик на год наварил, а у молодухи Живины — три молочных поросёнка. О том, чтобы всё это сготовить, заботилась скатерть. Она была застелена на небольшой стол посреди комнаты, и с небольшими перерывами выдавала изумительной красоты блюда — фазанов в перьях, солёных сельдей, фаршированных щук с цветами в зубах, верчёные почки, жаворонков с луком и заморским шафраном, зайцев в лапше, киселей да горячих вин. Угощение разносили опрятные мальчишки из деревни. Они не прислуживали — гордость бы не позволила ведьмачьим детям — а лишь помогали отнести на другие столы, и с каждого раза, когда самобранка ткала будто из воздуха гору яств, забирали одно небольшое, нарочно сготовленное блюдо за свой отдельный стол. Скатерть так расстаралась, что краешек её начал дымиться.

— Передохни-ка, милая, — погладил её Елисей, отрываясь на минуту от гостей. — И так всего довольно. Ты нынче себя превзошла.

Скатерть застенчиво хихикнула, и несколько ниточек у неё порозовели.

Над мальчишками — а были они братьями — верховодила их мать Любослава, молодуха из деревни, что каждую седьмицу прибирала терем Глинских. Она же и принимала снедь, да расплачивалась, пока Елисей целовался с Огняной в съемной квартире в далёком мире ненашей. Любослава была молодухой справной, работа у неё спорилась и своя, и чужая, а деньги на четырнадцать сыновей нужны были всегда. От того она работой не брезговала, для любимого Елисея Ивановича — и подавно. Да и за спиной у неё была целая рать — мальчишки да муж, бортник Креслав. Последний от работы в жизни не лытал, супруге тяжелее себя работать не давал, и сегодня с сыновьями на помощь Елисею пришёл.

Елисей Иванович добро ценил, и супругов садил с собой за стол. Вместе с ними по возрасту уже мог сесть и старший сын, но мальчишка остался с братьями — им за отдельным столом недалече от бояна было веселее.

Боян сказывал думу о богатыре Дунае да девице Настасье, славной поленице — богатырше. Над гостями гирляндами висели гроздья рябины да калины, перевитые с веками можжевельника, и дарили дух свежий и вольный. Ели, пили, смеялись. С отцами да мужьями сидели дочери да жёны, и Елисей с удивлением отметил, что некоторых девиц на выданье ему едва ли не показывают. Это был хороший знак, очень хороший. Его считали завидным женихом знатные люди, стало быть, имя Глинских ещё достаточно много стоит. Девицам он улыбался, глядел весело, подавал засахаренные фрукты да орешки, а сам думал о кулаге в горшочке и сияющих глазах Огняны.

В жизни своей Елисей столько не улыбался. Скулы свело.

И если первую половину дня улыбки его были совершенно искренними, то к пиру искренности в нём поубавилось. Не то, чтобы ведьмак не был рад видеть своих гостей, но буря и волнение в его груди далеки были от того благого настроения, которое он показывал пришедшим. Тревога, страх даже — как она там? Выпила ли зелье? Спит ли спокойно? Смотрит ли за ней Мирослав? Разумеется, Елисей знал, что Соколович на пир не придёт. Но будет ли глядеть за Огней? Всё зависело от того, какими на самом деле были резоны Соколовича. Он едва ли был опасен для Огни, но ведь она сама для себя опаснее в разы. И прав ли он, Елисей, что отдал ей свой нож?Решетовская всё равно нашла бы оружие, в этом он не сомневался. Пусть хотя бы будет его клинок, ладно сделанный, основательно заговорённый отводить беду. Только работают ли заговоры, именно те, что на клинке, в мире ненашей? Может, и будут. Вообще, волшба то и дело по крупицам сочилась в этот мир из щелей, протекала сквозь Кисею. Были бы Дни Тонкой Кисеи, святки, он был бы покоен, там и заговоры, и травы, и гадания — все работало. Но как уберечь её сейчас, если он не может быть рядом? Елисей всё думал и думал, и смеялся старым знакомым, один знатнее другого, и пил мёд, и старался не слушать бояна, который рассказывал, как Дунай по ошибке убивает свою невесту.

На первом кругу братины каждый норовил выпытать — где это Елисей Иванович пропадать целый год изволили. Душегуб отвечал обтекаемо, а то и вовсе отшучивался, и к концу первого круга большинство гостей были уверены — был Глинский в землях далёких, едва ли не у джиннов в гостях, и пробовал совершить нечто несусветное, да, видать, не вышло. Правду о нём знали в общем, только те, с кем он воевал и кто видел его с Огняной. Таковых было не много: в тот день, когда Решетовскую угнали в плен, дружинников полегло — несть числа. Но ратных друзей Елисей не звал, о другом пир его замыслен был, и потому никто из собравшихся не знал об Огняне.

Он очень надеялся, что никто.

На втором кругу братины, пока хмеля в голове мало, принялись загадывать загадки — то Елисей гостю, то гость Елисею. Смеялись, провозглашали здравицы, искали хитроумный ответ.

— Сложно ли совершить невозможное, Елисей Иванович? — загадала ему гостья, едва он отпил крохотный глоток из братины где-то в середине стола.

Наставник дёрнулся и едва не подавился мёдом — на прежде пустом месте между двумя его соплеменниками-древлянами сидела и хохотала ему в лицо Есения. В зелёном сарафане с красной и жемчужной отделкой, богатыми золотыми височными кольцами, бликующими в волосах, и длинными серьгами она была настолько незнакомой и новой, что Елисей на секунду растерялся. Сошло за сомнение в ответе на её загадку.

Он не мог не заметить Есению на первом круге — тёмно-рыжие, почти красные кудри её были видны за версту. Елисей из-за них даже не хотел брать её в обучение, да сжалился, когда та пообещала — платком завяжу, а нет — так срежу к лешим.

Ей тогда было десять.

Елисей Иванович присмотрелся — Есения смеялась, но глаза её глубокого зелёного цвета были серьёзны. Она явно пыталась ему что-то сказать. И загадка! Случайно ли именно такая, или душегубка что-то знает?

— Когда сил немеряно, тогда вовсе просто, — ответил он, и Есения, а ещё старый древлянин с прозрачными глазами, Путята, засмеялись вместе и выпили здравицу.

— Я здесь с дядюшкой, припозднились маленько, — объяснилась Есения, указывая на степенного Путяту, когда Елисей протянул ей корзинку с засахаренными орешками.

А глаза, тёмные зелёные глаза всё пытались что-то ему сказать. Или спросить.

Елисей протянул ей другую корзинку, с фруктами. Есения засмеялась, беря вишню, а Глинский едва заметно прикрыл глаза — понял.

Прибыли скоморохи — с музыкой и шутками, и старый боян ушёл с поклоном. Скатерть-самобранка выдавала очередную перемену блюд, а Елисей, завершив второй круг с братиной, подошёл договориться к двум старшим сыновьям Креслава, потом — ко всем молодцам, кто был ещё без пары.

— Ручеёк! — объявил ряженый скоморох и зазвенел бубенчиками на поясе.

Старшие гости переглянулись — дело невиданное, ручеёк на пиру, да ещё в терему играть, каким бы широким тот терем ни был. Но быстро сдались: молодцы были статны да честны, почти все — укрывшие свои клинки воинскою славою, а девицы засиделись в девках, не до свадеб в войну было, да и после не слишком-то оказалось.

Елисей встал в ручеек первым — за руку с высокой светлокосой Белоярой, угличской княжей дочерью. Белояра бросила на подруг победный взгляд, а к Елисею обратила нежный да покорный.

Скоморохи затянули негромкую песню, первая пара прошла под сведёнными руками. Девицы краснели, молодцы обнажали в улыбках белые зубы и подмигивали, чтобы и вовсе засмущать красавиц. Держали руки друг друга кто нежно, кто сильно, кто терялся, другой был смел. Играли скоморохи, смеялись гости за столом.

На четвёртый свой проход Елисей ухватил руку Есении.

— Что? — спросил на ухо, улыбаясь. Он каждой девице говорил что-то на ухо. Но ни хмельные родители, ни счастливые их дочери не видали в том худого. Кто ж добровольно откажется от внимания царевича Елисея!

— Огня, — ответила Есения одними губами и улыбнулась совершенно отвлечённо. — Вы её видели?

Елисей встал на своё место напротив душегубки, поднял её руку вверх, давая путь следующей паре, и покачал головой. Он не собирался ей лгать, но о том, что он уже дважды был у осуждённой, ей безопаснее было не знать. Делать вид, что он думать забыл о Решетовской, было глупо. Перед Елисеем стоял человек, который не дал ему наделать глупостей в то проклятое утро, когда ему сказали, что Решетовскую замучили насмерть. Возможно, душегубка была единственной на пиру, кто понимал, что он лицедействует. Кто заметил, что нет ни одного его настоящего друга — кикиморы Кошмы, Владимиры, витязей и душегубов их дружины.

Есению у него отняли очень быстро, раньше, чем она придумала, как задать следующий вопрос и не выдать себя. Этого, в общем, стоило ожидать.

Наполовину мавка, настоящая мавка, душегубка была хороша собой немеряно. Буйные красно-рыжие мелкие кудри не держались в косе, тёмный зелёный оттенок её глаз мужчин едва не лишал головы. Нраву она была строптивого, как все мавки, и образована, как все древляне. В стане душегубов Есения слыла самой разумной — ей лучше всех удавалась половина наук. Елисей Иванович знал, что она одного с ним племени, но не подозревал, что дядюшка её — старик Путята, не раз встречавшийся на его пути. Надо же!

В следующий раз перехватить бывшую свою юнку он сумел только в танце через четверть часа, пройдя несколько кругов с бабой Ягой, лихо и смело затесавшейся среди девиц по праву вдовушки. Так и не поняв, почему Яга смотрит на него так хитро, будто намерена изжарить в печи, Елисей передал старую ведьму смазливому молодцу, чьему-то внуку, взял на свою вытянутую руку ладонь Есении и повёл её в круг. Теперь можно было говорить чуть дольше, и Елисей с нетерпением ждал, что скажет полумавка. Она явно не стала бы вызывать его на этот опасный разговор у всех на виду, чтобы просто узнать, как Огняна. У Есении в рукаве явно было что-то ещё.

— Я знаю, кто за этим стоит, — произнесла она и нежно улыбнулась дядюшке, лебедушкой пройдя мимо стола, за которым не утихали речи и здравицы. Мужи уже и распоясались — так много было яств, что пояса стали мешать. Есения перевела серьёзный взгляд на наставника, но улыбку с лица не сняла.

Елисей поменял руку, повернул в обратную сторону, следуя за ведущей парой, чуть склонился к ней.

— Где тебя найти? — спросил таким тоном, будто о красе её говорил. Душегубка отвела глаза, как и положено приличной девице.

— Дядюшка меня не отпускает ни на шаг. Боится — опять в дружину сбегу.

В этот раз душегубка засмеялась совершенно искренне. В обучение к Елисею она и правда сбежала, и посланные отцом древляне ловили её по всему лесу, и даже собирались выпороть. Потом, правда, родные сдались — до совершеннолетия учись уж, но потом — замуж! Выдумала, девица — на ратные подвиги собралась! Всё дурная мавковская кровь, вся в мать-сорвиголову!

Совершеннолетия Есения, как и Огняна, не дождалась — началась война, и найти её родственники уже не смогли. Теперь, похоже, решили положить конец ратным подвигам наследницы.

Есению у ведьмака снова забрали. Елисей Иванович глазом не моргнул, взял ладонь оставшейся без пары Белояры, повёл на круг танца.

— Елисей Иванович, низкий вам поклон за пляски, век так не веселилась, — с достоинством сказала угличская царевна.

— Без вас, Белояра Всеволодовна, был бы пир нынче тускл и печален, — с готовностью отозвался Елисей и через несколько минут передал красавицу сыну Креслава. Определить юнца в дружину, что ли? Такой добрый молодец в деревне прозябает, а только-только в возраст вошёл.

Оставив танцы, Елисей вновь взял братину и пошёл на третий круг. У старика Путяти он между делом выяснил, что обратно сбираются они с племянницей нынче же ночью. И озаботился, чтобы достойнейшему Путяте Глебовичу был подан лучший мёд.

И самый крепкий.

Танцы уступили место скоморохам, меды — вину, дичь — подовым пирогам, мясным и с вишнею. Елисею не сразу, но удалось споить Путяту, и захмелевший волхв согласился остаться на ночь в терему Глинских. С племянницей, конечно же.

— Любославушка, душа моя, выручай, — взмолился Елисей, подойдя к бортнику и его супруге. Помоги комнаты для дорогих гостей приготовить, я в долгу не останусь.

Любослава повела полным плечом, улыбнулась, кликнула двух средних мальчишек из своей оравы и поднялась в горницы. А ещё через четверть часа заботливая племянница Есения устроила в одной горнице спать перепившего дядюшку, а в другой устроилась сама — негоже ей теперь было оставаться на пиру одной. Ещё два часа Елисей потчевал гостей, а Есения меряла шагами светлую горницу.

Гости разъезжались один за другим. Кто на подводах, кто верхом, баба Яга — в ступе. Елисей с поистине царским терпением проводил каждого, пообещал не пропадать, написать, быть на праздновании осенин, появиться на неделе. Дождался, пока самобранка убрала посуду, Креслав починил подломившийся стол, Любослава подмела терем, а младшие мальчишки рассовали по карманам сласти. Проводил семью бортника до порога, рассчитался и почти бегом вернулся в комнаты.

Есения ждала его в коридоре, уставшая, но взволнованная.

— Пошли в библиотеку, — велел душегуб, вытирая лицо. — Чего-то хочешь?

— Издеваетесь, Елисей Иванович? Я неделю теперь есть не буду, — Есения сняла с себя маску девицы на выданье и снова была привычной ему острой на язык душегубкой, ничтоже сумняшеся помчавшейся спасать друзей, явно вопреки воле дядюшки.

Она отцепила и оставила в горнице височные кольца и серьги — мешали, тяжелы. Браслеты и кольца тоже скинула — наручи давно стали куда привычнее. Её не тревожило, что без украшений вид у неё был не совсем подобающий — помилуйте, Елисей Иванович видел её расхристанной да кровью-потом залитой, что там какие-то побрякушки! Ещё бы сарафан сменить на менее тяжёлый, не расшитый жемчугом да серебром, и она была бы счастлива.

Наставник опрокинул в себя полный пузырек отрезвляющего зелья Владимиры, почувствовал, как светлеет и легчает голова. Подумал, что нужно будет обеспечить душегубке покупателей на её варево. Ратмир оставил ей рукопись с удивительными рецептами, такими, каких не знал никто. Что стоило только сон-зелье, лишающее снов! Никто такое варить не знал, кроме Володи.

— Теперь понятно, что за загадочная племянница Путяты Глебовича расшила мне налобную повязку да перед самой войной с дядюшкой передала, — вдруг рассмеялся Елисей, окончательно придя в себя и садясь вполоборота за стол. — А я-то всё думал, не потащат ли грешным делом на смотрины.

Есения хихикнула, даже как-то снисходительно, и легко устроилась на лавке у стены. К ней вернулась прежняя легкость и порывистость, прямота и простота общения — не было нужды лебедью прикидываться, девицей на выданье показываться. Душегубка оперлась о стену, выдохнула, прикрыла на несколько мгновений глаза, давая им отдых. Погладила старинную заморскую лютню пальцем, дунула на ближайшую свечу, зажигая, дабы лучше было видно вычурный узор на инструменте.

— А представьте, я бы вам её в стане подарила! — весело ответила она наставнику в ответ на его смех. — Огняна бы мне не только ногу переломала. Но как быть, сама же она не умеет вышивать, ей и в голову не пришло, что вы без защиты женской на рать собираетесь, некому вам вышить повязку. Я ведь знала, что война близится, дядюшка предупредил. А когда бы прямо вам сказала, что то моя работа, меня неверно бы поняли и вы, и она. А я ничего лишнего не подразумевала.

— Благодарю за заботу, Есения Вольговна, — Елисей встал, подошёл к душегубке и церемонно поцеловал ей косу. — Не прошла ваша работа даром, жив да цел.

Древлянка легко отмахнулась.

— Будет вам, Елисей Иванович, то пустое, и дело прошлое, — Есения растеряла всякую веселость и просительно заглянула в глаза наставнику. — Как она, вы знаете?

Елисей отступил от ведьмы, вернулся за стол, постучал пальцами по деревянной, не накрытой сегодня скатертью столешнице.

— Осуждена, срок не определён, — сказал он, думая над каждым словом. — Рассказывай, что знаешь, не томи.

Зеленоглазая погрустнела, легко скинула красные сапоги и подтянула босые ноги к груди. Отбросила назад косу, перетянутую зеленой лентой. Закусила кулак, решаясь. То, что она собиралась сказать, тревожило её, и Елисей не мешал этим приготовлениям.

— Елисей Иванович… — Есения прислушалась, не проснулся ли Путята, набрала воздуху побольше и на выдохе прошептала:

— Древляне вознамерились поставить вас на княжение. Не у нас, на великое княжение, над всеми.

Вот так новость. А Елисей думал, они от этой дурной мысли отказались ещё лет десять назад, когда нового князя волхвы ставили, а юному Глинскому посоперничать с другими за княжение предлагали. Тогда ему только исполнилось осьмнадцать, но он уже несколько лет как был прославленным воеводой, стяжавшим славу и в мире нашей — в войне с подземным болотным народом, и в мире ненашей. Но Глинского политика не волновала ни дня в его жизни. Устав от уговоров и даже угроз древлянской знати, он оставил регулярную дружину и ушёл в лес — готовить юных душегубов. Князем стал тиверец Игорь.

— Они хотят, чтобы вы сняли князя Игоря, — едва слышно и быстро проговорила Есения, и в глазах её отразился ужас.

Ах, вот оно что. Древлянина никто добровольно князем не выберет, и, вероятно, и десять лет назад знатные мужи готовили какую-то распрю, дабы поставить Елисея на княжение. Он просто вовремя оставил их в дураках. Душегуб хмыкнул и коротко пробарабанил по столу.

За более чем тысячу лет существования мира нашей ни один древлянин великим князем не был — не верили им, кровавой смуты опасались. Древлянские волхвы изначально, ещё при расколе, уходить в мир нашей не желали, отказались подчиняться верховному волхву да признавать над собой великого князя. Остались сами и ведьмаков своих не пускали, не говоря уже о людях — мельниках, кузнецах да печниках. Но через несколько десятков лет после раскола случилась печально известная история с сумасшедшей ненашинской княгиней Ольгой и её мужем. Осознав, что им грозит истребление от обезумевшей с горя княгини, древляне почти все ушли за Кисею, склонив голову перед великими волхвом и князем. Однако и на них самих кровавая казнь ненашинского князя легла несмываемым пятном. Всё же, нраву они были крутого. С древлянами старались в склоки не вступать, но и на княжение не звали.

— А за вами пойдут дружины, все дружины, — говорила Есения, повесив голову. — И вас признают на княжении. Первого из древлян.

— Зачем им это? — у Елисея пересохло во рту, и он едва ворочал языком. По привычке постучал по столу, но самобранки на нём не было, и воды подать было некому.

— Известное дело, — пожала плечами Есения, поднимая голову. — Земли да привилегии. Вы древлянин, значит, будете за своих. Даже если не захотите — будете. Так-то я в детали не вникала, но тянется то дело, поди, с ваших батюшки да матушки покойных.

Это был удар. Елисей даже вздрогнул и впился в Есению глазами. Родители погибли в бою в мире ненашей, когда Елисею было пятнадцать. Случайность. Обычное дело.

Старшие Глинские, воины славные да сильные, много лет водили дружины душегубов в мир ненашей — помогать в трудных, недобрых ратях, выпавших на долю неволшебных на переломе десятилетий. Об их гибели ему рассказал Мирослав — так они и познакомились. Соколович видел то своими очами, и всё рассказал Елисею. Но всё ли? Теперь то, что стражником Огняны стал Мирослав Игоревич, а не кто-то другой, перестало казаться Елисею случайностью. Какая уж тут случайность!

— При чём здесь Огняна? — Елисей становился всё мрачнее.

Есения спрятала босые ноги под подол платья, вновь прислушалась, не поднялся ли дядя.

— Они знают о ней. И знают, что, спасая её, вы ни перед чем не остановитесь, снесёте и князя, там вас и поставят на княжение. А все ниточки от Огни поведут вас именно к нему. Они тем озаботились. Как — не знаю, не спрашивайте. Меня в те разговоры не пускают.

Есения пальчиком поковыряла жемчужинку на подоле. Странно было видеть её руки белыми да изнеженными. Он привык к другим ладоням своих душегубок — загрубевшим, грязным, с обломанными, редко — с накоротко обрезанными ногтями. У Огни были такие. Станут ли они у неё когда-нибудь белыми да мягкими?

Как-то очень печально вздохнула душегубка у него на лавке, горестно.

— Ничего, Есень, не впервой, — нехорошо усмехнулся Елисей. — Я не буду играть по их правилам, и князя сносить не буду.

Есения похоронила пушистую голову в коленях. Из-под красных кудрей донеслось жалобное:

— Вам не оставят выбора.

Древлянка как-то подозрительно всхлипнула. Реветь собралась, что ли?

— Совсем не оставят. Понимаете? Им очень надо.

Она вскинула на наставника покрасневшие глаза.

— Но и это не самое худое.

— А что же?

Он, наверное, ко всему уже готов.

— Я не знаю, как, Елисей Иванович, но древляне подчинили себе Правь.

Ан, нет.

Не ко всему.