Глава 16. Пожар

Крик повторился. Огняна выскочила вслед за Ясной и промчалась за светло-рыжей косой в какой-то закуток коридора, где прежде и двери-то не замечала. Влетев в незнакомую комнату, душегубица увидела яркий огонь, споро бежавший по длинным складчатым занавескам, и серое одеяло, которым Лешак била по стене рядом с ними. Полянская знатно выругалась (надо же, кто бы мог подумать), куда-то дернулась, выпрямилась и бросилась колотить невесть откуда взявшимся покрывалом по другой занавеске. Решетовская кинула по комнате быстрым взглядом — людей окромя них нет, животных нет, книг, рукописей, сухих трав, дерева, соломы тоже нет, горят только занавеси. Стены здесь не бумагой оклеены, огонь на самом деле невысокий, дым не слишком густой. Справится не мудрено, зря вопят. Нужно просто воды. А вот что это воняет так мерзко, пахнет хуже, чем паленый торф на болоте? Плевать, не сейчас. В ванной должен быть тазик.

— Ракеты! Огня, убери ракеты! — ор Зоряны должны были слышать на соседней улице, и Решетовскую испугал ужас, которым был полон этот ор. В вонючем, стремительно густеющем полудыму-получаду мелькнуло перекошенное, чуть ли не страшное лицо Полянской. Она тоже попыталась что-то крикнуть, но закашлялась, задохнулась, махнула куда-то рукой. Огняна заметалась: какие ракеты, где ракеты, что за ракеты, леший тебя раздери? Ткнулась взглядом на стол, куда махнула шпионка. Вернее, на сваленные там здоровенной горой коробки, изрисованные разноцветным огнем. Почему-то Огняна сразу поняла, что это огонь, хотя первый раз видела его таким… странным? В дыму ничего нельзя было толком рассмотреть уже, да и некогда. Решетовская сгребла коробки в подол свитера и вышвырнула подальше в коридор. Туда же в следующую секунду закинула гору полупрозрачных тряпок, которыми была усеяна комната. Потом матерчатую сумку, валявшуюся на полу. Потом светлый меховой полушубок, висевший на треугольнике на стене. Да что ж это так воняет?

— Пригнись! — взвизгнул за спиной голос, и на прозрачный дырчатый стул щедро плеснула водой соседка, которая сегодня говорила с ней как волшебная. На ней была теперь обычная ненашинская одежда, и во всё густеющем вонючем дыму Огня с трудом узнала её. Соседка швырнула стул на пол в коридоре, начала топтать ногами и рявкнула в сторону окна:

— Девки, да сорвите карниз к чертям!

В этот раз выругалась Лешак. Кратко, но тоже эффектно. Судя по всему, загадочный карниз был крепок, и сил ведьмы не хватало. Или она просто не знала, как подступиться к пылающим занавесям.

— Что? — крикнула Огняна, чувствуя, как начинает паниковать. Хватанула ртом вонючего дыма и закашлялась.

Это совсем другой пожар, чем она когда-либо видела. Почему эта дикая вонь, почему огонь так быстро перекидывается, он же вроде невысокий совсем? Почему стулья и стол словно тают и каплями падают, почему стена чернеет, ведь там вообще пламени нет? Или это ей не видно? Занавески не гаснут, не может такого быть, девки же по ним до сих пор колотят! Или уже не по ним? А по окну, за которым только что мелькнула голова Скарапеи? Боги, какая голова, не может же она там в воздухе висеть! И откуда такой тяжёлый густой дым, будто горят камыши? О, только бы умом здесь не тронуться! Ей нельзя, нельзя! Она Елисею обещалась!

Решетовская рванула безымянную соседку за плечи, поворачивая к себе, заорала, глядя в полуразмытое дымом лицо:

— Что? Что сорвать надо? — и в ту же секунду почувствовала, как одна рука легла ей на плечо, вторая на щеку. Спокойные такие руки, ласковые.

— Палку, на которой занавески, — ничуть не удивившись вопросу, почти нормальным, но очень громким голосом ответила предположительно волшебная, — она пластиковая, уже занялась. Не потушим — похоронят. Всех.

Отпустила Огню, подхватила пустое ведро и кинулась вон.

В два шага Огняна оказалась у окна, увернулась от одеяла и покрывала, которыми размахивали её сокамерницы, с места прыгнула на подоконник лицом к окну (Жива, прошу, дай удержаться на ногах!), схватилась сильными руками за указанную палку, которая уже пылала с одного конца, повисла в воздухе и рухнула вместе с карнизом на пол, подвели ноги. На миг ей показалось, что за окном повисла птица, большая какая-то, хищная. В следующую секунду Огню окатило водой.

Подбирающийся к её рукавам огонь погас, остатки странных штор зашипели, палка задымила так, что душегубица немедля натянула свитер до носа. Голова заныла. За третий день — третий удар. Так через месяц Елисей заберёт её с киселем вместо мозгов.

— Я ж говорила — пригнись, — буркнуло за спиной хрипло.

Стало тихо, совсем тихо. А еще дымно и мерзко. Странно-чистая, и даже сухая предположительно волшебная дотаптывала что-то тлеющее на полу. Прикопченые Зоряна и Ясна, надсадно закашлявшись, растирая по щекам выступившие от едкого дыма слезы, с двух сторон поднимали Решетовскую, пристраивая душегубицу на диван, но Огняна все норовила сползти на коврик рядом. С уличной стороны окна возникла растрепанная голова Скарапеи, Марины то бишь.

— Девчонки, все целы? Я захожу? — послышался её приглушённый стеклом голос.

Решетовская подумала, что головой в этот раз приложилась слишком уж сильно.

— Мангал где? — без выражения поинтересовалась у Марины Лешак. Она тоже была в саже, но так, совсем чуть-чуть. И даже уже не кашляла. Сидела на полу, зачем-то обнимала одеяло, которым только что сбивала огонь, и упиралась ногой в стеклянную дверь в стене, за которой маячила теперь Скарапея. Дверь большая, в рост. То есть, из этой комнаты здесь можно выйти на улицу? А зачем, они же на шестом этаже? И как Марина там держится, когтями за стену что ли уцепилась?

— Впусти ее, — устало распорядилась предположительно волшебная, — проветрить надо. Задохнемся же, этот чертов пластик на стенах — кто его только выдумал… —

Безымянная уставилась на окно, хмыкнула недоверчиво:

— Надо же, рамы не сплавило, а я думала, так не бывает. Или это у балконной двери не сплавило, а окнонные склеились?

Она покрутила головой, словно проверяя, на месте ли шея. Подмигнула Решетовской, показала большой палец — что значит этот глупый жест? Обняла себя руками, закачалась из стороны в сторону. И сказала тихо, чуть ли не шепотом:

— Девки, а мы везучие! Светло — значит, проводка в порядке. Я ж про нее забыла совсем! Кинулась окна везде закрывать, а про электричество забыла. Вот дура-то!

Полянская захохотала как заплакала, сунув голову в колени. Лешак, скривившись, словно ей под язык клюквы насыпали, отпустила дверь. В комнату вполз свежий, ярко-холодный воздух и Скарапея, неся на вытянутых руках закопченый железный ящик на ножках. Зато Решетовская увидела, что за окном была небольшая огороженная площадка. С трудом вспомнила, что видела такие на стенах, когда выходила на улицу. Ну, хотя бы она не бредит. Просто соображает туго.

Руки у Марины были в саже по локоть, лицо — по брови, платье грязное, волосы лохмами. Ящик она поставила, нырнула обратно в воздух, появилась с острыми железными прутьями вроде шпаг наперевес. На шпагах Огня драться умела, но не любила. На каждом пруте густо, по ручку, были нанизаны куски мяса и лука. Скарапея пристроила их на не пойми откуда взявшуюся грязную тарелку и спокойно сообщила:

— Иван с Лёшей за вином пошли, вернутся — отметим.

— Марин… Ты пьяная? — с робкой надеждой поинтересовалась Ясна.

Скарапея окинула рыжую ведьму недовольным взглядом, не удостоила ответом и отвернулась к Лешак.

Надо же, оказывается дорогую Ясеньку далеко не все любят, — отметила с удивлением Рештовская. С не меньшим удивлением отметила, что у нее еще остались силы замечать что-то подобное. От дыма страшно першило горло, и если она и не кашляла, как перед этим Лешак, то и лучше себя чувствовала едва ли.

— Зорь, ты ж меня знаешь. Я никогда не пью на работе, с огнем и за рулем, — Марина была спокойная и сосредоточена. — Рядом с мангалом стояло ведро воды, иначе так быстро мы бы не справились. Это просто ветер сильно махнул, занавеска надулась, а я дверь на балкон не закрыла. И понеслось.

— А еще ты просто решила на балконе шашлыки пожарить? — изысканно-вежливо поинтересовалась возможно волшебная соседка. — А фейерверки и костюмы свои огнеупорные вокруг раскидала для красоты и уюта?

— Вот только не начинай, правильная ты наша… — отмахнулась Марина, оглядывая разгромленную комнату. Потрогала носком туфли оплавленный карниз, отпихнула то, что осталось от стола, задумчиво уставилась на испорченный вконец ковер.

Дальнейшие несколько минут утонули в крике, до боли напомнившем Огне отчий дом. С той лишь разницей, что Скарапея и правда была трезвая. Как из пронзительных воплей поняла Решетовская, жарить шашлыки на балконе (балкон! Это же как в княжеском терему!) запрещено, а Скарапея Марина — безответственная идиотка, которая не учится, работает в какой-то дыре, водит мужиков и пытается спалить квартиру, в которой живут дети, люди и коты с попугаем. Зато предположительно волшебная Вика — страшная зануда, которая шагу не дает ступить без нареканий, вечно ноет и достает. Откуда и что Вика достает, Огне было не интересно, а вот взглянуть на балкон — очень. Она балконы только на тереме княжеском и видела с площади, а сама на них никогда не стояла. Еще слышала, что в хоромах балкон на среднем этаже строили и звали «гульбищем», потому что из него можно было во все комнаты попасть.

Пока соседки орали, Огняна, натянув повыше воротник казённого колючего свитера, тяжело поднялась с дивана, шагнула к двери в стене, которую в пылу ссоры захлопнула Марина, не заботясь о висящем в воздухе дыме и кашляющих соседках, дернула ручку раз, второй. Все равно открыть-то надо. Дым по квартире ползет.

Лешак молча стала рядом, положила свои пальцы на ладонь душегубицы и вместе с ней ручку сначала «утопила», а потом повернула. Дверь распахнулась, Решетовскую шарахнуло назад. Перед ней в воздухе подвисал кусок сплошного камня с крошечной железной оградкой, одним изогнутым прутиком сложенной. Где колонны с резьбой, где надёжная стена по пояс? Чтоб руки можно было положить? Опереться? Не пойдет она туда, откуда свалиться проще, чем грибов в лесу набрать.

— Жуть полная, согласна, — спокойно произнесла за спиной Зоряна, — но вообще они крепкие. Вроде пока на моей памяти обвалился балкон всего раз, и то в другом городе.

— И что случилось? — Решетовская, стянув воротник, жадно вдыхала воздух, свежий, осенний, и рассматривала замершую на дороге здоровенную машину.

— Упал на девицу, так та и померла, — буднично проинформировала Лешак и отошла себе к столу. Потыкала пальцем в мясо на железных прутьях повернулась к Марине с соседкой, все еще упоенно орущих друг на друга. Помахала рукой, привлекая внимание. Задушевно протянула, когда те умолкли и на нее обернулись:

— Дамы, мы уходим спать. Вам бы тоже не мешало. Вика, огурцы ещё в ванной?

— До завтра до утра лежать будут, — рыкнула соседка, — хочешь — на кухне мойся. Под краном.

Вспомнив кухонную раковину, Огня хотела было спросить, как это вообще возможно, но сил не было. Подумаешь, к рассолу еще и сажа прибавилась, спать не помешает. Да она за год в рудниках мылась всего трижды!

— Спасибо, девочки, — улыбнулась вдруг Марина, будто не ругалась только что так, что перья летели, — должна буду.

Лешак и Полянская синхронно отмахнулись — что с тебя взять, убогая! — и поползли к выходу. Но Огня вдруг разозлилась не на шутку. Ну уж нет! С этой поганой овцы она свой клок шерсти получит! Стянула только что натянутый свитер с носа, стала напротив Марины, провела ладонями по лицу, сажу по щекам размазывая, и громко рявкнула:

— Будешь! Кухню за нас помоешь!

— Месяц! — подхватила соседка Вика, тоже направляясь к выходу. Остановилась в коридоре, закинула в комнату Марины шубу светлого меха и совсем неожиданно добавила. — И будет Перун тому свидетель!

Решетовская аж задохнулась. Точно! Волшебная! Кинулась, чтоб спросить, обнять, но та уже за свою дверь скользнула. Огня выдохнула, поплелась в сторону своего каземата. Потом спросит. Остановилась у двери в ванную, из-под которой выбивался свет, поперхнулась. Да чтоб вас полудница заговорила — в квартире пожар, а кто-то моется? Где, если в ванне огурцы? Ткнулась лбом в стену, замотала головой, застонала и жутко удивилась, услышав недалеко нежный и мерзко-ласковый голосок Полянской:

— Марина, стол шахматный не отдам. Не наша проблема, что твой сгорел. А тот стол Зоряне нужен. Ты его подарила! Я. Сказала. Нет!

В их каземат Решетовская зашла первой. На шахматном столе лежал раскрытый ее кошель, доверху набитый бумажными деньгами. Воробей долбал клювом по стеклу закрытого окна и клял всех и вся за несобранность, легкомыслие и отсутствие огнетушителей.

«Хорошее название, знать бы ещё, где они живут, эти огнетушители», — подумала Огня, рухнула на койку, нашарила под подушкой флакон, глотнула и заснула.

Ясна знала: Вика — женщина вредная, но честная. Сказала, что огурцы утром соберет, значит, соберет. И собрала! Утро у актрисы начиналось в семь, будильник Яси прозвенел в половину восьмого. Если обернуться быстро, Яся первой на очереди в ванную будет. А по утрам это дорогого стоит.

Пять минут на душ, пять — на волосы. Выдохнуть — а раньше-то по часу мыла, с травами, травы на солнышке настаивать, волосы березовым гребнем вычесывать. Теперь же — воду не выключать, свой свет оставить — так знак подают, что занято. И Зорю будить. Та еще быстрее купается, говорит, что и за три года у ненашей в ванной ей все равно тоскливо до жути — каждый раз как в этот кошмар заходит, сразу свою купальню с мраморным полом и перламутровыми раковинами вспоминает. Так что соседками обе ведьмы в коммуналке были золотыми: мылись-собирались-вытирались быстро, готовили мало, убирали чисто, приходили поздно, гостей не водили. Мечта, а не соседки!

Поставив чай, Яся накрыла Решетовскую одеялом — как так спит, что вечно раскрывается! Насыпала Воробью корма, отобрала с полки в коридоре их счета за комнату. То, что платить за тюрьму тоже надлежало ведьмам, её всё ещё веселило. Так и подмывало спросить у Мирослава Игоревича: а как не станем — выселите? Но велено же было: с ненашими не конфликтовать, ненашим не открываться, ненашим не дать повода себя подозревать. Полянская со вздохом посчитала, сколько они должны в этом месяце, полезла в сумку за деньгами. Деньги тоже посчитала, снова вздохнула.

Танцы восточные (спасибо родне ифритовской, что научили!) на убыль в клубе пошли, на занятия тоже не так много людей ходит, и нужно подумать, чем еще зарабатывать она сумеет. Стриптиз плясать отказалась, танцы в кабинете на коленях — тоже. А ведь бы могла, усмехнулась Полянская. Ифритовской крови пусть и мало, но капли три найдется. Дядя в свое время научил так плясать, чтоб тот, кто смотрит, голову терял, и сделал для тебя все, что угодно, и пошел, куда скажешь, и подарил хоть замок, хоть пояс золотой с изумрудами.

Что греха таить, несколько раз за то время, что она у ненашей, Ясна и готова уже была. Но по законам Прави принять можно лишь то, что подарено от чистого сердца. А какое уж тут чистое сердце, коль мужики вечно ниже шеи уставятся? И не дай боги, возьмешь сама — руки на первый раз оледенеют до локтя, на второй — огнем обожжет до плеча, на третий — отсохнут. А руки ей еще нужны. Полянская разложила деньги по столу, посмотрела с печалью. Эх, за свет, за воду, да за газ, вот и денег нет. А она, может, сапожки себе присмотрела! Красивые! Голубые!

Спросить у Решетовской, что ли? Она тоже тут живёт. И кошель этот её…

— Прощаешься? — с иронией протянула Зоря, входя в комнату с полотенцем на голове. Яся со вздохом отодвинула разноцветную пачку купюр вправо, поближе к разноцветным счетам. Бросила последний взгляд на деньги, усмехнулась. Расставила по шахматным клеткам стола припятанные тарелки с хлебом, с отбивными, с печеньем — немного Зориного любимого осталось. Махнула рукой — присоединяйся.

— Попрощалась уже. Чай будешь?

— Имбирь буду. С лимоном. Осень, — отрубила Зоря, сбрасывая полотенце. Пригладила короткие светлые волосы. Подошла к подоконнику, сняла две чашки — свою и Ясину. Строго глянула — мол, и ты пить будешь!

— Ну, Зо-орь! — капризно потянула рыжая, надув губы как маленькая. Имбирь с лимоном она терпеть не могла, слова подруги о профилактике, витаминах, холодах и простудах летели мимо. Она апельсинов съест. Тоже витамин, а по цене — один черт.

Старшая ведьма настрогала остро пахнущий корень в чашки, надавила лимон, залила кипятком, достала мед. Кинула взгляд на Воробья — больно тихо сидит и слишком уж нахохлился. Попугай взгляд заметил, к ведьмам хвостом повернулся.

— Как думаешь, полиция придет? — Яся намазала медом булку. — Тебе бы уйти?

— Они раньше девяти отродясь не заглядывают, да и сомневаюсь я, что прибегут из-за пожара, где ничего не сгорело, — Зоряна скинула полотенце, причесала мокрые волосы. — Светик с Тефом соседей вроде вчера оббежали, чтобы жалобы не подавали. Так одних дома не было, другие не видели, третьим плевать. Иногда думаю — начни мы тут волшебничать, люди и то не заметят.

— Да, с этим казематом нам повезло, — согласилась рыжая, бросив слегка нервный взгляд на спящую душегубицу. Подумала и пересела, чтоб не спиной к ней быть. Тушить пожар они вчера вместе тушили, но нож из сапога Решетовская вряд ли вынула. Хотя сапоги сняла, спала в одной рубахе до пят.

Лешак вздохнула, чашки с имбирным чаем пододвинула. Выпили: Ясна — кривясь, Зоряна — с удовольствием. Полянская не понимала, как может подруга пить эту гадость. Имбирный чай это, видите ли, изысканно, а вот вина твоего сухого, я, Яська, не пью, мне лучше водки с соком. Но никогда Яся с подругой не спорила. Так, капризничала иногда — все-таки, любимая дочка у мамы с папой, а старые привычки живучие как пауки. Но Зоря права, болеть нельзя, потому что лечиться тут — все равно что убиться.

Зорька — естествоиспытатель до самых костей — на себе чуть ли не все лекарства опробовала, еще в тот год, когда одна у ненашей была. Как выжила — тайна почище рецепта яблочек молодильных. Яся как узнала про эксперименты эти, орала так, что даже Даяна примчалась — что у вас тут? Тихая Ясенька вопит белугой, ужель конец света настал? Полянская тогда поклясться заставила, что никогда Зоряна больше так делать не станет, никогда. Зато теперь Лешак точно знала, что волшебным можно, чего нельзя, а чего и совсем нельзя. Витамины, например, можно, но только те, которые для беременных годятся. И до сих пор не поймет — а почему ж?

— Зорь, тебе ничего не снилось? — рыжая достала из тумбочки банку вишневого варенья с орехами. Из еды Яся умела только рыбу жарить и варенье варить. Двадцать видов варенья знает, и еще столько же придумает, если нужно. Хоть из морковки, хоть из шишки сосновой. Вот только из смородины не варила. Очень один душегуб сокрушался, когда об этом узнал. У него-то как раз смородиновое было любимым.

— Ничего, — мотнула головой Лешак, — не бери в голову. Это не тот пожар был. И огонь не похож, и я внутри, и погасили мы его.

Полянская встала, поцеловала подругу в макушку. Волосы у Зоряны короткие, светлые, сохли быстро, к вискам завивались. Ей шла эта прическа. Она как-то рассказывала, что как попала к ненашим, перво-наперво косу обрезала. Яся бы тоже обрезала, но рука не поднималась. Всю жизнь, почитай, растила-лелеяла.

— А что с Мариной делать? — спросила Яся, забыв горевать о волосах.

— Кому, нам? — удивилась Зоря, допивая чай и ломая булку. Говорила она всегда немного резковато, и уже очень по-ненашински. — Что мы можем с ней сделать, коль мама с папой не смогли? У нас вон — своя головная боль, так и с ней ничего не сделаешь.

В подтверждение своих слов старшая ведьма кивнула на Огняну, свернувшуюся клубочком на кровати. Яся в ответ сделала знак: тише говори, мало ли. Зоряна качнула головой. Пояснила буднично:

— Спать еще часа два будет, а то и дольше. Она на ночь зелье пьет. То, которое без снов. Вчера хватанула много.

— Откуда знаешь? — вскинулась Яся.

Ведьма, которая могла сварить двадцать ядов, ненаходимых волшбой, руками возмущенно развела. Дескать, за что ты меня обижаешь, красивая!

— Значит, не так проста Огняна Елизаровна? — протянула рыжая, собирая чашки со стола. — И зелье сюда ей переправили, а уж кошель-то…

— А что кошель? — спросила Зоря, пытаясь добыть со дна чашки ещё немного чая. Подумала и просто долила кипятка.

— Красивый, золотом вышитый, став рунный родовой у него внутри серебром заткан. И, кажется, знаю я этот став, — вздохнула Полянская, заедая противный чай вареньем. Лешак печенье крошила в чашку и глаз не поднимала.

— Н-н-н-е тр-р-р-р-о-ож-жь ор-рден-н-но-но-нос-и-иц-зу на-а-ашу! — возмутился со шкафа Воробей.

— Да кто ж ее трогает? — удивилась ведьма, — я сказала, что став знаю, а не того, кто ей кошель дал. Может, и вовсе срезали у него.

Яся задумчиво рассматривала Огняну. Красивая девочка, черты тонкие, брови ломкие, ресницы густые, запястья хрупкие. А когда спит — лицо не злое, легкое, словно на кости вырезано. Волосы бы ей постричь ровно, брови подкрасить, одежду купить. Передернулась — что за мысли в голову лезут. Вот какой-нибудь ночью придушит она их с Зорей в постелях или ножом своим по щекам пройдется, будут им тогда и стрижки, и брови.

— Ясь, что у нас с деньгами? — Лешак прямо на столе ручкой рисовала цветочки и зайчиков.

— На следующей неделе должны собрать, — Полянская встала, пошла к шкафу одеваться. — Я твое зеленое возьму?

— Бери, — согласилась Зоряна, хитро прищурившись. — А что у нас с дежурством по квартире?

— Тоже через неделю, мне на работу к вечеру во вторник, все помою. Нет, зеленое не хочу. Желтое дашь?

— Бери. А это ты Соколовича бросила? — на той же ноте поинтересовалась Лешак, рисуя зайчика. Замерла, прислушиваясь.

— Нет, — Ясин голос из-за шкафа не дрогнул.

— Он тебя?

— Нет, — на той же ноте.

— А вы с ним знакомы были раньше вообще?

— Нет, — голос совсем заледенел.

— Ага. Во время войны не познакомились или раньше?

— Зорь, а можно мне платье желтое?

— Ты уже спрашивала, радость моя. Бери конечно, что хочешь бери, — протянула с издевкой Зоряна.

Попалась Ясенька! Значит, до войны познакомились.

Полянская вышла из-за шкафа. Ей и в зеленом красиво, и в желтом хорошо, Яська вообще красивая. Когда волшба в ней горела, наверняка светилась вся. Зоря задумчиво двигала чашку с ободранной черной клетки на заляпанную белую. Что б у нее с этим Соколовичем ни случилось или случилось, надзорщик их непроходимо королобый. Ходит, почитай, почти год, глаз не сводит и молчит. Ну, может поначалу не молчал, но как Зоряна тут оказалась — все его слова можно, в общем, по памяти пересчитать. И Яся дура, хоть и умная. Как видит, так белеет и дышит через раз, а губы будто смолой замазала.

— Ясна Владимировна, а я ведь тебе, между прочим, все про мужа своего рассказала! — подъехала с другой стороны Зоряна, старательно пряча улыбку.

— А я, Зоряна Ростиславовна, тайны страшные хранить обучена! — Яся повернулась от зеркала, где ресницы красила, и язык подруге показала.

— Фи, как по-ненашевски, девица красна! — возмутилась Лешак и засмеялась радостно.

Прав был Воробей, прав. Орден Решетовской! Медаль! Яська год не вставала, не красилась, волосы просто резинкой завязывала, зимой и летом ходила той футболке, которую у старшего сына Даяны одолжила. Зоря все думала — отойдет, повеселеет, поднимется. Знала ж, в каком коммунальном каземате первые недели Полянская жила, и какой надзорщик к ней был тогда приставлен — диво вообще то, что рыжая еще дышит и иногда улыбается. Только месяц за месяцем летел, а Яся все глубже и глубже в себя уползала. А тут три дня с душегубицей — и из кокона выползла, с кровати поднялась, губы красит, платье хочет. Зависть? Ревность? Страх? Да чтобы то ни было, главное — работает!

Яся поцеловала подругу в щеку и умчалась, Зоря долила себе чаю и на спящую Решетовскую уставилась. Та во сне будто чуть-чуть, но все равно улыбалась и казалось такой… милой, что ли? Лешак хмыкнула в чашку. Дожила. Душегубица милой кажется!

«Что ж, посмотрим, Огняна Елизаровна. Если поможешь Яську поднять, век тебе благодарна буду. Если обидишь или, не дай Жива, тронешь как в тот раз — отравлю, возьму недорого. И не подумают даже на меня, поверь, никто не подумает. Я сверх-вышку не могу себе позволить, у меня Яся. Здесь Яся. А там…»

Зоряна дорисовала на черной клетке стола очередного зайчика. Здесь у нее Яся. Там — сыновья. Вот только вряд ли они простят матери смерть отцовскую. Она, Зоряна, так себе ее и не простила.