Глава 20. Лужи

Под ногами было мокро, вокруг — тускло, над головой — серо. Яся прыгала через лужи, и тяжёлая рыжая коса то и дело била её по спине и плечам. Меньше всего она хотела промочить прохудившиеся дешевенькие сапожки, потому что сушить их будет негде. Хорошо, что костюм не надо стирать-латать в этот раз, оставила в клубе. Хоть не придётся чехол отмывать от мелких гадостных капелек грязи.

Осень Полянская не любила. Листья ещё хороши, но остальное — мрак. Зима — дело другое: салазки, лыжи, снежные горы, поля белыми жемчугами до неба, лед хрусталем под солнцем переливается. Благодать!

Ведьма оступилась, немедленно споткнулась и чуть не оказалась в луже. Эх, нет в этом странном городе снега, а как выпадает, то сразу таять начинает. Ни тебе салазок, ни снежинок. И листьев осенних — три дюжины деревьев на улицу. Ни тебе звенящих золотом берёзовых рощ, ни слоя тополиных медных листьев по самую щиколотку.

Ясна поправила куртку и пошла дальше, стараясь смотреть только на листья. Еще густые, еще зеленые, чуть золотом подернутые. Если смотреть на листья, то идти домой не так тоскливо. Правда, всё равно приходилось то и дело опускать глаза на битую плитку под ногами, чтобы не промочить-таки обувь. Зато есть по дороге один клен, так он до зимы фиолетовым стоит. Ей этот цвет Зоря назвала, а Ясна сама как увидела первый раз, долго моргала — не пурпурный, не черный, не синий, не красный. Отродясь такого не знала!

Клен этот ведьма любила, и сегодня не прошла мимо. У неё ритуал был — подойти, посмотреть, рукой погладить и не думать, что хозяин клуба, где она танцует, снова пришептывал, буквы теряя — приходи на ночные смены, Ясенька, будет тебе приработок, Ясенька. И улыбался так, вроде и не думал о том, чтоб на ближайший диван повалить. То есть он на самом деле не думал, у этого ненаша девок, что песка в пустыне, и исхудавшая, замученная Полянская ему даром не нужна. Но все равно взглядом поскреб Ясю знатно. Гадко.

Приработок Ясеньке был бы ой как не лишним, да только если комендантский час нарушишь — никаких денег и не надобно будет. Обидно конечно, жуть как обидно терять заработок, когда он так нужен, но что было делать? Лучше учениц ещё взять. Не сказать, что очень уж много женщин желали танцевать по-ифритски, но постоянные ученицы у Полянской были. Яся учила терпеливо, шутила весело. Сказывала не только как наклоняться и выгибаться красиво, но и как шарф завязать, волосы зачесать, глаза подвести или какой узор на руке вырисовать. У них даже компания своя собралась, теплая: девицы чай с печеньем приносили, тайны сердечные шептали, Ясины страшные истории про джинов с кудрями, как живой огонь, слушали, за сказки принимали. Учениц Полянская своих любила и привечала как могла. Но мало их ходило к ней в спортзал соседней школы, мало. Ещё надобно. Вон, Зоря ей листочков напечатает, как бишь их тут зовут? Флаеры? Зоря в своем интернет-кафе наштампует хоть сотню, а Яся постоит в выходные на улице, раздаст, повозкам этим легковым на стекло прицепит.

Хоть какое-то дело.

Отправляясь в опалу в мир ненашей, осужденные получали документы — паспорт и бумагу о том, что школу закончили. Дальше — делайте, что хотите, только правил не нарушайте. Яся пока не поняла, чего хочет.

Она нашла работу в клубе быстро. Шла бесцельно по городу и объявление на столбе увидела: «Восточные танцы в нашему клубе. Кастинг». Вроде и на ее языке писано, а ничего не понять. Зато на картинке у девицы костюм был — ровно как у Яси дома остался. Ведьма тогда обрадовалась — неужели тут родню найдет? Пошла по адресу — спросить, посмотреть. Родню не нашла, зато какой-то смуглый, лысый, весь в цепочках-платочках, ее за руку схватил, на сцену вытолкнул, волосы велел распустить и плясать так, словно последний день в этом мире живет. Ясне весело стало, она и сплясала. И вот уже почти год пляшет, гостям на радость, им с Зорей — на яичницу с сыром.

Лешак шутит, что как только Яська танцевать еще лучше научится, им и на гренки хватит. Зоряна очень гренки любит. Черные.

Яся перешагнула особо глубокую лужу.

Зоря знает, что любит, Зоря знает, чего хочет. Яся не знает ничего — она даже себя теперь не знает.

И волосы Зоря обрезала, а Яся все не решается. И диплом Зоряна хочет получить о том, что она химик-специалист. Слово «диплом» Яся наизусть выучила, когда Зорька о нем громко мечтала, в потолок уставясь. Сама бумага эта — не проблема, купить можно. Если года три одной казённой перловкой питаться, да за троих работать. Но Лешак сказала, что бумага — бумагой, а работать за нее бумага не станет. Потому и в студентку Марину вцепилась как клещ, когда та в коммуналку переехала. Когда могла — в институт на лекции за Марину бегала, все работы за нее писала, ко всем экзаменам готовила, все учебники читала. Сколько им двоим там учиться осталось? Года четыре? Грустно было Ясе на подругу смотреть аж до слез. Ведь раньше, с утробным огнем, Зоряна бы всю эту премудрость за год одолела! А сейчас ночами долбит, прям как Яська в детстве язык змеиный мучила.

В новой луже отразилось потемневшее небо. В городе смеркалось быстро, до сих пор непривычно быстро и неживописно. Не то, что закаты, к которым она привыкла, разлитые пурпуром на всё небо. Там, дома.

Там, дома, переводчица Полянская пять языков знала: хищные горные птицы, хищные лесные звери, мелкая лесная живность, пауки и змеи. Ну и ненашинское наречие, его-то и языком отдельным не назовешь. И если с птицами и зверьем изъясняться особого труда не составляло, то милые паучки и гады ползучие доводили ведьму во время учебы чуть не до воя волчьего. Зашипишь не в той тональности — смертельное оскорбление. Упомянешь не ту ногу из восьми — не видать лекарям паучьего яда. Обратишься к белому каракурту просто «каракурт», тот расстроится и на месяц уйдет плакать в дальний угол паутины. А крылатые змеи? Отведают только крупных лягушек, сядут только на теплый камень, готовы встречаться лишь на рассвете. А где его взять-то, теплый, да на рассвете?

Но то она выучила, то не большая беда забыть. Яснознание, волшебный внутренний свет, который вёл её по жизни и подсказывал, как поступать, потерять было в сотню раз страшнее. Она потому и стала тенью прежней Ясеньки — нечему было более вести её, направлять и освещать путь. А сама она — не умела.

Полянская перескочила через очередную лужу. Вот бы денег найти, чтоб Зорю просто учиться отправить. Пусть бы сама на все эти, как их бишь… Лабораторные лекции? Практические теории?.. бегала и свой научный гранит грызла. Да пусть бы хоть жила в том институте, Яся приработок найдет. Но больно дорого получается, Полянская уже считала. А бесплатно этой специальности в городе не учили.

Яся вздохнула и перепрыгнула сразу две лужи. От той бестолковой Марины все равно никакого проку, так что пусть лучше Зорька учится через нее. А диплом Яся подруге подарит. Это все равно дешевле, чем учиться. На именины и подарит. И она уже знает, где деньги найдет. Время есть.

Мужика, что лежал головой на дороге, а ногами на тротуаре около лужи, Ясна увидела не сразу. Тихо очень тот лежал, но жив был, шевелился — все пытался в комочек свернуться. Куртка вроде новая, а ботинки грязные, и лохмы полуседые во все стороны торчат. Люди, не глядя, переступали через его длинные ноги в драных джинсах и шли дальше.

Полянская остановилась, примериваясь к росту и весу очередного своего найдёныша. По всему выходило, что дотащить его будет трудно. Если вообще возможно. Ясна подумала и решила все же три минутки подождать, вон сколько народу идет. И отроки молодые, и витязи сильные в одеже форменной. Вдруг кто поможет, на дороге же лежит человек.

— Вот же пьянь подзаборная! — обреченно вздохнула рядом какая-то женщина в сиреневом плаще.

Яся повернулась — лицо не злое, не раскрашенное, в возрасте уже. Может, эта поможет? Мужик-то крупный, самой дотащить не получится.

— И как же гадостно, — сиреневая смотрела печально, без брезгливости. — Нажрался, упал, лежит — порядочным людям дорогу загораживает.

Яся вздохнула. Нет, не поможет. За год здесь она разных ненашей перевидала, и все в толк не могла взять — почему им всем безразлично, что кому-то холодно? Или больно? Или есть хочется? Улыбнулась сиреневой вежливо.

— И то верно. А если б это вы были? — спросила она тихо.

Ей всегда было интересно, что на этот её вопрос ответят. Обычно матом посылали. И то хлеб, Полянская так ругаться научилась, что десять слов без повтора загнуть может. Только вот язык не поворачивается.

— Что — я? — не поняла сиреневая, шагнув поближе.

— Ну, вдруг так случится, что вы на улице упадете? Сердце прихватит или и правда, выпьете лишнего, с кем не бывает, — Яся смотрела светло и доверчиво.

Снова улыбнулась, на этот раз — ласково.

— Вот представьте, упали вы, головой ударились. И лежите в луже. И морочится все перед глазами. И встать не можете. Зато люди мимо ходят порядочные. И переступают вас так аккуратненько. Чтоб не задеть случайно.

Сиреневая округлила глаза, повертела пальцем у виска и пошла себе восвояси. Ведьма без волшбы перекинула сумку через шею, на живот себе ее повернула. Пьяные-то они все пьяные, а обокрасть как-то раз пытались. Она тогда за ладонь поймала, руку вывернула — единственный прием, который знала. Тот ненаш потом извинялся и объяснял, что ему извиниться проще, чем руку сбить. Забавный был. Интересно, этот каким окажется?

— Вставай, вставай, ну что ты? — затрясла Яська лохматого. — Вставай, домой пойдем.

Лохматый моргнул и застонал. Дохнул таким перегаром, что ведьма отшатнулась — вот подышит на паучка, несчастный враз лапки откинет. И почему никто в этом городе вино да мед не пьют? От них такого жуткого духа нет. Или просто Полянская таких еще на себе не таскала?

Зорька шутила, что Полянской вечно пьянь палено-водочная достаётся, потому что Яся губы не красит и прическу не укладывает. Вот начнет рыжая за собой следить, сразу благородный алкоголик попадется. Который вино с медом и травами заливает в себя кубками и считает, что он и не алкаш вовсе, а какой-нибудь самозанятый сомелье. Полянская прыснула в ладонь — что за слова-то Зоряна мудреные знает, в самом деле. Она, Яська, тут уже год, и наречие учила, а изъясняется с пятого на десятое. Сомелье — это вроде чашника при княжем дворе, это она выяснила в клубе, а вот «самозанятый» — это как?

Ведьма вздохнула, перехватила лохматого за плечи, потянула на себя. Подняла. Усадила на мокрую землю. Аккуратно потянула за волосы, почти поймала невидящий взгляд, спросила:

— Как тебя зовут?

— Жен… Же… Женя…

Ну, хотя бы говорит. И выглядит вполне прилично.

Лохматому было лет за сорок. Не сильно помятый, не слишком грязный, не больно страшный. Недавно с бутылкой подружился, что ли? Ладно, не ее забота. Главное, чтоб понял, что она ему втолковывает.

На секунду кольнуло жалостью — лицо у горемыки четкое, как с медали, глаза серые, а на виске кровь запеклась, щека ободранная, губы обкусанные. Что ж ты с собой делаешь, добрый молодец?

Остановись, Ясна Владимировна, начнешь жалеть — так оба в обнимку в той луже окажетесь. Промокнете, замерзнете, заболеете. Так себе компания для совместной хвори.

— К лекарю хочешь, Женя? — громко спросила ведьма, в глаза найденышу глядя. Что-то странное у него такое в глазах, но разбираться нет времени. Блеск какой-то нездоровый, что ли…

— Не-е-ет! — замотал головой лохматый. — Н-не х… хочу, я домой щас, мне домой… тут близко…

Никто и никогда не хочет к лекарю. А почему, спрашивается? Они ж разные бывают. Вот Ясе, например, всегда хорошие попадались! Ну и ладно, лишь бы помнил, в какой стороне дом у него. Ясна взяла горемыку за подбородок, повернула к себе лицом. Заговорила на Зорин рассерженный манер — рубленными фразами, резко, чуть не рыком. Чтоб проще было слышать, чтоб понимал, что серьезно все. И имя всегда его повторять надобно, чтобы понимал, что ему говорят.

— Слушай, Женя! Я девица хилая. Мне тебя не утащить. Коль падать начнешь, ловить не стану, и сама увернусь. Иначе ты мне руки-ноги переломаешь.

Заметив, что взгляд у мужика расползается, ведьма рявкнула:

— Женя! Смотри на меня! Дойдешь? Я рядом буду, за руку подержу! Или посадить тебя тут на лавку и лекаря вызвать?

Женя сразу подтянулся, головой замотал, вполне четко произнес:

— Дойду, дойду! Только ты подержи, а то больно падать, — в голосе чуть не слезы заплескались, — очень больно падать!

Еще бы не больно, вздохнула про себя Полянская, с твоего-то высоченного роста да с размаху на большак.

— Вот и ладушки, — Яся перехватила лохматого за локоть, — идем, только Живой прошу, с дороги не сбейся. У тебя есть кто? Мама, жена?

— Танечка, у меня Танечка, — засиял найденыш желтыми зубами в щербатой улыбке.

Яська все же присмотрелась — глаза определённо странные. И само лицо словно нездешнее, как внутрь повернутое. Те, кто брагу за воротник заливают, они другие. Спокойнее что ли? Тупее? Да, злобные, но ровно-злобные. А этот дерганый, словно каждую секунду не то упасть, не то ударить готов.

Яся поежилась, Решетовскую вспомнила. Усмехнулась. Надо же, а ведь когда-то с аспидами, крылатыми змеями о двух хоботах, у неё такое же чувство было. Словно и страшно, и радостно, и печально сразу. Понять бы только — отчего?

Ясна скосила глаза на Женины руки, хмыкнула. Если добрый молодец осерчает, кулаки свои сожмет и в ход пустит, мало Ясеньке не покажется. Да ладно, что она, пригнутся не сумеет?

Ведьма на всякий случай чуть отстранилась и приказала строго:

— Давай, Женя, рассказывай мне про Танечку. Но только правду сказывай, слышишь? Узнаю, если соврешь!

Неведомая Танечка была ведьме совершенно неинтересна, но пусть лохматый говорит, вспоминает и думает. Так довести проще. Они, пока думают, тогда и ноги передвигают. Ясна держала острый локоть найдёныша и направляла его по дорожке. По сторонам не смотрела, все больше под ноги. Дышать перегаром старалась пореже, про себя песенку напевала и камни из-под кроссовок горемычного откидывала. Не дай Боги, упадет — не встанут же оба! А что он в лужи хлюпает — то его горе.

Женя шел тяжело, назад заваливался, локтем норовил Ясе под ребра угодить. Еще дергался всем телом, дышал часто и плевался. Через шаг интересовался, кто Ясна такая и откуда. Через три — переспрашивал, как зовут. Через пять — девушка она али юноша. Яся даже обиделась чуть в первый раз, что ж это — коса до пояса не считается? Но идти найденыш очень старался, а старание Яська ценила. Как и память у любителей бормотухи — они всегда домой к себе ее приводили безошибочно. Талант, иначе не сказать! Вот Зоря, когда пила, на улицу не выходила, потому как боялась не найти дороги обратно. Правда, и опыт у неё в бражничанье был явно поменьше.

Наконец Яся и Женя остановились у домика в пять этажей. Симпатичный домишко, — мельком подумала Полянская. Даже на вид прочнее, чем у них. Балконы в цветах осенних, клумбы вокруг, каштан рядом растет. Здесь, наверное, не коммунальные квартиры, здесь на каждого своя ванная. И кухня. Ведьма прищурилась. Зато и кот у каждого свой личный. А у них — общие!

Женя, трясясь, как сосна под пилой, доплелся до среднего подъезда и очень обрадовался. Так засиял, что рыжая просто умились — радуется, как дитя малое, право слово.

— Во-от! Во-о-от тут я живу! Смотри! — вырвал руку из Яськиных пальцев и с размаху всем телом ударил в дверь.

Ведьма втянула воздух сквозь зубы, выдохнула громко — вот сейчас головушку буйную, да о дверь железную с кодовым замком-то. Боги, об этом можно слагать песни. Думы не выйдет, а балаганная потешка — запросто.

Женя меж тем сполз на землю, пристроил колени к подбородку и начал заваливаться в бок.

— Простой, постой, добрый молодец! — рявкнула возмущенно Полянская. — Не смей мне тут засыпать и замерзать! Не для того тебя тащила! Вставай, доставай ключи, открывай двери. Дом у тебя есть, дома тепло, хорошо, дома Танечка с чаем, тарелка с тортОм!

Лохматый вскинулся, как медведь на охотника. Распрямился. Плечи развернул. Лицом посуровел. Шагнул к Ясне и неожиданно трезвым голосом жестко произнес:

— ТОртом, сударыня, тОртом. Не могу поверить, что вы столь отвратительно безграмотны!

Ясна закатила очи горе. Она и сам торт-то ела раза три в своей жизни, а произносила слово и того меньше. Хотя, надо признать, это лакомство ненашей ей нравилось.

Женя же снял с шеи ключ, который на кожаном шнурке болтался, открыл дверь. Точно, ровно, ужель и правда протрезвел? Обернулся на пороге, рявкнул, как отрезал:

— Противно думать, что мне помогала такая некомпетентная особа!

Дверь подъезда хрястнул за собой с душой. Яська минуту глазами хлопала, потом захохотала. Это ж надо! Если б знала, еще в луже бы ему ляпнула что-нибудь неправильное, сам бы, глядишь, дополз до дому от негодования!

Смеялась Полянская всю дорогу, пока домой шла. Жил Женя, как оказалось, совсем рядом от них, у лавки Ясиной любимой. Там пирожными торговали, пирожками, конфетами. А еще там был кофе, сортов двадцать, и чаю столько же.

Ведьма у лавки остановилась, нашарила в кармане мелочь, попросила чаю с вишней и смородиновым сиропом, устроилась на скамейке рядом. Скамейка была сухая, лавочница ее вытирала всегда, чтоб покупателей привадить. Лавку эту Яся давно приметила — и рядом, и вкусно, и не очень дорого. Рыжая сладкое не любила — в детстве перекормили пирожными кремовыми с орехами. А чаи пила с удовольствием. Дома, у нашей, был чай только травяной или ягодный, а здесь — с сиропами, с соками, с шоколадом натертым, с цветами. Чего только не придумают! И звездочек красивых накидают, и палочек шершаво-пахучих в стаканчик бумажный запихнут. Бадьян и корица, как у дяди с тёткой.

Яся пригубила чай, согрела руки о стаканчик. Вкусно, ярко, кисло-сладко. Ей так яркости не хватало здесь. Красок, вкуса, смеха, радости. Все размыто, все тускло, словно не живешь, а на жизнь через серый дождь смотришь. Сначала она пыталась в танце радость найти. Потом в еде, теперь — в питье. Что дальше? Сигареты и коктейли разноцветные, которые Светик-Семицветик мешает по вечерам подругам?

Звон двухколесных повозок, тех, которыми стоя управлять надо, выдернул Ясну из невеселых мыслей. Вот купит себе такую же повозку и будет по городу мотаться! Ветер в лицо, скорость, радость! Как на аспиде летишь! Точно купит! Еще учениц найдет и купит!

Полянская еще чаю глотнула, поперхнулась — вспомнила. Этот найденыш — Женя и его зазноба — Танечка! И живет он тут рядом! Не тот ли наркоман, что по утрам и вечерам завывает оборотнем, все маму зовет? Ну надо же! Может, и права Зорька: вот сегодня Яся накрасилась, причесалась, и уже не божедурье пьяное волокла домой, которое матом вопит, а, почитай, профессора! Хотя, поди разберись, кто тут у ненашей профессор, а кто нет. У них в клубе дворник есть, так он еще красивее и пафоснее этого Жени говорит. Ясна у него спрашивала — как так вышло? А он хмурился в ответ: читал раньше много.

Метнулся ветер. Рыжая ведьма воротник подняла повыше да пожалела, что шарф не надела. Здесь с погодой никогда не поймешь: сейчас тепло, а через минуту дрожишь зайцем. Ясна еще чаю отпила, повернулась, в отдалении дом свой нынешний разглядывая. Бурый, ободранный, высоченными тополями зарос. В комнатах от их веток темень уже с полудня. Дверь входная вечно скрипит, пол в подъезде вечно грязный.

Она долго не понимала, как в таком жить можно. И неволшебных понять не могла. Дома, у нашей, все ясно было. Каждый делает, что может. Можешь убивать — в дружину идешь. Можешь врачевать — на лекаря учись. Воровать можешь — рано или поздно в темнице окажешься, если другого таланта у себя найти не пожелаешь.

Яся же помогала. От сердца — потому что могла, потому что умела. И поговорку ту, в которой сказывается, что сделавший добро может его забыть, а тот, кому сделали, должен помнить, всегда с улыбкой слушала. Потому что сама добра больше получала. Пустила Полудницу в крапивном тереме жить — та её заморачивать загадками научила. Сшила Баю красный жупан — он песне сонной выучил. Помогла подруге с ее молодцем пожениться — ворожить на волколака научилась. И сколько такого еще было!

Что о ней в волшебном мире сказывали, Яся знала — дурочкой-то Полянская не была. Кто блаженной называл, кто благодарил и помнил рыжую, кто помощь принимал, в глаза глядел, а потом насмехался по углам. Ведьма на то не обижалась и не радовалась, принимала как есть. Она давно, еще с детства поняла — волшебные все разные. Есть злые, есть добрые, есть умные, есть глупые. Кому боги что отмерили при рождении — с тем и жить до смерти. Но Ясина-то помощь не только от души была. Еще и для учебы. И учебу эту свою Полянская прекрасно справляла. Всё запоминала: кто и когда чего хотел, чего боялся, о чем мечтал. И слабости, и радости, и желания тайные. Никому о том не сказывала, никогда для себя не использовала. Но забыть не получалось.

Попав к ненашим, Ясна за голову ухватилась. А ведь она знала этот мир. Пусть не так хорошо, как свой, волшебный, но знала, читала о нем, с детства видела, в гости жаловала. И все равно не понимала. Казалось — ненаши, кроме волшбы, могли все. Только странное они могли, страшное. Бросить человека на холоде, переступить и пойти дальше? Легко. Да еще и пнуть ту, которая ему помочь пытается. Кинуться с кулаками на чадо, что случайно мячом их повозку самоходную задело? Чуть ли не с радостью, так еще и на мать дитяти наорать: «Пошла, тварь, от моей машины, я за нее платить год буду!» Старцев в очередях распихивать и матом крыть? Женщинам в тягости места не уступать? Все могут, ничего им не сложно. Интересно, талант это, или воспитывались так долго?

Яся встала со скамейки, стакан в урну бросила. Ожесточенно подумала — да бес с ними! Разные — они везде разные. И волшебные есть страшные, и неволшебные — жуткие. Но она ни за кого из них не в ответе. Она лишь за себя ответ держит. И сейчас, без волшбы, без яснознания и без языка звериного, может, разве что, довести до дома Женю, чтоб тот спал в тепле. А дальше уже пусть с ним его Танечка морочится. Кто что может, тот то и делает.

Полянская поднялась домой в вонючем лифте, открыла входную дверь и остановилась, услышав шум в их каземате. Схватилась за ручку двери. Что там? Огняна? Вроде ж все хорошо с ней было, спала крепко, еду Яся оставила. Что ж…

Дверь распахнулась бесшумно — Зоря ее давеча смазала. В комнате стоял Мирослав с полуодетой Огней на руках. Убирал той с лица волосы и шептал что-то тихое прямо в губы.