Глава 19. Морок

Поднимаясь по ступеням в каземат, Огняна замерла, глазам не веря. Между третьим и четверым этажом на маленькой площадочке, там, где окно с подоконником, стояло кресло. Широкое, удобное. Синее. В кресле сидела серая полосатая кошка и зевала. Всего час назад (ну, может, два, сколько-то она в тех лавках пробыла!) ничего такого тут и в помине не было. Решетовская прекрасно это помнила, она же Теофила бегала искать. Того, который кот. Душегубица подошла поближе, потрогала кресло. Вроде кожа. И цвет красивый. И кошка будто знакомая.

Знакомая кошка зевнула снова, мяукнула, пристроила морду на лапы и прикрыла глаза. Огня аккуратно, очень аккуратно! обошла кресло и, стараясь не шуметь, пошла дальше. Споткнулась на первой же ступеньке.

В по-прежнему пустынной квартире на удивительно безмолвной кухне она добыла блюдце и ложечку. К вилкам их приучили в стане, но ложка все равно была роднее и привычнее. Огняна с полной отдачей разделалась с пирожным, помыла посуду и сунула на место. Ничего не разбила, ничем не поранилась. Довольно улыбнулась белозубой улыбкой и повернулась выходить.

Выйти в коридор Решетовская не успела. На кухню стремительно влетела вчерашняя волшебная, с бумагами в руках, волосами в косах (откуда? Вчера ж на голове было три пера, и те воробьиные!), замотанная яркими платками, увешанная красными бусами. Не заметила Огню, истошно закричала:

— Ведьма, ведьма!!!

Замерла, прищурилась, повернула в сторону коридора. Вскинула руку в угрожающем жесте, рявкнула:

— Хорошо же!.. Вы еще у меня вспомните это! Вы еще все наплачетесь досыта!

Огняна попыталась вжаться в стол, забегала глазами по кухне, выбирая куда бежать и где прятаться. Нож в сапоге, сапоги она скинула, у нее ж тут теперь тапочки, эти говорят — домашние! Дура дурой, ты, Огняна Елизаровна, ножны нужно, чтоб подарок елисеевский на поясе носить!

Душегубка острыми глазами окинула кухню. Вот, как сразу не заметила, растяпа! Тут на кухне еще три двери! Совершенно одинаковые — грязно-белые. Есть возможность сбежать и не загнать себя в угол?

— О, привет! — кивнула волшебная Огне. Тут же кинулась к зеркалу на своем шкафчике, покрутилась, рожи построила. Веселые, грустные, злые. Подергала себя за косу, снова резко обернулась, теперь другую руку вверх выбросила. Потерла лоб, посмотрела на душегубицу.

— Какой рукой лучше? Этой? — вскинула вверх правый кулак. — Или этой? — полоснула по воздуху левой ладонью.

— По-всякому хорошо, — торопливо закивала Решетовская, ругая себя на все лады. С блаженными нужно тихонько, и со всем соглашаться. Ну что она на той кухне забыла? Ну почему здесь все такие странные, картинки на себе рисуют, дом свой поджигают, колеса к ботинкам цепляют? Неужто нормальных тут только она — да детоубийца с предательницей? Ну хорошо, еще Даяна. Готовит вкусно.

— Слушай, ты занята? Ты ж Огняна, да? А я Вика, вчера не познакомились. — волшебная соседка тоже перехватила с Даяныной тарелки печеньку и затараторила быстро, совсем иначе, чем на пожаре. Там она спокойной была, а сейчас будто нервничала. — Не занята? Изобрази мне аудиторию?

— Кого? — безнадежно-устало поинтересовалась душегубица, понимая, что сбежать не выйдет. И имя у соседки всё-таки не волшебное. Ни один наш так ребёнка не назовёт, чтобы потом на улице не задразнили. Знатные, конечно, те чаще брали у ненашей благозвучные имена, но такие, что звучат не шибко странно. С их подачи в простой народ просочились Иван, Марья, Елизар. Но не Вика. Что за имя такое? Чего значит?

Вика схватила Решетовскую за руку, потащила в коридор, усадила в кресло, с которого прям на пол сбросила ворох одежды. Вообще, о существовании кресла Огня бы в жизни не догадалась — эта куча тряпок здесь лежала который день.

— Ну! Садись вот в кресло, мне репетировать не с кем! Я Олесю играю, когда ее камнями закидывают. Куприна читала?

Решетовская покорно кивнула, потом покачала головой, потом махнула рукой.

— Олесю камнями закидывают, потому что она ведьма? — осторожно спросила собственно ведьма.

— Да! Я сейчас тебе быстро изложу, в чем суть!

Выслушав историю про несчастную колдунью, которую изуродовали только потому что она решила пойти в какую-то там церковь (кстати, слово незнакомое, надо будет уточнить), душегубица лишний раз убедилась, что ненаши похуже упырей будут. Мало того, что волшебных убивают, так еще и книжки про это пишут, а потом на сцене для всех повторяют. И что с того, что не по-настоящему камнями бьют? Кому нужно из раза в раз смотреть, как девчонку беззащитную всей толпой терзают? А та тоже хороша, из-за ненаша расплылась, ой, Ванечка, я тебе то, ой Ванечка, я тебе это! Тьфу, слушать противно! Арбалет ей в руки, меч за пояс, и тогда те бабы на площади молчали бы как надгробия на погосте!

— Ну? — Вика, которая оказалась всё-таки совсем не волшебной, а актрисой, скоморохом то бишь, сняла с головы косы и потерла макушку. Душегубица округлившимися глазами уставилась на болтающиеся в руках волосы. Это что? Как она так может? Кудри ее или чужие? Неужели скальп, спаси Жива, с кого сняла?

— Парик нравится? Это я для образа, — похвасталась Вика, — у меня-то отродясь волосы длиннее плеч не отрастали. Ну, поехали? Ты кричишь мне «Ведьма, ведьма!», а я оборачиваюсь и ору, что ты пожалеешь. Ты, главное, примечай, когда я красивее стою, когда лицо у меня выразительнее, как закончу — скажешь.

После… пятого? десятого? сотого?.. просмотра сцены «идет-поворачивается-кричит-бежит» Огняна грешным делом подумала, что сортировать золото у кладовиков было не так и сложно. Да, тяжело, да нудно, да, дышать нечем. Руки ноют, спину как жерновами размалывает, пить дают по капле в час. И золото это упаси Пряха перепутать! И дышать нечем — влажно ужасно, под ногами лужи с цвелой водой. Зато молчать там можно, молчать! А не бить себя кулаком в грудь: «Очень красиво, стоишь, Вика, ну что ты, а вот сейчас повернулась еще красивее, а лицо у тебя, как ты сказала? Да, вот именно — гневное! И негодующее, тоже хорошее слово. Ну что ты, Вика, Живой клянусь, как смотрю на тебя, так сразу понимаю — ведьма ты, настоящая, сейчас все поля им градом побьешь, скотину выкосишь, детей в люльках уморишь! О, боги, зачем снова-то, все же так чудесно получилось?»

От актрисы Огня сбежала. Буквально. Вика не то что не обиделась — кажется, даже не заметила её исчезновения. Когда Решетовская входила в свой каземат, из кухни звучало опостылевшее «Ведьма! Ведьма!»

Часы показывали семь вечера, что за бездарный день! Она ничего полезного не сделала, продрыхла до полудня, волосы помыла, одежду купила. Зато было пирожное! Два. И платье красивое, утром наденет. Огняна прикрыла глаза. Она не будет спать, что за глупости! Нет, она совершенно не устала, и плевать, что год перед этим не высыпалась, а за последнюю неделю произошло столько, сколько у иных в жизнь не уместится — ей нельзя спать без зелья. Не будет! Она Елисею обещалась — только после зелья! Вчера после пожара выпила, не забыла. Но сейчас ведь не ночь, она не спит, она только на минуту глаза закроет… сон пришел сразу. Самый страшный сон в её жизни.

В боях и трудностях, в голоде, нервах и боли прошел год. Война никак не шла на спад, войска выдохлись, новая зима принесла новые кладбища. Душегубы потеряли больше половины людей, из стана кикиморы и старые наставники прислали пополнение — тех, кто ещё полтора года назад был непригоден ни для боя, ни для партизанской войны. Детей.

Елисей Иванович ругался, проклинал, укрывал семиэтажным матом всех, кого видел. С ним не справились ни Огняна, ни Ратмир. Оба были посланы и ушли — думать. Прихватили с собой Владимиру, чтобы ей тоже жизнь медом не казалась.

Думать им пришлось не долго.

— Ну, предположим, это не горе, — прокаркал старый пенёк и вдруг ожил под рукой Ратмира.

— Пуг, твою кикимору, — разозлился молодой душегуб. — Не мог без этих шуточек?

Пенёк распрямился и чуток подрос, а потом стал маленьким сухоньким старичком с суком вместо носа. Одежда его была из коры, на ногах — онучи, на голове — пакля льняная вместо волос. Это был леший Пуг, старый друг Кошмы, вышедший из лесу на проклятия душегуба. Он был очень старым и не мог уже воевать, но Огняна небезосновательно предполагала, что старик в эту зиму следит за душегубами по просьбе кикиморы. Помогает в меру сил — уж слишком были щедры леса с ноября.

— Ка-а-акие мы, предположим, не-е-ежные… — проворчал бывший пенёк и отряхнулся от снега.

Огняна невольно рассмеялась, Владимира фыркнула, Ратмир обиженно нахмурился. Он всегда обижался на невероятно простые, детские вещи.

— Лес детишек бережёт, бе-ре-жёт, — пропел Пуг и противно захихикал. — Ну, кто будет плести рубашки из одолень-травы?

Это была спасительная мысль. В таких рубашках намертво застревали стрелы и секиры, а если сделать ещё и с капюшоном на манер епанчей — дети будут неуязвимы. Одна беда, работает одолень-трава в одежде только на детях до совершеннолетия, да и то при условии, что на их руках нет человеческой крови.

— Будут, гаденята малые, белочек моих для вас разорять, всяко польза, — довольно прокаркал Пуг. — А пока пущай, предположим, одолень собирать топают. Ну, чего стали? Бегом мелких организовать, Елисеюшку мне привести. Хорош ему птичек моих ором пугать.

С «Елисеюшки», страшно не подходящего к наставнику с косой саженью в плечах, душегубы синхронно прыснули, но послушались. За их спиной старичок-пенёк устало повёл над сугробами похожей на ветку рукой, и снег послушно сполз с поляны. Как живая, полезла из-под земли одолень-трава.

Рубашки помогали недолго, всего несколько седьмиц. А потом случилось страшное.

Они попали в засаду на окраине одной из опустевших вымерших деревень, на границе леса и жилых домов. Детей, одетых в тонкие плащи из невянущей одолень-травы, они спрятать не успели, и закрыть собой не успели. Ненаши срывали с голов испуганных подростков капюшоны, и…

Когда снег цветёт алым, в лесах жалостливо поют клесты. В то утро красногрудые птицы с кривыми клювами надрывались так страшно, что, если бы их не заглушали крики и звон мечей, расплакался бы даже Алатырь.

Их спас Пуг. Из последних стариковских сил разбудил трёх медведей-шатунов и направил на ненашей. Душегубы бросились к тем витязям, которые были не ведьмовских родов, выборосили защитную волшбу от дикого зверя — лёгкий, едва заметный сизый дымок.

Ненаши волшбой не владели. Те, кто выжил под страшными когтистыми лапами, бежал. А леший потратил столько сил, чтобы утихомирить зверей, что превратился в пенёк, и на любые попытки с ним заговорить только тихо вздыхал одиноким сучком.

— Елисей!!! Елисей!!!

Огняна, зажимая рукой кровоточащую рану от шеи вниз к груди, носилась по окровавленному снегу. Звала, срывая до хрипа голос, переворачивала тела павших, страшась увидеть лицо наставника. В голове то и дело поднималась кровавая вьюга, и удерживать себя в сознании было уже практически невозможно. Наставника нигде не было. В плен немногочисленные выжившие ненаши его взять не могли, это было бы заметно. Значит — убит. Убит!

— Елисей! Елисей!!!

Огняна в третий раз оббегала поле битвы. Падала, страшной силой воли поднимая себя из снега. Ей никто не помогал, некому было. Тех, кто был бы ранен легко, среди витязей и душегубов не было. Те, кто ещё мог двигаться, спасали остальных.

— Елисей…

Силы заканчивались. Сейчас она упадёт. Нужно, чтобы кто-то продолжал искать наставника. Нужно, чтобы…

— Елисей!!!

Она увидела не его самого — из-под снега едва заметные виднелись посиневшие пальцы. Но Огняна знала его руки лучше своих, и узнала наставника немедленно. Елисей лежал под огромной елью, засыпанный снежной шапкой, сорвавшейся в битве с её могучих лап.

Она бросилась по кровавому снегу, упала, не стала подниматься и просто поползла к сугробу, похоронившему Елисея Ивановича. Кричала его имя, руками разгребая снег. Добралась до мёртвого бескровного лица, обхватила синими от холода ладонями голову Елисея, сгребла снег с его груди и прижалась ухом к обжигающему мерзлому нагруднику. Ничего не услышала, завыла, попыталась содрать латы с наставника, но не вышло. Потянула его из снега, из последних сил, и потеряла сознание, распластавшись на теле ведьмака.

Её растормошил витязь Богумил, немолодой дружинник.

— Жива, девка? Ну-ка, дай мне посмотреть на сокола нашего.

Огняна послушно откатилась с холодного тела Елисея и отползла в сторону. Богумил вынул меч, отёр рукавом рубахи от крови и влаги, поднёс к губам наставника. Меч едва заметно запотел. Огняна всхлипнула.

— Не реветь. Выходим мы Елисея Ивановича, выходим, — буркнул дружинник.

Кряхтя, когда вес приходился на его раненую ногу, Богумил вынул из сугроба тело душегуба, взвалил на плечи. Решетовская подхватила наставника под другое плечо, и вместе они поволокли Елисея Ивановича по кровавому снегу, огибая павших. Туда, где у ближайшей заброшенной избы лечили друг друга полуживые дружинники.

Елисей был слаб. И тяжесть его была страшна — казалось, не живого человека уже несут. Надежда была только на Ратмира.

— Ратмир! Ратмир! — Огняна передала Елисея на руки двум подоспевшим витязям. — Ратмир!!! Где Ратмир? Никто не видел Ратмира?

Она протискивалась между стонущими ранеными, между теми, кто был уже хоть немного исцелён и кто ещё нет, звала Ратмира, как недавно — Елисея.

— Вы не видели Ратмира? Вовка, где? Вов? Что… нет…

Ратмир лежал на плаще, подбитом мехом. Молодой, спокойный. Очень красивый. Очень белый. Там, где было сердце, грудь рассекала огромная рана. Владимира стояла над ним, и чёрные отросшие волосы были распущены, как у вдовы. Она была каменная лицом, а по камню этому текли слёзы, смывая кровь.

Земля плохо держала Огняну и вот-вот должна была предать, но Решетовская провела грязной рукой по лицу и осталась стоять на ногах. Ратмира нет, и Елисея может не стать в любой момент. У неё нет права на слабость. Она не может отдать погребальному костру Елисея.

— Выставить дозоры. Тяжелораненых отнести в избы, — тихо приказала она стоящим рядом дружинникам, и те покорно кивнули. Голос её был сорван, но очень елисеевские ноты не позволяли ослушаться маленькую душегубку. — Кто может ходить и не может лечить — утеплить дома, заткнуть все щели. Пуг пусть в корягу иссохнет, но все лекарские травы добудет. Поищите по погребам, может, есть какие припасы, раненым первым. Выслать за подмогой. Потом только хоронить.

Витязи, с трудом передвигая ноги, пошли выполнять приказы. Огняна кивнула сама себе и пошла по вытоптанному снегу к ближайшей избе. Невыносимая усталость накатывала, но ведьма ей не сдавалась. Подошла туда, где залитый кровью на подбитом цигейкой плаще лежал Елисей. Зеленоглазая Есения стояла перед ним на коленях, простирала руки, жмурилась от усилия, но ничего не происходило.

— Есень, отходи. Тебе самой помощь нужна, — негромко прохрипела Огняна, будто не она держалась на одной лишь силе воли. Остановила идущего мимо витязя. — Помоги. В избу его.

Елисея уложили на широких полатях. Огняна села рядом, принялась с трудом расстегивать его холодную и мокрую от талого снега и крови кольчугу. За её спиной в студёную избу вносились тюки с соломой, на них и на лавки клали раненых. По смерти лекаря помочь им так же успешно, как Ратмир, никто не мог. Кто владел лекарским искусством и целил Живой, были настолько слабы, что выдохлись уже очень давно. Кто-то забил соломой окна, кто-то вынес из избы пустую колыбель. Её маленький обитатель уже давно в ней не нуждается, его новая колыбель сейчас где-то между родителями на кладбище край села.

Кольчугу Елисея Огняна стаскивала, борясь со всё подступающим мороком. Наконец, среди кровавого тряпья она обнаружила рану в боку. Нехорошую, простуженную. Елисей дышал едва заметно, губы всё ещё были синими.

Решетовская разорвала рубашку наставника, одной частью заткнула рану в боку Елисея, другой — свою на груди. Его нужно было согреть, остановить кровотечение, которое в условном тепле хижины открылось заново. Кто-то оставил рядом с ней медный таз со снегом и тряпками. Сейчас перестанут открывать двери в избу, люди надышат, и будет почти тепло. Огняна топила руками снег, дула на него, как прежде на свечу, чтобы хоть немного растаял, мыла заиндевевшими ладонями рану наставника, сильнее прижимая тряпку к своей груди. Ухватить его жизнь, вытянуть, спасти.

Кто-то решительно сел рядом с ней и отнял тряпку, которую душегубка прижимала к себе.

— Если ты сейчас умрёшь, ты ему не поможешь, — зашипела Владимира и сунула Огне одну из бутылочек Ратмира. — Приведи себя в порядок, я с ним.

Решетовская цепко ухватила заветный пузырек и хотела уже капнуть на рану Елисея, но Владимира грубо отпихнула её и принялась накладывать на бок наставника снег. Не тратя времени на споры, Огняна растёрла несколько драгоценных капель по краям своей раны, ещё несколько капнула на язык и застонала от облегчения.

— Так-то лучше, — строгая каменная Владимира отобрала флакончик и капнула на промытую рану Елисея Ивановича, а потом ему в рот. — Тебя перевязать. А его согреть нужно. Я видела на печи коврики.

Каменная душегубка пошла со своим исцеляющим флакончикам к тем, кому была нужнее, Решетовская же бросилась к печи. Стянула плетеные из тряпья коврики, укрыла Елисея. Наскоро скинула кольчугу, перетянула себе грудь и шею грязными остатками рубахи. Потом долго тёрла руки ведьмака, и грудь, и ноги, пока что-то едва различимое розовое стало пробиваться сквозь пугающую белизну его кожи.

— Поешь, дочка, — сказал кто-то, ставя рядом с ней глиняную миску. Вокруг ходили и стонали люди, но она никого не слышала. Решетовская кивнула и сунула миску под полати. Растирала и растирала, плача от усталости и слабости, ничего не слыша, пока из могучей груди наставника не вырвался первый кашель, а синие губы не стали сначала фиолетовыми от прибывшей крови, а потом на глазах — розовыми. Ведьма всхлипнула и немедленно укрыла Елисея до горла всеми коврами, которые ей достались. Поднялась, оглянулась на раненых и тех, кто пытался облегчить их страдания.

— Посмотри за Елисеем Ивановичем, — приказала она шедшей мимо Есении. Та молча кивнула.

Огня сняла и разорвала свою рубаху, зная, что дружинники ни за что на неё не посмотрят в этот момент. Сдержав крик, отодрала от себя пересохшие повязки. Есения, ставшая совершенно тихой, помогла подруге туго перебинтовать грудь, а потом вернулась к Елисею. Повязка приятно давила на рану, и управляться с одеждой Огне стало легче. Она вынула из котомки свежую рубашку, надела. Накинула кольчугу, подпоясалась мечом и вышла из избы.

Решетовская обошла все дома, занятые дружинниками. Узнала, что Игорь Мстиславович, второй воевода, погиб, и дружина обезглавлена. Кивнула, велела лазутчикам обойти окрестности и наведаться в соседнюю деревню, нет ли там ненашей. Проверила, все ли раненые в порядке, стоят ли дозоры. Есть ли у всех еда, всем ли удалось организовать в избах хоть какое тепло. Очень коротко прижалась головой к плечу старого Богумила и вышла за околицу.

Уже хоронили.

Воинов полагалось предавать погребальному костру, но пламя в мире нашей не горело. И потому росли кладбища в лесах, в степях, даже в горах огромной магической земли павших просто закладывали камнями. Чтобы потом вернуться. Потом, когда всё закончится, когда придёт победа, погребальных костров будет так много, что будет казаться: на весь мир — один большой пожар.

Лопаты не брали промерзшую землю, и дружинники были вынуждены рыть мечами. Носили мертвых, тяжело вздыхали, заваливая товарищей землёй. У края одной из открытых могил на холодном зимнем ветру стояла в одной рубашке Владимира. Чёрные волосы на грязной и окровавленной рубахе выглядели так страшно-контрастно, что Огняне стало не по себе. Будто сейчас подруга сама шагнёт в могилу за Ратмиром.

Они проводили Ратмира вдвоём. Двое раненых слабых дружинников как смогли бережно опустили тело юноши в мерзлую землю.

— Доброго пути, — Огняна бросила горсть земли и отошла, закусив губы. Ратмир был первой большой потерей.

— Доброй дороги, любимый. До встречи, — шепнула Владимира, бросая свою горсть.

Вместе же душегубицы вернулись к избе, где уже метался в горячке Елисей Иванович. Забрали у Есении тазик со снегом и тряпки, перевязали рану, снова растирали, поили водой и лекарством, но жар не спадал. Взявшись за руки, вдвоем звали Живу — богиню самой жизни — но тепло из их ладоней шло едва-едва заметное. Ратмир справился бы на раз, от его рук жаром било на целый локоть Впрочем, Елисей и под слабым девичьим теплом ненадолго утихал и жался к тонким девичьим ладоням.

Владимира то и дело уходила к другим раненым, а Огняна оставалась один на один с пылающим Елисеем. К полуночи измучились все трое. Владимира уснула у ног наставника, Огняна — у его плеча.

Она спала и видела сны, и во снах этих был их стан, и занятия, и старые кикиморы Ужа и Кошма, требующие учить бесконечную, нудную, однообразную волшбу.

— Повторяй, Огня. Во снегу гора, во горе нора, в норе свет светится… Решетовская, повторяй. Решетовская, проснись!

Огняна проснулась, мотнула головой. Она лежала у плеча горячего Елисея на широких полатях. В полной темноте спали и иногда тихо стонали убаюканные сон-травой раненые. Ведьма окончательно проснулась и вспомнила. Ухватила горячую руку наставника и зашептала ему в ухо заговор:

— Во снегу гора, во горе нора, в норе свет светится. На тот свет иду и тебя веду. Ты за мной идёшь, свой жар снегу отдаёшь, свое тепло обратно берешь. Ключ, рот, замок. Тот слово моё обойдет, кто реку вспять повернёт. Да будет так в Яви, Нави и Прави.

Ведьма выдохнула и села в полной тишине. Она не знала этого заговора. Может, Ратмир знал, он хорошим знахарем был, но она — точно нет. Как так может быть? Даже в полном волшбы мире нельзя вспомнить то, чего не знаешь, если только яснознанием не владеешь. Она точно не владела. За стеной, за забитым соломой окном ухнул филин. Громко, нагло. Ещё раз и ещё.

Кошма, ну конечно. Это Кошма наслала сон с правильным заговором. Видать, Пуг как-то дал ей знать, что Елисей совсем плох, а она через филина сон на Огняну нужный наслала. Кошмочка, родная!

Жар спадал, дыхание больного выравнивалось. Огняна ещё дважды повторила заговор ему на ухо, и на третий раз очень тихий, даже отголосок голоса, не голос ответил ей.

— Огня…

Решетовская вздохнула с облегчением и поднялась на локте.

— Тише, береги силы. Как ты?

— Кто у меня в ногах? — его голос был слаб и простужен.

— Владимира. Как ты себя чувствуешь?

— Почему она не с Ратмиром?

— Нет Ратмира, Елисей. И много кого больше нет.

— Дети?..

Она покачала головой, забыв, что в кромешной тьме он её не видит.

— Ни одного? Ответь мне.

— Ни одного.

Он тяжело втянул воздух и все-таки не сдержал стон, перешедший в кашель. Уже не такой страшный и глубокий, как был всего несколько часов назад. Владимира вскинулась в его ногах и наощупь поползла к наставнику.

— Елисей Иванович, как вы? — зашептала она, звеня флаконами Ратмира. — Я сейчас. Выпить надо. Вот так. Это сон-трава, уже можно и уже нужно. Один глоток. Вот так.

Елисей послушался своих душегубок, не переча. Закрыл глаза, позвал Огняну.

— Я с тобой, — шепнула она и прижалась к его плечу.

Владимира на ощупь вернулась на своё место. Ещё несколько часов долгой зимней ночи всё было тихо. А со вторыми петухами дозорные трубили боевую тревогу.

Елисей, позже всех выпивший настой сон-травы, и проснулся позже всех, к обеду. Из окна избы вынули солому, чтобы впустить хоть немного света. Стоял тихий гомон людей. Душегуб пошевелился, улыбнулся ладони, легшей на его лоб, и открыл глаза.

Ладонь принадлежала Владимире.

— Долго я спал? — спросил он сипло. Вместо ответа холодная глиняная миска прижалась к его потрескавшимся губам.

— Пейте Елисей Иванович, вода. Долго вы проспали, солнышко в зените уж будет.

Выглядела душегубка скверно.

— Огня где?

Владимира не ответила и отвела глаза. Потянула вверх его рубашку, обнажила перетянутую тряпьем талию наставника.

— Вас перевязать надо, и мелкие раны обработать.

Елисей зарычал и одним движением, подняв себя на руках, сел на кровать. От его движения бурая кровь расцвела на повязке. Душегубка ахнула, потянулась руками к ране. Гомон в избе утих, дружинники все как один не смотрели на Елисея Ивановича, прятали глаза.

— Где Огняна? Где моя Огняна?!

Владимира увернулась от его жестоких рук и бросила в таз с талой водой тряпку.

— В плену, — ответила она жёстко. — Со вторыми петухами на нас напали, она возглавила оборону. Отряд Любомила Волковича и Владимира Ярополковича был недалеко, их Святослав привёл. Мы отбились, но Огню ненаши забрали с собой.

— Погоню отправили? — Елисей, отрывая от себя руки душегубки, уже вставал с кровати. — Да пусти ты!

— Хорошо, — сдалась Владимира. — Вы пойдете, только выпейте вот это, это укрепит ваши силы.

Не ожидая подвоха, Елисей покорно глотнул содержимое флакона.

— Ещё два глотка, Елисей Иванович. Вот так. А теперь…

Душегуб тяжело опустился на кровать, глаза его закрылись сами собой. Наставник беспробудно спал. Владимира принялась менять его повязку.

— Огняна не простит меня, если я дам вам угробить себя, Елисей Иванович, — прошептала она. — Я не спасла Ратмира, я не уберегла Огню. Дайте мне вытащить хотя бы вас.

Но найти Огняну так и не удалось. Отправленный в погоню отряд не вернулся. Впереди у неё был плен. Тогда она ещё не знала, что только первый из двух.