Глава 18. Затишье
Из темноты вынырнуло отчаянное и жалобное одновременно:
— Ма-а-ам! Ну ма-а-ам!
Голос был густой, хриплый, какой-то совсем взрослый. Но это неважно, неважно! Война закончилась, она спит, просто спит. Не надо никуда бежать. Ей тепло, хорошо, у нее пальцы отогрелись. Почему-то сквозь странно-синюю темень в голове Огняне особенно приятно было пальцы на руках чувствовать. Теплые. Они мёрзли у неё всё время, как из шкафа выпала.
— Ма-а-ам! Таня хорошая!
Решетовская резко села на кровати, прижав к груди одеяло. Темно было в голове, а в комнате — очень даже светло. Какая Таня, какая мама, какая.?
— Спи, — её легонько толкнули на подушку, накрыли по плечи. Глаза немедленно закрылись, бросая её в темень от зелья Владимиры.
«Лешак», — мелькнуло в голове у душегубицы, — предательнице-то она сказала, чтоб не смела подходить во сне, а детоубийце забыла.
А резковатый голос, похожий на сильно мятные леденцы, меж тем объяснял:
— Это наш наркоман местный, уже год с мамой мирится. Влюбился и ушел к какой-то Танечке. Колются, кажется вместе. А матушке его подруга ой как не нравится, матушка у нас просто алкоголем, брагой, значит, злоупотребляет. Но Женя — парень настойчивый, утром, в обед и вечером приходит под окна и ревет медведем. Пропал на неделю, да вот вернулся. Я на работу, а ты спи, рано еще. Спи, семя крапивное.
Заныривая в темно-синюю глубину сна без снов, душегубица отметила, что детоубийцевское «крапивное семя» вроде как уже иначе ей слышалось. Но заснула раньше, чем подумать о том успела.
Утро началось с традиционного стука-грюка. Не сказать, чтобы Огняна так уж любила петухов в стане, но раздражали они всё же как-то меньше. И всегда можно было запустить в них валенком.
Грюкало знатно и, кажется, не так, чтоб очень далеко. Решетовская накрыла голову подушкой. Она спит! Она не встанет!
— Пр-риде-е-етс-ся, дево-вочка мой-й-я, пр-ридется, — сокрушенно буркнул над ухом попугай, и едва увернулся от полетевшего в него тапка. Возмущенно свистнул, уселся на холодильник и оттуда издевательски сообщил:
— Я тебя люблю.
В дверь (в дверь же? Точно в дверь. И кажется, входную) заколотили с еще большей страстью.
Душегубица сползла с койки, запуталась в одеяле, не упала, обернулась, убедилась, что в комнате одна. Завернулась в теплое синее одеяло и поплелась в коридор, подметая пол рубахой. Снова ярко-освещенный (ну почему днем здесь свет всегда горит, а вечером всегда темно?), снова с повозками, но в это раз без дров. Входная дверь ходила ходуном. Никто из соседей не реагировал. Наступила на подол, рванула на себя хлипкую, истонченную ткань. Надо бы новую рубаху, эта, глядишь, в пальцах расползется.
— Ну? — рявкнула Огняна, отперев, наконец, все замки и уставившись на мужчинку среднего возраста и средней комплекции. Тот стоял, опустив голову и методично долбал дверь кулаками, правым-левым-правым-левым. Словно бил в барабан. На Решетовскую особого внимания не обратил. Рядом стояла женщина — чуть усталая, чуть симпатичная, чуть поблекшая. Она-то Огняну заметила сразу, сделала той знак — секунду подожди — и дернула мужика за пояс. Раз, второй. На третий он распрямился, глянул на ведьму, вынул из ушей что-то белое на шнурке, сунул в карман, оттуда же достал книжечку маленькую. Раскрыл, махнул перед Огней и сообщил ровным бесцветным голосом:
— Капитан Дорошенко. Полиция. В этой квартире проживает Дайнеко Теофил Миронович?
Полиция — отчаянно пролетело у Решетовской в голове, ненашинская полиция. Как годы назад Елисей, проча ей работу у ненашей, учил её вести себя с полицией, если, не приведи боги, столкнется? Вежливо, спокойно, отвечать: не был, не знаю, не помню, болен, документы в порядке. Документы! У нее же были, ей выдали, куда она…
— Что, простите? — максимально вежливо переспросила Огняна, судорожно вспоминая.
Полицейский был странный. Не то пьян, не то под зельем, не то от рождения блажен. Может, они все такие, полицейские эти? Ей-то откуда знать. Ненаши — народ крайней странности. Наши бы в витязи такого чудака не то что не взяли — глядеть бы не стали. Витязь может не быть ведьмаком, это душегубу положено, но витязь обязан иметь ясный взгляд.
— Спрашиваю, Дайнеко Теофил Миронович здесь проживает? — повторил Дорошенко вяло, глядя сквозь Огняну. Та, что пришла с ним, смотрела напротив — цепко и спокойно.
На секунду удивившись, что пришли за Тефом, а не за Мариной-змеей, которая вчера чуть не сожгла все к лешим, Огня держала «вежливое лицо», смотрела на полицейских и вспоминала, куда же она дела документы. Прятала подальше, чем кошель. Чтоб не в одном месте хранить. Кошель! Мысль прошибла горячая. Может, деньги вернули, а документы забрали? Она ведь даже не проверила! Душегубица прикрыла рот ладонью и тут же отдернула руку. В нос шибанул густой запах: дым, рассол, пот, кажется, соленая рыба, после которой она вчера и рук не помыла, негде было. Ведьма поправила на плечах одеяло. Что этот капитан ей говорит хоть? А, точно. Теф.
— Нет. То есть… Миронович? А который час? — она недоуменно поморгала, подумав, что изображать идиотку становится все привычнее.
— Сейчас полдень, — спокойно сказала та женщина, которая «чуть», и показала Огняне запястье с часами. — Теофил Миронович, высокий, худощавый, темные короткие волосы, множественные татуировки на спине, груди, ногах, яго… — она запнулась, но лишь на миг, потом, не смущаясь, продолжала, — в общем, много рисунков на теле.
— Да, проходите, — отодвинулась с порога Решетовская, — я тут совсем недавно, Теофил живет, кажется, в той комнате — кивнула на железную дверь. Задумалась. Кивнула на деревянную:
— Или в этой.
— Согласны стать понятой? — поинтересовался капитан Дорошенко, старательно, на все замки, закрывая за собой дверь. Молодуха просочилась за ним и теперь стояла, внимательно рассматривая коридор с повозками.
— Нет! — тут же испугано открестилась душегубица. Не хочет она их понятий, не надо ей! И становиться никем не хочет! Вот же не повезло, что Лешак с Полянской на работе!
— Вы не гражданин? — спокойно поинтересовалась женщина, заправляя светлые волосы за ухо и краем глаза косясь в коробчонку — как та, что играла музыку у Даяны. Светящаяся, мигающая. Что это вообще за коробчонка у них, что за яйцо Кощеево? Почему все оторвать от нее глаз не могут? У Лешак и Полянской таких нет. Ну, или они не показывали. В любом случае, не пялились в них.
— Что? — переспросила Огня, не понимая слово «гражданин».
— Гражданство наше у вас есть? — ласково, чуть не по буквам спросил капитан, глядя на лучшую душегубку елисеевской дружины как на помешанную.
— Нет, — радостно оповестила представителей власти Огняна. Откуда у нее их гражданство, сроду ничего чужого не брала.
— Ладно, можете быть свободны. — махнул рукой капитан и затарабанил в деревянную дверь.
Огня вернулась в каземат, закрутила все замки, прислонилась к двери спиной. Попугай моргнул с подоконника.
— Пол-л-ли-лиция? Док-к-к-кументы достава-а-ай, щас Теф-фа возьмут и пойдут слич-ш-чать, — невозмутимо проворчал Воробей, гипнотизируя тополь. Дался ему тот тополь.
Огня кинулась к шкафу, вывалила по пол всю свою одежду, грязную и мятую, принялась потрошить карманы. Нащупала что-то твердое, выхватила книжечку. Размером побольше, чем у того капитана, и с надписью «паспорт». Вот! Вот он! На страничке ее лицо. Маленькое, суровое, чуть ли не злобное. Как так нарисовали, интересно? Прямо как в зеркале.
— За что Тефа-то? — Огня вернулась к койке, кинула паспорт на стол.
— Т-т-тыр-р-рит, — отмахнулся Воробей.
Следующий час наспех одетая Решетовская сидела на кровати прямо и ждала, когда капитан Дорошенко загрюкает в дверь своими кулачищами. С каждой минутой выходить становилось все страшнее, а сидеть и ничего не делать — все невыносимее.
— Ид-ди на кух-хню, р-на кух-хню, — наказал Воробей, устав глядеть на ее мучения.
— Не голодна, — огрызнулась душегубица, разглядывая шкаф. А Елисей может из него выйти? И забрать её в этот шкаф. И всё закончится.
Попугай смотрел на нее с жалостью.
— Новости на кух-хне, р-р-романы на кухне. К-кама-мам-бер-р-р! Иди!
На кухне столы были чисто убраны, обе печки вымыты, пол без шелухи луковой. Ого, Скарапея, что ли, постаралась? Одинокий и босой Теф жарил яичницу, курил и одновременно рисовал что-то ручкой у себя на плече. Волосы у него стояли дыбом, на поясе как влитые сидели синие джинсы, на груди и спине пестрели татуировки.
— Тебя капитан нашел? — обреченно спросила Решетовская, очень четко понимая, что ничегошеньки она не понимает.
— Да кто ж так ищет! — отмахнулся Теф, сунул вилку в рот рядом с сигаретой и, бодро строгая на сковороду сыр, прошепелявил — кха-ах дехти, ей-Богу! — вынул вилку, посмотрел на соседку, сказал спокойно и веско:
— Не волнуйся, племяшка, все разрулилось. Капитан ушел уже со своей мадам. А ты, Вика говорит, вчера на карнизе качалась? Молодец! — подхватил дымящуюся сковородку и гордо прошествовал из кухни.
Огняна взглядом проводила татуированного со сковородкой, вспомнила попугаевское «Т-т-тыр-р-рит», отогнала мыль о том, что это Тефил стащил кошель, постояла на кухне, подышала, отогнала от стола пару мух и поплелась обратно в комнату. Стоп. Ванна! Ванна свободная!
Следующий час Решетовская лежала в горячей воде, поливала волосы шампунем (кажется, так его Лешак называла), взбивала пену и плевала на тех, кто там колотит в дверь. Она не мылась два дня! У нее тут жемчуга живые да мягкие меж пальцев! Другие? Кто такие? Другие пусть на кухне моются. Под краном!
Изведя полную бутылку густой перламутрово-зеленой жемчужной воды, которая пахла чем-то сладким, вымыв тело (ужасно неудобно оказалось мыться крохотными щетками на длинной ручке), Решетовская пообещала себе найти нормальное мочало. Выполоскала волосы, подрезала ногти, трижды порезавшись, напоследок приняла душ, пожалела, что нет травы и угля липового, чтоб зубы почистить, завернулась в полотенце и быстрее мыши юркнула из ванны к себе в комнату.
Одеваться в грязное не хотелось, у нее где-то в шкафу была смена. Вот сейчас оденется и пойдет покупать штаны. Как у Елисея. И свитер, чтоб тонкий и под горло. И куртку. Куртка у наставника знатная — одних заклепок фигурных на ней столько, что под солнцем блестеть будешь.
Воробей качался на люстре, наблюдая, как Решетовская натягивает на себя непривычное исподнее, очередные пыточные джинсы, футболку, куртку, иногда комментировал.
— На кр-рова-ати т-танки гр-р-рохота-а-али-и, — пропел попугай.
— Чего? — Огняна обернулась на кровать, оценила перемазанное сажей постельное. Это Воробей прав, конечно. Сменить бы. И поесть. Казённый завтрак она проспала, да и не больно-то желала.
— Того! Р-р-рис, кр-р-расотка!
На шахматном столе под тряпочкой оказалась сковорода — явно ей оставили.
— Рис? — недоверчиво переспросила душегубица, скидывая тряпочку и поднимая крышку. Вчера, во всяким случае, это называли рисом. Ну почему они пшенку не сварили? Что это за рис и зачем вообще?
Воробей совсем по-человечески закатил глаза и залихватски свистнул.
Решетовская вздохнула, рассматривая содержимое сковороды. То, что соседки оставили ей еду было… странно? Она бы точно никого не кормила после… После того как вместе пожар тушили? — передразнила она сама себя. Помнится, она тоже вчера еду им предложила. Стало быть — взаимодействие.
Елисей говорил: не все враги, не все друзья. Съесть это? И ведь не просто оставили. Специально ей порцию отсыпали на отдельную сковородку, оставили вилку. И румяную куриную ножку сверху положили.
Куриная ножка решила оставшиеся сомнения. Правда, наверное, индюшиная — это кто ж видал таких здоровенных кур-то? Рис оказался вкусным, курица — сочной, непривычно мягкой и чуток отдавала чем-то неизвестным. Огняна жевала со сковороды. Каша была ужасно холодная, будто её на мороз выносили. Ну, кто его знает, может, и так. Здесь нет печей и горшков, которые держали бы стряпню тёплой ночь напролёт. Зато есть, чтобы охладить. Вон он — источник мороза, холодильник. Как ледник, только в комнате. Там лежали ещё всякие вчерашние вкусности от Елисея. Решетовская смело открыла ледник, тьфу, холодильник, нашла на заставленных полках сыр. Который нормальный, без плесени. Отломила кусок, сунула в рот. И отправилась мыть посуду.
Огняна чей-то тряпкой тёрла в раковине сковороду и думала — неважно, что еда была жуть какая холодная, интересно — почему так тихо в квартире? Неужели все наконец ушли на эту работу, о которой говорил Елисей? Тогда она сейчас поест и пойдет за штанами. Теми, в которых сможет ходить, и особенно — по ступенькам вверх, и они не будут врезаться в кожу. Может, это все-таки Теф ее деньги украл? Воробей же говорил — тырит. Не совсем понятно, что, где и у кого. Ну не Марина же? Точно — не Марина! Она на глазах была все время, пока они пожар тушили, вернуть деньги не могла. А может еще платье купить? Удобное, на смену? И бублик. Так и не съела тот, а он был с посыпкой! Маковой! И пирожное! Она никогда не пробовала пирожное!
— Привет! — Скарапея возникла на кухне как бес Анчутка, тот, который умел перемещаться с места на место легко, бесшумно и неумолимо. Села за стол. — Как дела?
—Жива, здорова, хорошо выгляжу, — старательно-вежливо отчиталась Огня, пытаясь понять, что именно хочет от нее соседка, из-за которой вчера все чуть не угорели. Подумала, ухмыльнулась и добавила, вспоминая приговорки Воробья:
— В профиль выгляжу особенно хорошо!
Марина расхохоталась, убирая волосы со лба и зажимая ладони в коленях. Опустила голову, минуту помолчала. Вскинула глаза на следившую за её приготовлениями Огню. Яркие, темно-синие глаза. Под черными ресницами. Под угольно-черными бровями. Очень красивая девушка.
— Яся ваша — змея подколодная! — сказала Скарапея, как выплюнула. — Совершенно мерзкая тварь!
И ушла. Оставив Огняну стоять со сковородкой и мокрой тряпкой. И, прежде, чем душегубица успела что-то сообразить…
— Яся, Яся!
Кто-то звал недавно обозванную Полянскую.
Вопль вперемешку со слезами, даже по звуку слышно. На кухню ворвался мальчишка лет двенадцати. Худющий, лохматый, темноволосый. И снова Ясю ему подавай. Полянская у них тут что, припарка лекарская? К любой ране прикладывается? И ещё — кого в этой квартире больше, детей или котов? Сколько тут вообще народу?!
Мальчишка размазал по щекам слезы и выпалил, глядя на Огню несчастными глазами:
— Теофил пропал!
Отдохнувшая, вымытая, сытая, а потому благостная душегубица решила, что пора бы и честь знать. Думается, отрок этот не татуированного потерял, а как раз-таки котофея. Ладно, сыщем.
— Я Огняна, Ясина племянница. А ты? — спросила она и посмотрела строго. Тут детей этих как зерен в колосе, надо бы различать научиться и имена выучить. А то за месяц они её с ума сведут.
Мальчишка шмыгнул носом, потянул себя за вихры. Он выглядел совсем несчастным.
— Я Дамир, сын Даяны, — представился он и поспешил изложить своё дело:
— Теофил сидел на полке с перчатками, а теперь его нет. И дверь входная открыта!
О боги. Они котов взаперти держат, супостаты. Впрочем, от такого мира зверей беречь нужно. Одних только машин на дорогах и откроков на двуколесных повозках — тьма!
— Давай я схожу посмотреть в подъезде, а ты еще раз проверь по квартире. Может, он в ванной спрятался? — привычным тоном скомандовала Решетовская.
Спаси её Жива от таких детей, им всего-то кота доверили! С другой стороны, котов здесь немеряно, одним больше, одним меньше.
Решетовская вышла с мальчишкой в коридор, закатила глаза, увидев распахнутую дверь — даже если Теофил не сбежал тогда, где гарантия что он не умчался на свободу, пока она с этим Дамиром говорила? Огняна повернула ключ в скважине — с первого раза вышло! И шагнула на лестничную клетку. Лифт. Нужно вызвать этот чёртов лифт, на котором катались Володя с Сейкой. Проверить, заперт ли подъезд, а потом пешком вернуться, осмотрев по пути каждый этаж. Зачем ей искать кота? Она не любит котов, а этот Теофил вообще толстый, ленивый и рыжий!
Огняна нажала кнопку, вызывая лифт. Кнопка была всего одна, не мудрено. Нужно же когда-нибудь научиться, вон Вовка смогла, и она, Огня, тоже сможет, ничего сложного, не труднее, чем зайца подстрелить! Двери лифта открылись, Огняна захлебнулась на вдохе привычным запахом мочи. Ну и коробчонка, в нее и лягушонка-то втиснется с трудом! И стены исписаны, что пергаменты от наставников, на потолке — что-то черное, пережжённое, на полу — лужа какая-то, лишь бы не знать, откуда!
Решетовская стиснула зубы, шагнула внутрь, поклялась, что без крайней нужды сюда больше ни шагу. Пол качнулся, дверцы со скрипом начали съезжаться, свет погас, вспыхнул, снова погас, опять вспыхнул. Огняна стояла ни жива, ни мертва, в трясущейся коробке на два мелких шага шириной и два таких же длиной. Ярко горело солнышко, на этот раз не в клетке, а за непрозрачной белой перегородкой на потолке. Огня ехала вниз и, чтобы окончательно не запаниковать, читала по стенам: «Зая, приходи сегодня в полночь!», «Господа, где деньги?», «Козлы, хочу ту шкуру!», «КиШ — лучшие!» и самую большую — «Цой жив!».
По ступеням, теперь она станет подниматься и спускаться только по ступеням!
Дверь в подъезд была закрыта, а рыжего кота не оказалось ни на одном этаже. Сбежал в окно? Умудрился просочиться на улицу раньше? Сидит где-нибудь в коридоре под лыжами или салазками, или повозками и в ус не дует? Решетовская вернулась в квартиру и решительно постучала в даяныну комнату. Ну, по крайней мере, туда ныряла Даяна и её бесконечные дети.
Открыли не сразу, вихрастый мальчишка толкнул дверь ей навстречу и даже не взглянул на Огню, вцепившись руками и глазами в маленькую светящуюся коробочку, издающую вопли и стоны. Ту самую, что была у Даяны, полицейской и даже ненашей на улице. Душегубица почувствовала легкое озверение:
— Ты ж кота искал?!
— А, он уже нашелся! — пацан, не поднимая глаз от мелькающих картинок на боку коробочки, распахнул шкаф и ткнул пальцем в две одинаковые шапки из пушистого рыжего меха. Одна шапка зашипела, обрастая хвостом и ушами.
— Я как еще раз проверять пошел, так вспомнил что у мамы нет шапки меховой, у нее вязанная. Ну, пока! — вихрастый так и не глянув на Решетовскую, захлопнул перед ее носом дверь.
Почувствовав, как все силы разом улетучились, Огня поползла на кухню. Во-первых, не хотелось слушать попугаевы поучения. Во-вторых, надо, наконец, разобраться, сколько людей здесь живет, и кто они такие. А то они мелькают как рыбы в озере, начнешь считать — сразу спутаешься. Со столами будет проще.
Так.
Первый стол, на котором тарелка с печеньем, это Даяна, ее муж и их дети. Детей много. Огня подхватила печенюшку — одну, только одну! Ну хорошо, пять. Она вернет, купит что-нибудь. Узнать бы, сколько у стряпухи этих спиногрызов и как зовут ее мужа. Увидеть бы его тоже не мешало, но это уж как повезет.
Второй стол, где посуда немытая, это Семицветик и Теофил. Цветное всё у одной и татуировки у другого.
Третий — без тарелок совсем, зато с чистыми стаканами, это Марины-Скарапеи. Кстати, а где эти Иван с Лешей (знать бы, чьих они будут) вчера были, почему пожар не помогали тушить? Что-то змеюка говорила, да Огня её не слушала. Может, и не живут они здесь, а в гости жалуют. Может, это они кошель стащили? Решетовская схрумала последнюю печенюшку и торопливо сунула руки в карманы джинсов, чтоб не схватить еще. Так, четвертый стол их, тюремный. На нем полотенце валяется мятое, и сверху висит шкафчик без ручки, ногтем поддевать нужно, чтоб открыть. Пятый — с зеркалом — это та, которая, наверное, волшебная. Точно волшебная, Громовика знает, говорит почти правильно, надо к ней поближе держаться. А вот шестой чей? Стол новенький совсем, красивый, светлого дерева, столешница каменная в разводы. Кто это здесь такой богатый живет и на глаза не появляется? Интересно.
Решетовская бросила прощальный взгляд на печенье и двинулась в коридор. Значит, узнать про шестую комнату, про детей, сколько тут вообще этих детей? Может, у волшебной они тоже есть? А сейчас за штанами и бубликом! Бублик! Только ещё кусочек сыра.
Огняна всё-таки добыла себе бублик. И выбросила в ближайшую к лавке вазу с мусором, да промахнулась. Потому что ободрала о несвежую корочку нёбо. За такое пекарю могли и начистить рожу, между прочим. Но что-то подсказывало душегубке, что вчерашняя приветливая лавочница хлеб не печёт, а Елисей велел не накалять. Ну и ладно. Бублик подобрал бездомный серый пёс и уволок. На здоровье.
Зато пирожное было самым удивительным, которое она только пробовала в своей жизни. Красивое, мудрёно украшенное, мягкое, с огромным просто количеством орехов и крема. Страшно сладкое. Безумно липкие пальцы. Практически блаженство.
Вымыть руки было негде, но на ещё зелёной липе листочки оказались влажными — утром прошёл грибной дождик. Огня вытерла ими мокрые пальцы — сойдет, в общем. И от удовольствия и какого-то даже облегчения подпрыгнула на месте, развернувшись вокруг своей оси и коротко радостно взвизгнув. Елисей был прав, как всегда — вкусная пища даёт душе крупицу отрады. Ей сейчас и крупицы были в радость.
В большой лавке готовой одежды Решетовская смотрела на себя в зеркало в полный рост и старалась не расплакаться. Очень, очень старалась. Никто никогда не видел Огняну Решетовскую в слезах, кроме Лады и Елисея. И теперь не увидит. Только не она — красивая и очень-очень чистая лавочница с ровной улыбкой.
В зеркале отражалось существо совершенно жалкое.
Страшно худая. С обострившимися чертами лица, отросшими как придётся волосами, в ужасной ненашинской одежде: джинсах, которые обтягивали тонкие ноги и куртка, что висела на ней, как на заборе. Ни груди, ни бёдер не осталось и в помине. Первые морщины — в двадцать лет! Первая седина, несколько тонких ниточек, о которых она, впрочем, знала.
Себя в полный рост Огня не видела давно. Со стана душегубов. Потом, ни в войну, ни уж тем более в плену или на рудниках у неё не было вообще никакого зеркала, откуда такая роскошь.Смотрелась в воду. Первое настоящее зеркало было в каземате, но Огняна его сознательно избегала — боялась. Иногда ловила своё отражение, но мягкий свет комнаты ничего особенно страшного ей не рассказал. Рискнула прямо посмотреть на себя только в ванной да на кухне — но одно зеркало было в разводах, а второе заляпано жиром. И потому вся неприглядность её нынешнего вида открылась ей только в этой чистенькой лавке, третьей по счету, под безжалостными, очень белыми и очень яркими солнцами.
Решетовская зажмурилась, а когда открыла глаза — уже улыбалась. Очень ненастоящей улыбкой, но очень широкой. И вообще, у неё все зубы на месте, и они белые, крепкие и острые. Выгрызет.
— Я могу вам помочь? — осторожно поинтересовалась лавочница. Её подруга, помогающая женщине за несколько рядов вещей от них, едва заметно навострила уши.
— Мне нужны штаны. Кожаные. Удобные, — отрапортовала Огняна. Она эту просьбу трижды повторяла уже, да всё не везло. То была лавка мужских вещей, то — просто не было такого.
Она никогда не покупала готовое платье. Сначала ей шила Лада, а потом у душегубов ей просто выдали всё, что нужно. Но ненаши себе не шьют, это уж точно. Покупают в лавках, как и дрова, и рыбу, и всё на свете. Правда, как кто-то может сшить по твоим обхватам, было непонятно. Но ей нужно, и она готова довериться этой ненашинской девице, которая смотрит на неё одновременно с удивлением, сочувствием и подозрением.
— И куртка. С заклёпками. И свитер. Ещё платье! Но во всём должно быть удобно, — закончила Огняна.
Девица вернула на неестественно пухлые губы ровную улыбку.
— Минутку.
Лавочница ушла и о чём-то быстро переговорила с охранником у входа. Что это был охранник — Огня не сомневалась, по обмундированию ненашей она сдавала зачёт Корнею Велесовичу. Мужик окинул Решетовскую тяжёлым взглядом и стал так, чтобы ему было её видно. Не доверяют, значит. Плевать. На всё плевать. Елисей должен увидеть её человеком.
Огняна задрала повыше подбородок и повернулась к зеркалу. Вот этому страшилищу он в любви вчера признавался. Обещался вызволить и забрать замуж. Целовал уста, очи и руки, перебирал рваные, страшные, тусклые волосы. Обнимал так, что сбивалось дыхание, а, главное — глядел как на княжну.
Огняна Решетовская знала, что хороша собой, но та краса её никогда не заботила. Есть и есть. Она жила с воинами, и сражалась бок о бок с воинами, и никому из них никогда никакого дела не было до её красы. До того, как метко она стреляет — да. Как быстро может скакать на лошади и бесшумно бродить по лесу — да. До того, насколько она верная, весёлая, каким светом горят её глаза — это да. Но не внешность.
Как легко пренебрегать красой, когда она у тебя есть! А теперь — что делать теперь?
Девица принесла кожаные штаны. Страшно узкие. Если обтянуть ими скелет в каземате, будет даже лучше. Ноги не согнуть, хлеще, нежели в джинсах.
— Не годится, — Огняна вернула порты и села на маленькую скамейку в будочке, которую девица называла примерочной.
Когда всё закончится, она купит себе височные кольца. Самые красивые. И гривну. И браслеты. И обязательно проколет уши. Сама натрёт солью, подложит половинку яблока и пробьёт горячей иглой. Всем девочкам прокалывали уши в три года. Ведьмам ещё и серёжки выбирали особые, с символами обережными — чтобы дар скорее раскрылся. Целые, нетронутые уши Огняны были молчаливыми свидетелями того, насколько родителям не было до неё дела.
Мужские кожаные штаны оказались на неё велики. Ещё бы, она сейчас выглядит как недокормленная юнка, а не взрослая девица.
— Попробуйте вот эти. Не кожаные, но вы знаете…
Решетовская покорно протянула руку, а когда увидела, что взяла, в ужасе отбросила от себя одежду.
Камуфляж.
Такой же, как носили ненаши, пытавшие её несколько месяцев. Как носили ненаши, убившие Ратмира и едва не убившие Елисея.
Огняна смотрела, молчала. Девица за её спиной смотрела тоже. Сзади маячил охранник, и плевать, что она в исподнем.
Но в таких же штанах иногда появлялись в стане Елисей Иванович и Корней Велесович после короткого отстутствия. Они бывали с заданиями у ненашей, и не всегда успевали облачиться в привычную кольчугу. Это было обмундирование витязей ненаших — военных, рядовых и офицеров. Она знает, она сдавала. Это удобно. Это красиво. Она сможет.
Огняна натянула порты. Присела. Ударила воздух ногой у лица пухлогубой девицы и — чудо! — не упала. Тронула пальцем несколько свисающих цепей. И почти понравилась себе.
— Годится, — кивнула она строго.
Ей подобрали несколько маек, свитер, ещё одни такие же штаны и черную куртку — с кучей заклёпок, не такую широкую, как у Елисея, не совсем удобную, но настолько красивую, что она сдалась.
Напоследок было платье. Пухлогубая, прежде чем принести, задала такое количество вопросов о том, что хотела бы Огня, что душегубка едва не зарычала. Но принесла сразу — длинное, по щиколотки, из неизвестной Огне тонкой, но теплой ткани, с длинными рукавами, манжетами, маленьким воротником и широким поясом. Совершенно невозможного цвета — пурпурно-красного, темнее крови настолько, что почти становится черным.
Огняна посмотрела в зеркало. Не княжна, но уже не так плохо. Платье скрыло и худую грудь, и опавшие бёдра.
Названная лавочницей сумма показалась Огне какой-то сказочно заоблачной, но оказалось, что это — лишь десяток бумажек из её кошеля. Она привыкла — медяк, серебряный, полушка. Ну, десятками. А здесь — тысячами! Не то у ненашей были такие огромные цены, не то Елисей оставил ей достаточно много денег.
И то, и другое было возможным, и друг друга не исключало.
Решетовская вышла из магазина в своем новом платье, держа в руках бумажные мешки на верёвочках. Поддалась соблазну, зашла в булочную, в которой были ужасные бублики и удивительные пирожные. Взяла ещё одно, но не стала есть — понесла домой. На тарелочку. И ложечку взять. Она, в конце концов, больше не на рудниках.