Глава 17. До войны

Лишённая волшбы Зоряна Лешак, может быть, и растеряла свою гениальность, но проницательности ей было не занимать. Ясна действительно знала Мирослава задолго до войны.

Пять лет назад славный душегуб, воевода Мирослав Игоревич прирабатывал гридем — то бишь, телохранителем. Охранял в скиту детей богатых и родовитых ведьмаков, которые учились на мастеров-толмачей. Ему исполнилось двадцать пять. Службу в отряде душегубов пришлось оставить — мать сурово хворала. Золото и свободное время — вот чего у дружинников отродясь не водилось в достатке, а тут понадобилось и то, и другое. Выучка у Мирослава была прекрасная, воля — железная, репутация — безупречная.

Посадник сам Соколовича на эту работу уговаривал да кваса подливал — соглашайся, Мирослав Игоревич, не пожалеешь. Есть место одно, тайное, защищённое, там заклинатели и волхвы толмачей готовят. Но не всех, только таких, от которых толк будет. Присмотри за детками, важные люди просят. Денег получишь, а волхвы и тебя языкам подучат, ты ж, помнится, хотел? Соколович отмалчивался. Не сказать, что он так уж рвался что-то там выучить, но с его работой — совсем не лишним было бы. Но чтоб вокруг молодежь эта — знатная, позолоченная? Ещё и смотреть за ними, что нянька.

Мирослав таких не любил. Ещё с тех пор, как мальцом к грамотнику ходил. От богатеньких и балованых вечный вой на учебе бывал, похуже волчьего. О-о-о, этот взял мои перья, у-у-у-у, тот поломал мою дудку, а она, а они, а он…! Блажей и гонору — как зерен в колосе, мыслей в головах — что цветов во льдах. Чего за ними приглядывать-то? Чтоб ножиком не покалечились ненароком, когда пирог резать будут? Молодцы там должны быть, не юнцы — так пусть в дружину идут, коль не хилые. Девицам вообще наука не положена: если в дружину не хочешь, сиди дома, пяльцы серебряные да иголочку золотую купи. Вот мать у него так вышивает, что до сих пор со всех сторон света просят работу выполнить.

Но квас был сливовый, посадник пел красиво, золото блестело ярко, да и работа ж лёгкая — подумаешь, отроки! И главное — матушка год работу не брала, мучилась хворью. Что ей радости, если его в очередной ненашинской войне убьют? Мирослав цену набил, но согласился.

Учились отроки позолоченые со всяческими благами да удобствами. На лугу, заросшем желтым подмаренником (и все цветет, а ведь осень уже!), стояли шесть мелких изб под соломенными крышами, белой глиной мазаные. Тут же в поле — баня, печка волшебная, яблоня говорящая, все как полагается. Справа — пшеница, сколько глаза хватит, слева — хмель зелёный на натянутые меж столбов жилы плетётся. За избами — роща рябиновая, за рощей — речка с ивами. Созданий волшебных немеряно — для науки, стало быть. Где жили волхвы и мастера толмачевской грамоты — никто понятия не имел, они появлялись в означенное время и пропадали, как только урок начитывали. Шептались, что обращаться к ним могут лишь те, кому позволяют, а позволяют, ясное дело, тем, кто учится лучше прочих. Ещё рассказывали, что здесь же под землей целый город есть, где из толмачей ещё и послов готовят, да не простых послов, а тех, кто даже Лихо одноглазое сможет уговорить на шею не садиться. Или не город, а землянка? Или не землянка, а чердак, ненаходимый под прозрачным куполом!

Мирослав слушал, кивал, на два делил, пятерку вычитал, за детками присматривал во все глаза. Вроде они смирные, даже почти взрослые, но то водяному нагрубят, то у полудницы сковороду утащат, то чугайстера споят какой-то водкой заморской, бедняга потом весь день у Соколовича на лежанке стонет. И это всего-то три дня прошло, а он уже устал, словно с дружиной до границы и обратно прошелся. И никакая наука в голову не лезет.

Занятия в тот день были в поле — благо, погода стояла сухая и ясная. Мирослав с прищуром смотрел, как толмачи, сидя на вышитых подушках, свои бересты исписывают непонятными крючками, мечтал о морсе и бане. Сам он не писал и от подушки отказался. Сидел на земле в сторонке, глядел по сторонам, думал о своём. Он как раз уговорился сегодня и с банником, и с домовым, и с баем. Бай этих толмачей усыпит, чтобы чего не выкинули, домовой пироги принесет, баннику уже черную курицу припасли, чтоб в баню пригласил после полуночи. Хоть отдохнуть можно будет, а то все время как на углях пляшешь, право слово! А он-то всё гадал, почто в тайном защищённом месте понадобился гридь, да не абы какой…

Мечты о бане прервал шум, на который Мир мгновенно вскинулся, но сделать ничего не успел. Уши заложило, вихрь метнулся по пшенице, волосы ученикам да волхву вздыбил, колосья пригнул, и рядом с Мирославом завис ковер-самолет. Бывший душегуб глаза распахнул — такая роскошь! Это ведь дорого, несметно дорого! Джинны — твари жадные и злобные, у них песка не допросишься, а за это чудо на базаре заламывали такую цену, что она потом ночью снилась. Да и не удобно это — ковер: зимой и дождливой осенью попробуй полетай, враз закоченеешь. Но все равно, красавец!

Зелёный ковер, вышитый золотом и самоцветами, махнул пушистыми кистями, сидящий на нем смуглый ифрит сложил руки в восточном приветствии к посуровевшему волхву в длинной епанче:

— Прости, эфенди! Опоздали, моя вина!

Волхв нахмурился, но руку в приветствии поднял и науку не продолжал — ждал. Толмачи глаза ломали, на ковер глядя. Ифрит повернулся к своему пассажиру и прожурчал нежно:

— Будь здорова, прохлада сердца моего! — и придержал край.

На землю с тихим звоном стекла тоненькая девичья фигурка. Босая, в расшитых голубых шароварах, и голубым, вышитым по-восточному шарфом, замотанная, с небольшим бархатным мешком в узких руках.

Торопливо собирая золотые бляшки со лба и запястий, умоляюще взглянула на мастера грамоты. Дождалась знака — садись, куда хочешь — повертела головой и, зазвенев, устроилась чуть впереди Мирослава. Одной рукой вытряхнула из мешка подушечку с кистями, новомодные карандаши, палочки, бересту, второй рукой завернула на макушку светло-рыжие волосы и заколола карандашиком. И тут же зазвенела вся звонко и весело. Гридь бровь поднял — что за дурость! День-то ветреный, а эта прохлада ифтритовского сердца браслеты с монетами со щиколоток не сняла. Вот и колоколится, как шапка у княжего дурака. Ишь ты, прохлада…

Вечером того же дня, как стемнело, Соколович вышел из своей избы — прогуляться, подопечных проверить, Бая встретить. Они уговорились под полночь у сосны, той лохматой, что росла в рябиновой роще. Сосна одна там была, не пропустишь. Мирослав дошел, насвистывая, и остановился, словно на стену налетел — под той сосной рыжая прохлада сидела. Уже без бляшек, одета как положено и в сапожках — ну, хоть ума хватило босой ночами не бегать. Сидела, по-восточному сложив ноги, и дергала высокий рыжий хвост на макушке. Рядом с ней на коленях стояла девица с каштановыми косами, одна из толмачей, и ножи в землю густо втыкала. Мирослав прищурился — ту каштановую Ариной Яремич зовут, она с лохматым Дубицким все занятия рядом держалась, и с прохладой перемигивалась. Знакомы, видать, давно. О, а вот и Дубицкий появился, с флягой. Глотнул, девицам протянул. Ещё не хватало, чтобы они упились тут! Они вообще хоть когда-нибудь спят?

Растянувшись на земле за колючими кустами, чтоб самому видеть, а его не заметили, гридь раздумывал, что лучше — подойти и рыкнуть, пусть по избам идут, или приглядывать по-тихому. Решил, что лучше пока приглядывать — его не убудет. Бай ещё не скоро придет, пусть пока толмачи наиграются. Дело у них нехитрое — ножей Арина воткнула в землю двенадцать, значит, кто-то сейчас в волка станет перекидываться. Дубицкий, наверное. Ну что тут страшного? Побегает, повоет, зайцев погрызет, обратно перекинется и спать пойдет. Соколович зевнул, пристраивая руку под голову.

Дубицкий одним махом скинул рубаху, разбежался и перекувыркнулся над ножами. Ударился о землю, обернулся волком. К нему тут же прохлада ифритовская кинулась, на колени упала, за шею схватила, зашептала что-то. По голове гладит, в глаза смотрит. Волку — в глаза. По шее ей бы дать для ума, да плакать же станет и побежит батюшке с матушкой жаловаться!

Волколак порыкивал, но из рук не рвался — соглашался, наверное. Разбежался, волком перекувыркнулся над ножами, оземь ударился, снова отроком стал. Теперь к нему Арина бросилась обниматься. Мирослав скривился. Ну зачем блажью такой заниматься? Нет бы книжки свои умные почитать, или князю служить пойти, или вон — старшему волхву огород вскопать. Собрались бы все, помогли наставнику. Дубицкий снова прыгнул и снова перекинулся. Опять рыжая к нему ластится. А волк из него получился здоровый, пушистый. Руки её тонкие в шерсти по локоть утонули.

Соколович зевнул, жалея, что вышел в одной рубахе — по земле холодом тянуло. Сколько этот недоученный толмач ещё скакать будет? Как не надоедает, в самом-то деле?

Он только на миг отвернулся! Даже не отвернулся — потянулся просто, рука затекла! Прохлада восточная волка все гладила, а тут каштановая Арина извернулась и цап — один нож из земли вырвала! Мирослав похолодел, через кусты к ним бросился, понимая, что поздно уже, все, не поправить — волк изгибается, узлом заворачивается, рычит, орет, а рыжая руки ладонями вперёд перед ним выставила и бормочет что-то как заведенная.

— Нет, нет, не трогай, не подходи, — это каштановая Арина кинулась Миру наперерез, чуть не на шее повисла, зачастила, захлебываясь. — Не надо, не надо, Яся сделает, Яся умеет, Яся поможет, не трогай, не надо.

Мирослав протянул руку, схватил девчонку за локти, чтобы оторвать от себя, как тут рыжая глаза на него вскинула и улыбнулась. И волколак выть и биться перестал.

Все успокоилось. Арина строчила что-то в своих бумажках-берестах, волк тыкался носом ей в колени. Прохлада — Ясна Полянская — бормотала над одиннадцатью ножами, торчащими из земли, похоже, прятала их от чужого глаза. Мирослав, забыв и про Бая, и про баню с домовым, сидел, методично собирал с земли по одной сосновые иголки и раздумывал — сейчас идти к заклинателям или сначала все-таки утопить этих девиц в ближайшем болоте? Жаль, что до болота пешком семь верст лесом, а до леса — ещё пять полем.

Все знают: перекинуться в волка — особо делать нечего, если ты уродился ведьмаком. Кувыркнись в воздухе над двенадцатью воткнутыми в землю ножами и бегай себе, на луну вой, от охотников прячься. Надоест сырых оленей жевать — над теми же ножами кувыркнись обратно. Но если тот, кто ножи эти для тебя воткнул, хоть один из земли да выдернет, пока ты волк — оставаться тебе зверем до конца жизни.

И что теперь? Этого-то дурного толмача, который за своей ведьмой не уследил, понятно, серые братья загрызут в первую же ночь. Ну, или если очень повезет, то во вторую. А вот что с ним, Мирославом, будет? Все ж возопят хором: не усмотрел, не остановил, надежду и цвет нации уморил!

— Мирослав Игоревич, — Яся подошла, села рядом, — простите, я не знала, что вы гридь.

— А знали бы — предупредили, что собираетесь дружка своего навечно волком оставить? — Соколович хотел кивнуть на ножи в земле, но глянул и ни одного не увидел. Моргнул, снова глянул. Нет. Не видно. Пристально посмотрел на рыжую ифритовскую прохладу — может, и правы волхвы, может, и будет из неё толк.

— Не навечно, — Полянская подвернула широченный шарф, в который, казалось, вместе с ней можно завернуться с ног до головы, — на семь дней всего. А если бы я знала, что вы поставлены нас охранять, я бы предупредила. Чтоб напрасно не нервничали. Арина с Олегом давно договаривались. Они… — ведьма запнулась, — им очень надо было.

— То есть, это он ей позволил? — Мирослав аж бровью дернул.

Не столько грамотники или наставники, сколько опыт и время учили гридя — жизнь только твоя, только ты за неё в ответе. Одно дело, если в бою нужно, чтобы спину прикрыли, от стрелы заслонили. И совсем другое, когда просто так, ради забавы доверяешь себя чужому. Вдруг он отомстить захочет или что худое в голове держит, или просто умом обделен? А здесь же получается, что этот Дубицкий девчонке какой-то доверил свою жизнь? И волчью, и человечью?

— Вы меня не слушаете, — тонкие руки ему под нос ткнули бутылку, от которой пахло яблоками, — я говорю, что семь дней пройдет, Олег вернется и снова в человека перекинется.

— Нет такой волшбы чтоб после… — Мирослав запнулся, чтобы не выругаться, девчонка все же! — … в человека снова перекинуться.

— Ну не то, чтобы совсем перекинется, — понятливо кивнула Яся, — но волшба есть. Очень давняя, меня тетка научила.

— И сколько раз тебе тот заговор уже удавался? — спросил он неожиданно зло.

Гридь смотрел, как Арина в сотый раз обнимает волка, а затем отпускает, и тот медленно, оборачиваясь на каждый шаг, трусит к реке. Смотрел и ничего не делал. Надо было ловить того Олега, звать заклинателей, рассказывать, доказывать, объяснять, предъявлять. А он сидел и молча пил морс. Клюквенно-яблочный. С медом. И молчал. Думать, что с ним сотворят завтра, когда учителя не досчитаются этого мохнатого друга, было тошно, но леший с ними. Прогонят — так прогонят. Поделом ему, хотел лёгких денег. Никогда больше не свяжется с детьми, плевать, что им всем уже давно осьмнадцать вёсен стукнуло, а кому и много больше. Лучше на замерзший край земли отправиться. Лучше к ифритам в пески, лучше…

— Мирослав Игоревич! — Яся тронула его за руку. Глаза у нее были странные, вроде и широкие, но к вискам узко-вздернутые. И прозрачно-черные, как вода под ивами, — Мирослав Игоревич, здесь за рекой погост есть старинный, заброшенный. Мне бы завтра ночью туда сходить. Мне… — снова запнулась на минуту, потом сказала просительно. — Мне очень надо. Проводите?

Бывший душегуб, нынешний гридь уронил оплетеную флягу. Усталость как дождем смыло. Соколович был скуп на слова, да и на жесты не слишком щедр, но на эту избалованную девку хотелось наорать благим матом, этажей эдак в десять, а потом выпороть розгами. Помогла своей подружке извести парня, сидит, глазами хлопает, вины никакой не чувствует и дальше собирается по краешку гулять! Выросла, небось в тереме, с мамками, няньками, все ей в глазки дышали, в коленки целовали, в ушки пели. Ясенька то, Ясенька сё, что Ясенька хочет, то Ясенька получит! Вот же, вихрь тебя унеси, за что ему такое наказание?

— Что на погосте? — очень, очень спокойно спросил гридь.

— Крапива заговоренная.

Арина утром наставникам пропела, что Олег домой срочно умчался, заболел у него там то ли двоюродный дед, то ли троюродный племянник. А Мирослав промолчал про волколака. Никому не сказал. Ни старшему волхву, ни наставнику, когда тот спросил, видел ли гридь, как отбыл отрок, и вообще на чем тот отрок домой отправился — сапог семимильных у него нет, ручного крылатого аспида тоже, а верхом до его терема не три дня, а три года мчать. Арина покраснела, замялась, но Ясна, как ни в чем ни бывало ответила, что волка за Олегом вечером прислали, серого, волшебного. Того, который поля промаргивает, моря перелетает. Наставник поверил или сделал вид, что поверил. Арина расслабилась, заулыбалась. Соколович отметил, что врет прохлада как дышит. Но вечером с ней потащился. От греха.

Погост был заброшенный, маленький, какой-то рыхлый (вурдалаки, что ли, ночами из могил лезут?), весь поросший бурым мхом и ярко-белыми ромашками. Одни могилы — разбитые, другие — забытые, третьи — камнями завалены. Пахло сосной, хотя откуда сосна? Из деревьев — осина на краю трясется, из волшебных — ночницы на надгробиях качаются. Старухи к Ясе хотели было сунуться, но Мирослав топор в руках покрутил, ночницы сразу закивали: понятно все, не мешаем, развлекайтесь, касатики.

Полянская трижды погост обошла, пока могилу выбрала, трижды белые огни в пальцах зажгла, три раза что-то прошептала, встала, руки протянула, глаза закрыла. Почти сразу из земли потянулась зеленая поросль. Сначала низко, потом выше, выше… Листья зубчатые, цветки шариками, стебли толстые, высота — ему до плеч. Ну, а Ясне, стало быть, с головой будет. Пока Соколович с интересом прикидывал, что рыжая дальше делать будет, ифритовская прохлада глаза открыла и в ладони прыснула.

— Надо же! Перестаралась слегка. А ведь боялась, что и до колен не дорастет!

Гридь стоял осторонь, задумчиво рассматривал топор. Красивый такой, лезвие блестит, ручка с орнаментом. И острый, главное.

А потом он только на мгновение отвлекся, просто на шорох повернулся — а Полянская уже крест-накрест перекинула шарф на грудь и спину, и в крапивные заросли направилась. Мирослав успел только за руку схватить и на себя дернуть:

— Куда тебя несёт, пережжет же всю!

Яся спокойно головой помотала, шарф повыше на шею подтянула.

— Ее нельзя оставлять так, мало ли кто увидит и что у него в мыслях будет. Собрать травы надо на одну рубашку только, остальную руками нарвать и затоптать.

— Рви, — неожиданно устало согласился Мирослав, подбросив топор, — затаптывать ее босиком, наверное, надо?

— Нет, — донеслось из зарослей. — Босиком нужно будет ее разминать, чтоб нитки ссучить и рубашки сплести.

Мелькнуло в памяти что-то про крапиву, погост за полночь и руки у девицы изожжённые. Кажется, мать ему на ночь рассказывала про сестру и братьев. Только там вроде лебеди были, а какой мальчишка что про лебедей запомнит? Это девчоночьи истории.

Ифритовская прохлада уже свернула в сумку здоровенный пук крапивы и, морщась, рвала по кустику свои начарованые заросли. Мирослав смотрел, толком не понимая, что ему делать. Помогать? А то, если она по стебельку будет выдергивать, они до утра тут останутся. Но мало ли как тут волшба действует, может, нельзя чужими руками? Да и с какой стати ей помогать, если сама решила? Может, она по тому Олегу сохнет ночами, вот и старается.

— Крапива заговореная, помню такую, хорошая крапива, жгучая, — мурлыкнуло за спиной, и Мирослав крутанулся. На соседней могиле невесть как возникла растрепанная сизо-темная тварь. Не лохматая, не лысая, не черная, не серая, ни кошка, ни куница. Махнула странными ушами и начала расти вверх и вширь. На погосте враз тихо стало, ночницы зашипели и исчезли, леший с Баем игру в карты бросили, за насыпанный холм нырнули. Запахло ветром и дымом, луну туча задернула, а тварь непонятная медленно перетекла в стройную красивую девушку. Волосы золотом, глаза звездами, платье как снег, а ноги босые. Соколович обреченно выдохнул, пристраивая топор поудобнее в руку. Полудница, что силы ночью не утратила. Слышал он о таких и все надеялся, что встречаться не придется. Говаривали, что эти особенно злые на ведьм и ведьмаков. Якобы ведьмак полевую деву соблазнил и потому у дочерей её сила ночью остается. Только вот ни ночницы, ни дневные полудницы этих не принимают. То ли завидуют, то ли знают о них что-то.

— Что тебе нужно? — спокойно поинтересовался гридь. — Толмачей задевать нельзя, у вас с волхвами договор о том был.

— Договор был, — кивнула полудница, плавно идя в Ясину сторону и жадно глядя на рыжую ведьму, — но до того, как ваш чернявый толмач мою сковороду украл. Я и тебе, и волхву вашему, говорила, а сковороды нет, и за прощением никто не захаживал. А какой договор, если вы о нем не помните? Правда, рыжая?

Полудница остановилась, повела носом, заложила руки за пояс, покачалась с носка на пятку, заулыбалась. Мирослава передернуло — такой улыбкой детей ночами пугать. Ясна крапиву бросила, выпрямилась, прищурилась. Странно как-то прищурилась, вроде и со значением, но не обидно. А потом плечом повела и снова за крапиву взялась, будто и не было тут девы полевой.

— Зачем тебе сковорода, уже зноя нет, поле ею закрывать нет нужды, — Соколович клял тебя последними словами за то, что не отобрал у Коваля ту чертову сковороду. Чернявый мальчишка чуть не зубами в нее вцепился и ногами отбивался, крича, что еще день, день только и сам понесет, сам каяться станет.

Волосы у полудницы вскинулись дыбом, пальцы словно удлинились, когти выросли. А в чертах мелькнуло что-то старушечье, мерзкое. Шею вытянула и зашипела злобно, словно камень раскаленной водой полили.

— Это моя была сковорода! Песочком чистила, на солнышке сушила, ручку удобную, красную, у русалки на травы выменяла! Что мое — не трожь, не поможет ни договор, ни топор твой. Днем найду — в поле блуждать заставлю, память отберу, заморочу, затанцую до смерти!

И тут златовласую полудницу словно водой смыло, и на ее месте безобразная старуха проявлялась, а потом снова красавица. У Мирослава в глазах зарябило, когда эта тварь стала на Полянскую наступать и когти к ней тянуть. Соколович незаметно глянул по сторонам. Главное сейчас — отбиться, а днем он ту сковороду силой отберет, Ковалю синяков сам наставит, пусть родителям жалуется.

Со злостью, обыкновенно спавшей, но рядом с Полянской бурлившей что ни час, Мирослав отметил, что Яся слишком уж спокойно стоит. И смотрит с интересом, будто рядом щеночек пушистый, а не страшилище, что ей сейчас горло вспороть может. Сделал шаг к полуднице, кивнул на рыжую ведьму:

— Но она-то тут причем? Она твою сковороду не брала.

Полудницу аж штормить от злости начало, чуть не на визг перешла:

— Да мое какое дело! От ваших толмачей недоученых продыха тут нет! В полях пишут, под хмелем целуются, у реки воют, словно баюнами покусанные! Водяной на дно ушел, жихарка в лес грозится переселиться, ночницы в очередь записываются, чтоб чад будущих у твоих толмачей изводить! Пусть или сковроду мне вернет прямо сейчас, или плясать с ней буду! Уйди с дороги, душегуб проклятый!

Серо-черная старуха метнулась к Ясне, Мирослав шагнул, заслонил, как тут ему на локоть ладонь легла, и Ясна рядом стала, твари полевой зажурчала:

— Коваль ведь не просто так сковородку взял, правда? — голос ласковый, словно зайчонка погрызть морковки просит. Полудница замерла как умерла. Стоит, смотрит, словно и не дышит. Соколович аж удивился — с ней будто ласково не разговаривали? А Яся за его локоть держится и дальше говорит:

— Он ведь просил тебя показать тот цветок, что невидимость дарит. Давно просил? Он тут живет рядом, наверняка с весны за тобой ходил. Мед носил, молоко, на обочине у поля ставил. Сирина послушать звал. А ты все брала и соглашалась?

— Что я ему должна была — в ножки упасть за краюху черствую и птицу буйную? — как-то по-детски нахохлилась полудница, позу не сменила, Ви красавицу не обратилась, но когти втянула. И снова носом потянула. Вроде и расслабилась, словно спросить что-то хотела, но в последний миг рявкнула, как отрубила:

— Не надо мне тут мед разливать и бусы под ноги сыпать! Мы, полевые, ничего своего не отдаем. Цветок наш. А молоко да песни мне без надобности. Так что может он не приходить, не прощу, не пожалею. Сковороду вон — гридю пусть отдаст. А Коваля вашего одного не пускайте теперь по полям ходить, плохо ему будет.

Полянская кивнула, от Мирослава отшагнула снова к своей крапиве. Наклонилась медленно, кустик потянула. Снова медленно. Остановилась, на руки подула. Вырвала куст, выпрямилась, на Полудницу глядя, стала стебель в ладонях катать. Мирослав глянул — руки-то уже волдырями пошли. Чего она в зелень свою так вцепилась? Присмотрелся, а старуха снова в девку перетекла и чуть не слюной исходит, на зеленые листья глядя.

— Не рви, — словно и грозит, и просит одновременно.

Полянская плечами повела, прядку со лба сдула.

— Не могу, ты сама знаешь. Заговоренная крапива — только для того, кому ее заговорили.

— Не рви, — у полудницы нос уже чуть не ходуном заходил, а голос все мягче, — не рви, я помню эту крапиву. В ней можно, заговор сильный, всем хорошо будет.

— Не всем, — мотнула головой Яся, — только тем, кому заговоривший позволит. Клятву дашь — крапива твоя. Нет — вырву всю под корень.

— Всю? — полудница хмыкнула недоверчиво. — Руки до кости сожжешь, отсохнут!

— Всю, — кивнула Яся спокойно и вежливо. Подняла руки, показала полевой, алую кожу, а та и скривилась. Руки такие были, что аж Соколович дернулся — волдыри страшные, багряного цвета, растут на глазах, а Полянская стоит себе ровнехонько, как на пиру, смотрит и не моргает. Говорит тихо:

— Всю вырву, если клятву не дашь. Поклянешься — пущу тебя сюда жить. А еще меду дам. И полотенец вышитых. Решай, — и снова за кустик ухватилась.

— Ладно-ладно! — полудница, теперь не девица, не старуха, страшная, одни только глаза огромные переливаются, — Не трожь только! Вот же блаженная! Давай руку! Клясться будем!

Не успел Мир и дернуться, а эти две уже за руки держатся. Он чуть не взвыл — и правда, блаженная, кто ж руку полуднице дает? А полевая уже твердит, что вреда никому из толмачей не сделает, худого в мыслях не держит, а крапиву во зло и сама пользовать не станет и никому другому не даст.

Полянская руку выпустила, из котомки мед достала и действительно — полотенца вышитые. Улыбнулась, над зарослями резными зелеными пошептала, они на миг в дом сложились. Крепкий, зеленый, в два этажа, с крыльцом, с резьбой под крышей, с оконцами. Соколович моргнул — неужто бывает? Нет, показалось. Трава просто. Полудница в крапивные заросли кинулась и пропала.

Яся свой бархатный мешок, крапивой набитый, подняла, на него посмотрела. Спросила спокойно:

— Идемте, Мирослав Игоревич? — и, не меняя голоса:

— Мне бы к речке сейчас, очень больно.

К реке они дошли быстро. Мирослав только сейчас заметил, что Ясна-то высокая будет, ему чуть не до скулы достает, к шагу примеривается легко. Да и шла не запинаясь, губы кусала, воздух через зубы тянула, кривилась, но молчала. Терпение он умел уважать.

Но как рекой дохнуло, не выдержала Полянская, бегом кинулась, на колени на берег упала, руки в воду опустила, чуть ли не сама за ними нырнула. Мирослав растянулся на берегу совсем рядом, на луну покосился. Что теперь с ней делать, блаженной? Волхвам сдать? С тем волком, сковородой и крапивой? Вот всем радости будет!

— Кто, говоришь, тебя этой волшбе научил? — спросил задумчиво, в спину девчонке глядя. Ясно — плачет, качается как ладья в бурю. Ну что, пусть, таких как она, только жизнь и учит. Волку в глаза, с полудницей за руку, что еще вытворит?

— Тетка, — не оборачиваясь простонала Яся и шмыгнула носом, — она говорила, что больно будет, да только не говорила, что так больно. Но это я первый раз, в другой уже лучше будет.

Гридь вскинулся с травы, в сердцах плюнул. Сел, сдержался чтоб за голову не взяться. В другой?! Еще и другой будет? А, не дай, Жива и третий? И что ж за тетка это такая, которая рассказывает своей кровиночке, как крапиву на кладбище вырастить, а потом руки сжечь до костей? Вон, от воды, кажись, аж пар идет!

Ивы нависали над ними тихие. Листья, узкие, тонкие, еще не желтые, уже не зеленые, не качались даже, а дышали над водой. И опять сосной пахло, хотя сосны в помине не было. Это от рыжей прохлады веет, понял гридь и придвинулся, чтобы убедиться. Полянская повернулась резко, задела его волосами по лицу. Дышит рвано, руки на весу держит, с багряных пальцев вода капает.

— Откуда про Коваля знаешь? — без выражения спросил Соколович.

— Спрашивала, — Яся усмехнулась и на руки подула, морщась. — Мы с ним с детства знакомы, Коваль этим цветком всегда бредил. Ему не так невидимость нужна, сам цветок хотел увидеть. Только вот от той златовласой, — Полянская кивнула в сторону погоста, — не цветок ему был нужен. Те, которые силы ночью не теряют, могут многое, но цветок им не найти.

— Так что, он ей голову морочил? — рявкнул Мирослав. Полуднице!

Ясна на рык улыбнулась. Лицо слезами залито, нос распух, глаза красные. Страшная как война. И смеется, и кривится одновременно.

— Да понравилась она ему, Мирослав Игоревич. А Коваль всех, кто ему нравится, медом кормит, сирина слушать зовет. У них птиц в хозяйстве видимо-невидимо, самых разных. Еще дед птицами занимался. А полудница не повелась, видать, девка умная. Вот и стащил он у нее сковороду, чтоб повод поговорить был. Ждал, может сама придет. Так не пришла, обозлилась, — Яся отвернулась, со стоном снова сунула руки в воду. — Я сама ему скажу, чтобы вернул.

Мирослав сел, спину выпрямил. Подышал, как учили — размерено, о тумане над рекой думая, о лесе вспоминая. Не помогло. Топор достал, пальцем по лезвию провел, все завитушки выкованные посчитал. Эх, гнать надо было того посадника с его сливовым квасом. Отроки эти — хуже лучников наших и ненашинских снайперов.

— А с крапивой все просто, — Яся шарф с плеч зубами стянула, на живот легла, руки по плечи в воду окунула. Говорила глухо и снова сквозь зубы. — Полудницы ж не только в поле живут. Некоторые — в зарослях крапивных. И лучше заговоренной крапивы для них нет — там и сила, и оберег, и любовь туда придет. Если заговоривший позволит.

— И ты позволила, — устало кивнул Мирослав.

— Память у полудниц хорошая, — кивнула Полянская, — может, когда и пригодится.

— А полотенца с медом откуда? — уже ничему не удивляясь спросил гридь. Раз она рассказать решила, пусть рассказывает. Откуда только доверие к нему такое?

— Подумала — пригодятся. — смутилась рыжая. — Мне иногда видится разное. Например, как к Арине с Олегом шла, морс захватила яблочный. Вам же понравился?

— Понравился, — тускло согласился Соколович. Ведь и правда же — понравился! Стало быть, яснознанием Полянская сильна. И имячко ей выбрали-то подходящее.

Посидели, помолчали. Потом Яся снова рассказывать начала, хотя никто её о том не спрашивал:

— Этой волшбе меня тетка научила. У сестры ее бабки колдун братьев обратил, так та их из лебедей в отроков обратно перекинула. Рубашки крапивные нужно сплести и на оборотня набросить. Вы, может, слышали, об этом сказочник ненаш потом писал. Из тех, которые по странам бродят-плавают, да истории собирают. Под своих принцесс-королей переписал только. Да еще так, чтоб все читали и слезами умывались! Вот как я сейчас, — неловко пошутила Яся, снова поворачиваясь к Миру.

— А на самом деле, никто ту ведьму замуж не выдавал, на костре не жег, а уж тем более, — голос Полянской стал жестким, — не было такого, чтоб наша ведьма один рукав не доплела. Вы представьте, как бы тот брат всю жизнь мучился! Ой-й-й, больно!

Ясна прикусила губу и снова в речку чуть не с головой нырнула.

Соколович никогда не видел, чтоб после крапивы такая страшная кожа была. Ну покраснеет, ну вспухнет. Но чтобы так? А ведь ей еще разминать, нитки сучить, рубашку плести. Боль же дикая. Так сильно этого волколака любит? Яся вынула руки из воды — не помогало. Просмотрела на волдыри, нахмурилась.

— Перчатки завтра надеть, что ли? Чтоб волхвы не видели.

Мирослав обреченно закатил глаза. Если волхвы еще и ее руки увидят, то серый волк, унесший непутевого Олега, ему цветочком покажется. Но что теперь — снявши голову, да по волосам…Мирослав вздохнул, протянул ладонь, убрал Ясе рыжие кудри с лица за уши. Прозрачные ведьмины глаза посмотрели на него сот светлым изумлением.

Мир достал из кармана перышко. Небольшое, мягкое, темно-бурое. Кивнул на траву:

— Ложись, так удобнее будет.

Он думал — станет спрашивать, дергаться, пугаться. Ясна даже не моргнула. Яснознание даёт такую силу — знать многое наперед, знать, что верно. Ведьма легла, руки вытянула, воздух сквозь зубы втянула, когда кожа травы коснулась, да глаза закрыла, замерла. Мирослав сел рядом на колени, провел пером по воздуху над руками. Второй раз, третий. Ну, открывай глаза, тебе же хочется, тебе же до смерти интересно, что он делает.

Яся распахнула глаза только когда он перо уже в огонь сунул. На тонкую нитку дыма посмотрела, его за запястье ухватила, пепел с пальцев сдула, на ноги поднялась, а руки не выпустила.