Глава 22. Котлеты

В кухонное окно глухо бил дождь — густой и липкий. Почему-то от дождя в этом городе, хоть летнего, хоть осеннего, никогда не бывало свежо. Только мокро, холодно, тускло. А, может, так виделось Зоряне. Ей все всегда казалось, что этот дождь лжет — город под ним совсем иным казался. Не таким страшным, не таким злым, не таким грязным и гадким. Он был будто из тумана сшитый, неяркий, глубокий, летел куда-то. А потом дождь утихал, и город снова становился привычно-душным и тоскливо-серым. За окном подвывало привычное: "Ма-а-ам, Таня хорошая!"

Зоря придирчиво и немного нервно глянула на Огняну с Яськой, которых загрузила кухонной работой. Лешак ненавидела готовить по выходным, но есть-то, как ни крути, хотелось! В той, прошлой жизни, где она жила в тереме у моря, пила морс под кипарисами и носила узорные браслеты, что братья из можжевельника вырезали, ведьма заглядывала на кухню редко. Разве что за любимыми морскими гадами. А так — просто роняла чернавкам: «Скажите стряпухам, чтоб вот те и вон эти яства приготовили».

Потом замуж вышла, и жили уже без чернавок и стряпух, но муж к еде был равнодушен, а Зоре лучший обед — работа и книги, лучший ужин — книги и работа. Вот когда сыновья родились, тогда Зоряна Ростиславовна и поняла всю прелесть прислужников. Двойняшки лопали в три рта каждый — молоко, кашу, мясо, рыбу, пироги, снова молоко. Только присядешь — снова подхватывайся: «Мама, мы голодные!»

Зоря теперь с тихим ужасом и почти благоговением на Даяну смотрела — четверо ртов, да муж еще. Когда соседка вообще причесаться успевает? У нее же и присмотрела — если много всего налепить-наварить за раз, то несколько дней потом отвлекаться на готовку не придется.

Обычно Зоря с этим делом справлялась сама, доверяя Ясе только самые детские задачи: лук там почистить, зерно перебрать. Но сегодня ей досталась в подчинение душегубка, а душегубов учили себя обходить. И кольчугу починить, и репу нарезать они умели.

Достаточно быстро выяснилось, что Решетовская умеет гораздо больше. Она бестрепетно разделала жуткую бройлерную курицу, хотя и скривилась неодобрительно, когда понюхала. Крошащая чеснок Ясна старалась не смотреть, как ловко Огняна расчленяет птицу, и не думать, кого ещё она может так расчленить. Полянская ушла от дущегубицы подальше, приткнула миску на другой стол, пустой и красивый, медленно чистила чеснок на маринад и складывала белые дольки в небольшую мисочку. Молчала.

Сегодня все были на диво молчаливые. Решетовская — та вовсе встала утром как оглоблей побитая. Натянула камуфляжные штаны и майку, обнажавшую жутковатые её шрамы. Потерла голые руки, натянула ещё и куртку. Ни с кем не спорила, только что-то по углам поискала и не нашла. Рубашку изорванную в мусор выбросила. Долго мыла руки в ванной, терла с мылом и тряпкой, докрасна. Безропотно согласилась готовить, и выполняла указания Зоряны по-военному четко и споро.

Зоря забрала у Ясны плошку с чесноком, кивнула довольно, подсунула две пустые миски — пшеницу перебирать. Кутью ненаши готовили раз в год, а Лешак — раз в месяц. Хоть какая радость. Миску с расчлененной курицей у Огни она тоже забрала, подсунула лук на чистку. Вынула специи и принялась с маниакальным увлечением сыпать их на курицу.

Все трое ведьм то и дело косились на семицветиковский стол, где в огромном пакете, свисая половиной туши, лежал титанических размеров толстолобик. На пуд, не меньше.

Толстолобика, ещё слабо дергающего хвостом, утром принес Теофил. Если быть честным, принес он себе, но Семицветик покрутила пальцем у виска и заявила, что она к этому чудовищу не прикоснется. А вот рыбки откушать желает, так что готовка — задача мужа. Теф почесал в затылке, сгрузил чешуйчатое чудище на свой стол, стукнул по голове молотком для отбивных, с трудом завернул в пакет рыбий хвост, норовивший ткнуться к соседям, и предложил Зоряне Ростиславовне сделку — полрыбины ей, если она вторую половину приготовит для них со Светкой. А что? Их трое, они и так на кухне, что им — тяжко? А он эту рыбину добывал сам, потом и кровью обливаясь. Да, не покупал. Врать не будет. Но знала бы Зоренька, каким опасностям и трудностям он подвергался пока… Что? Да Зоренька что угодно может из этого чудовища приготовить, они со Светиком всё едят. Главное, пусть даст ещё наливки своей бутылочку. Нет, лучше две!

Зоряна распахнула дверцы своего шкафа, и пред очи Теофила со звоном стали ровные ряды бутылок разноцветной домашней наливки, а заодно — банок с вареньем. Теф хмыкнул, торжественно пожал Лешак руку и заверил, что, не будь он так влюблен в Светочку, уже бы давно на Зорьке женился — она, мол, единственная тут понимает, как жить нужно. Рыбодобытчик сгреб в футболку две бутылки — красную и зеленую, две банки — оранжевую и прозрачную, пообещал за рыбой зайти к вечеру и растворился. Зоря радостно потерла руки, счастливая от такой удачи.

Рыба в городе на реке была сокровищем. По крайней мере, в цене. Сие не поддавалось ни логике, ни здравому смыслу, и Зоря просто смирилась с этим фактом, хотя не было для неё более мучительной вещи, нежели загадка, которой она не нашла ответа. Такой толстолобик стоил бы, наверное, половину её зарплаты, а тут — считай даром. Но Семицветик была девушка мало предсказуемая, вдруг в голову что ударит, прискачет и заберет это сокровище хвостатое? А потому надлежало действовать быстро.

Зоря глянула на полную миску лука и протянула Огняне здоровенный кухонный тесак.

— Рыбу освежевать можешь?

— Могу, — ровно ответила погруженная в свои мысли Огня.

— Хребет отдельно, мякоть отдельно, — скомандовала Зоряна, выставляя на стол два тазика, и полезла за мясорубкой.

Дома у Лешак котлеты обыкновенно рубили. Долго и дотошно. Она девочкой как-то раз попробовала, так вспоминала ту готовку с тоской и ужасом. Пока сготовишь — жить не хочешь, и потому стряпня та была праздничной. Но ненаши придумали мясорубку, и Зоряна никак не могла понять, почему это чудо до сих пор не завоевало любовь всех стряпух волшебного мира. Три поворота ручки — и готово! Фарш называется. Меленький, пушистенький. И лук тоже — в два поворота, не надо слезами обливаться.

Но доставшаяся им по случаю мясорубка имела на это все свое мнение. Иногда она работала исправно, иногда же показывала несломимый свой дух, чем повергала рациональную Зорю в смятение. Она раскручивала устройство, перебирала три детали, смотрела их на свет, мыла, протирала, точила, стучала детальками по столу. Собирала всё обратно, и всё равно мясорубка не молола. Или не крутила. Или посылала фарш обратно через верх.

Решетовская, уважительным взглядом окинув толстолобиковские размеры, не глядя, кинула на пол пакет, который ей дала Зоряна, положила на пакет досточку и подхватила рыбину, чтоб пристроить ее на полу, почистить и разделать без проблем. В ту же секунду Полянская схватила ее за плечо, яростно мотая головой и затягивая рыбу обратно на стол.

— Нельзя на пол, нельзя! — засвистела она сквозь зубы, волоча рыбу из рук Решетовской.

— Чего? — от удивления Огня даже забыла руку отдернуть.

Ты гляди, сама предательница пшеницу только перебирает, небось, к рыбке и не прикоснется. А как прикажете здесь это одоробло рубить? В воздух подбрасывать и рассекать? А чистить?

Ясна между тем сдула рыжую прядку, подхватила выскользнувшую рыбину под жабры, буркнула: «Помогай!» и вдвоем с Огняной переместила толстолобиковскую тушу головой на их стол, хвостом — на стол Марины-Скарапеи. Лешак только лишь рот открыла возмутиться, как рыжая её миски-мясорубки перекинула на стол Семицветика. Сама с пола досточку подхватила, пакет спрятала, руки вымыла, да и на тот красивый и пустой стол, который был не пойми чей, к пшенице вернулась. Зоря махнула локтем и начала мясорубку заново прилаживать, с другой стороны. Огняна возмутилась, глядя на все эти глупые движения:

— Зачем? Мне не удобно, на полу же проще!

— Ты на тот пол смотрела? — рыжая, не отрываясь от зерен, кивнула на потертый линолеум. Голос её был сегодня глуховатый, а в тоне сквозило что-то, весьма отдаленно напоминающее злорадство.

Огняна уставила глаза на пол — в подпалинах, черных липких пятнах, дырах, сквозь которые фанера проглядывала, а сверху щедро пылью, спичками и луковой шелухой присыпанный. Душегубица моргнула головой растерянно — как же так, совсем недавно чисто было, Скарапея убирала! Да на таком не то что рыбу, оленя разделать грех. В лесу почище будет…

— Нас в квартире дюжина, — невесело усмехнулась Полянская, правильно истолковав изумление на лице у Решетовской, — чисто только первые два часа после уборки. Положишь на такой пол что-нибудь, подхватишь все виданные болячки, лечиться потом будешь от забора до обеда. Ещё и пол придется мыть. Это не горе, горе станет впереди. Беда в том, что если сейчас на кухню стряпать придут Вика, Даяна, Марина, да ещё мужья явятся, и дети прискачут, то пройти никто не сможет, чтоб на рыбину не наступить и тебя не пнуть. Крику будет до потолка. Пол — общая территория, ты можешь его только так занять, дабы другим не мешать. Считай, что это правила добрососедства.

Душегубица выразительно покрутила в руках топорик, который ей Лешак сунула, и не удержалась, спросила:

— А ванна, где огурцы замачивали, — это какая территория? Частная? Актерская?

— В корень зришь! — словно обрадовалась рыжая. — Ванная тоже общая. И Вика ее тогда заняла, чтоб Даяне насолить — у ее сына свидание было, пришлось ему голову на кухне мыть, в раковине. А насолить хотела, потому что Даянына средняя дочь — Ксанка — дверь входную не заперла, и Охламон убежал приключений искать. Но Ксанка это в отместку сделала, Охламон ее ботинки погрыз. Вика всегда предупреждает — обувку прячьте, кот осенью дичает. Да и Ксанку не любит за то, что та фантики от конфет по квартире разбрасывает. А Даяна на Вику зуб точит — актриса наша всегда здоровенную кастрюлю на ближнюю конфорку ставит, готовить неудобно, — Полянская пересылала в миску славную горсть пшеницы, выпрямилась и с веселой усмешкой глянула на душегубицу. — Сценарий по марининым дровам, пиленным в коридоре, рассказать?

Огняна с ужасом глядела на предательницу, внутреннее содрогаясь от вываленных сплетен. Что за натура такая — всю эту чушь запоминать и пересказывать? Кому надо вообще? Зачем? За тщательно собранные и разнесенные сплетни в стане душегубов могли и наказать.

— Надо, Огня Елизаровна, надо, — Лешак повернулась к душегубице и глянула очень серьезно, будто мысли прочитала. — Вика с Даяной и Мариной могут хоть глотки перегрызть друг другу, а нам нельзя. Никаких конфликтов с ненашими — не то переведут в новый каземат. И при этом размазней быть нельзя, соседи здесь на голову сядут. У меня и Ясны это не первое место побывки, так вот поверь нА слово — этой коммуналки держаться надо изо всех сил. Когтями и зубами.

Решетовская вздохнула, подложила под голову рыбине досточку и чуть не рубанула от души топориком. Вспомнила, что не почистила и не выпотрошила, и сменила топорик на тесак. Не вынести ей этого, не привыкнет она к сему, никогда не привыкнет! Перехватила нож удобнее и тут важное вспомнила:

— А стол чужой? Мы ж сейчас на чужом?

— Мы сейчас на светкином — ей рыбу готовим. И на маринкином, а она все Зоре позволит, — фыркнула Ясна и щелкнула пальцем по «своей» столешнице. — Вот этот бесхозный пока, на нем всем можно. На будущее: помни — к Вике на стол ни за что не суйся, к Даяне можно, и с нашего ее не гони. А коль найдешь у нас на столе незнакомые ложки-вики, это Тефа, он вечно свою посуду нам сушить бросает. Зато мы у него масло одалживаем не спрашивая, об том договаривались.

Душегубка от назидательного тона поморщилась, но кивнула, вздохнула, поправила досточку, ухватила гигантский хвост и принялась счищать чешую. Она ничего не будет запоминать — это ж рехнуться можно! У неё вообще с запоминанием всегда было туго: карты выучивала не сразу, редкие заговоры, случалось, путала. Она просто будет следить за своим носом и только.

Чтобы отрубить голову рыбине, Решетовской пришлось повозиться. Но отделив её от туши, Огняна ощутила какое-то мрачное удовлетворение. Она не отрубила себе пальцы, только укололась жабрами, и это было очень даже неплохо. Что-то в этом усекновении успокоило её, дало пусть малый, но выход чудовищному напряжению последней недели.

Уничтожить. Сломать. Разбить. Елисей учил — бери топор, иди за дровами в лес. Тащи воду из дальнего колодца. Бей мешок с опилками. Свежуй туши. Делай, что хочешь, но держи свою ярость в узде. Всегда. Только не иди к людям. Только не иди на охоту. Что ей делать, если от людей деться некуда?!

Мимоходом пожалев, что пропал роскошный елисеев нож, утащенный не иначе как надзирателем, Огняна споро отделила мякоть, бросила в миску. Отмыла руки от крови. Установила доску. С осязаемым удовольствием взяла топор и отрубила первый кусок хребта. Примерилась, отрубила другой. Глянула на мясорубку, из которой Зоря уже доставала фарш через верх, отделяла его от непрокрутившейся шкурки и печально бросала в миску. От размеренных ударов топорика ведьмы непроизвольно едва заметно вздрагивали.

— Заморозить надо было, — поучительно прозвучало за их спинами. — Смололась бы как миленькая.

Даяна с достоинством продефилировала к своему столу, прижимая к обширной груди миску с чистой посудой. Сегодня многодетная мать была хороша: полосатое красно-белое платье, накрашенные губы, накрашенные ногти. И даже стог на голове вроде как прибраный. И глаза сияют — от вида рыбы, не иначе. Даяна брякнула миску на стол, распихала стаканы-ложки в ящики, посмотрела на рыбу с хитрым прищуром.

— А голову будете варить? — поинтересовалась она ласково.

— Забирай, — фыркнула Зоряна, вынимая из мясорубки новую порцию фарша. Ещё и с ухой она возиться была не готова.

Даяна цапнула здоровенную голову, едва не уронила, не ожидая добрых двух килограммов скользкого рыбьего веса. Зоряна быстро вытерла от фарша руки и прицельно метнула на плиту сковородку, занимая место.

— Ясь, жарка хребтов на тебе, — скомандовала она и с громким вздохом взялась за ручку мясорубки — в очередной раз перебирать.

Полянская сдула прядку со лба, оценила гору хребтов, которую очень быстро организовала Решетовская, вздохнула и потянула обреченно, с истинным трагизмом в голосе:

— А сливки есть для соуса?

— Нет, — Лешак упорно пихала пальцами фарш обратно.

— А фольга для запекания? — рыжая изящненько водила пальчиком по случайно подхваченной на соседнем столе ложке.

— Нет, — Зоря отобрала ложку и попыталась утрамбовать фарш ею, одновременно вращая ручку. Не вышло. Она вынула новую порцию и принялась выдирать из недр мясорубки несмолотые шкурки.

— А яйца для кляра? — в печальном голосе уже так ясно прыгали чертята, что Лешак скорчила подруге самую страшную рожу.

— Муки могу тебе посыпать на блюдечко. Если хорошо вести себя будешь! — сжалилась Лешак.

— Не хочу — не буду — не стану — не умею, — пропела Яська и повернулась к местной стряпухе. — Даяночка, милая, дай сковородку! — подумала, нос почесала. — А лучше — две!

Через три минуты многодетная мать с интересом глядела, как признанная кухонная неумеха Ясенька раскидывает по трем сковородам рыбу, присыпанную мукой, переворачивает, поворачивает, перекидывает, поливает маслом, посыпает специями, сгружает на тарелки. При этом умудряется показывать Даяне руками в воздухе какое-то выдуманное платье, которое точно понравится ее средней дочке, цапать со стола лук, по дальней дуге обходить Решетовскую и зачем-то мыть и вытирать тарелки. Лешак всегда поражалась — почему этот удивительный талант у Яси пропадает мгновенно, стоит лишь предложить ей пожарить мясо. Или гренки. Или суп сварить. Мало того, что получается гадость невыносимая, так и Яська вечно что-то разбивает, разламывает, режется, а потом смотрит обиженно — за что ты меня заставила этим невыносимо тяжелым делом заниматься?

На кухне становилось все жарче. Пахло жареной рыбой, будущей ухой, Даяныными лепешками, пирогом и пловом. Краем глаза Зоряна отметила, что душегубица даже расслабилась, заулыбалась. Лешак ткнула рыжую локтем в бок, кивнула на стол Семицветика. Яся немедленно поставила на него огромную миску с рыбой, вокруг — четыре тарелки с вилками, потянула с полки банку варенья прозрачно-желтого, нагребла ложек и тронула Даяну за плечо. Стряпуха отвлеклась от очередного теста, оценила стол и заулыбалась.

Зоря бросила мясорубку, вытерла руки, поддела ногтем крышку на бутылке вишневого цвета, поискала глазами стаканы или чашки.

— Перерыв, девушки-красавицы. Едим рыбу, пьем вишневую наливку. Даян, тебе наливать? Огняна, ты ж будешь?

По кухне как волна прокатилась: Даяна наливала, Зоряна посыпала, Яся умудрялась пить, есть, жарить и в тарелки перекидывать. Ели все стоя, на весу — табуреток здесь не водилось. Ели, пили, чему-то смеялись, а чему именно — Огня не вникала. Даяна сунула ей две котлеты со своей сковородки, Зоря хребтов досыпала, и душегубица откусила, отпила, снова откусила, потянулась за новой рыбой. Рыба — это вкусно, очень вкусно, об остальном она подумает потом. Например, когда приволочет в кухню тот табурет, что вечно в ванной стоит. И сядет, наконец!

— Огняна! — детоубийца Лешак, одной рукой держа бутерброд с котлетой Даяны, другой совала ей коробку, — отнеси вот это к нам в морозилку.

Решетовская посмотрела на немаленькую прозрачную шкатулку, наполненную пакетиками с фаршем, приподняла бровь.

— Внизу холодильника, — негромко пояснила Лешак. — Аккуратно только поставь, нам ещё много туда пихать.

Сытая и благостная Огняна кивнула, ухватила шкатулку и двинулась по коридору, сегодня заставленному тазиками с неразвешенной стиркой и мечтая не упасть.

Мечты не сбылись — она зацепилась за порог комнаты, едва открыла двери. Успела — метнула шкатулку с фаршем вдоль по полу, чтобы не разломать и не упасть в неё лицом. И почувствовала, что у самого пола в полете её поймали — сзади, в захват за шею. Рывком выровняли, придушивая, и паника толкнулась к горлу, мешая дышать.

Её держали сзади. Кто-то очень сильный и высокий, и она знала, точно знала, что нужно делать, чтобы освободиться, но эта рука на её шее не давала ей шевелиться. Перед глазами потемнело враз, и все, на что её хватило — уцепиться руками в железное предплечье, пережавшее ей горло. Огняна захрипела, пытаясь позвать на помощь, в ответ захват стал ещё крепче. Ужас захлестнул её с головой. Воздух почти закончился. Адреналин хлынул к ногам, и они задрожали так сильно, что Решетовская перестала чувствовать пол.

Поломанной она была душегубкой.

— Ещё раз забудешь выпить зелье — я тебя задушу, — очень тихо пообещал голос сзади, и паника волной отхлынула от горла и сердца. И как-то сразу стало хватать воздуха.

Это был Мирослав.

Мирослав, который вчера не дал ей убить. За чей взгляд она вчера цеплялась, вылезая из трясины кошмара. Который был душегубом, а, значит, где-то и когда-то был своим.

Елисей не знал, можно ли ему доверять. Огняна — доверяла. Глупое и нелогичное чувство братства, свойственное всем дружинникам, но обостренное у Огняны Решетовской — у нелюбимой дочери, не знавшей рода.

Это был Соколович, и рука на шее враз перестала быть страшной. И угроза в его голосе тоже не была больше страшной, хотя она и знала — Мирослав Игоревич не лжет, придушит. И ноги ощутили пол. И вместо маревной черноты перед глазами проступили очертания комнаты.

Соколович за спиной Огняны ослабил хватку, давая ей глотнуть воздуха.

Он понимал, что пугает её до чертей — видел же отметину от веревки под ухом, читал её документы. Презирал себя, но другого выхода не видел. Разговоры с ней Елисей уже разговаривал, и коль не впечатлилась девица — то и его речи её не убедят. Решетовская была слишком сильной, и сломить её — задача непростая даже для него. А ломать, по его мнению, нужно было. И от этого надзирателю было ещё хуже.

Душегубка в его руках сделала всё одновременно: повернула голову, опустила подбородок, нажала жилистым пальцем на болевую точку у него на запястье и рванула вниз, освобождаясь. Мир снова хватать не стал — обождал, руки привычно на пояс положил. Огняна тут же повернулась к нему лицом, краем глаза отметив, что кто-то скользнул и скрылся в глубине коридора. Честно и открыто посмотрела в светлые глаза надзорщика.

— Я вас поняла, Мирослав Игоревич, — ответила она тихо и ровно. У неё даже не сбилось дыхание, пока она выбиралась из его рук, и надзиратель это оценил. — Я обещаю.

Если Соколович и удивился, то не подал виду. Он уже и забыл, как просто и понятно было с душегубками — со своими они редко что-то таили, предпочитая честность и прямоту извечной женской хитрости. В дружине, где бок о бок сражаются мужи и девицы, иначе было нельзя. Прямота и простота в отношениях дают уверенность и покой и тем, и другим, не бередят сердца почём зря, избавляют от ненужных склок. И Решетовская, сама того не понимая, именно это ему и предложила — прямоту и честность. От такого подарка Мирослав отказаться не мог.

Он остро посмотрел на нее, но душегубка под этим пронизывающим взглядом даже не вздрогнула. Соколович кивнул и ушёл по коридору вон из квартиры.