Глава 24. Поражение

С того злополучного вечера, когда Огняну угораздило уснуть, не выпив зелья, прошло уже два полных дня, а Решетовская никак не могла собрать себя воедино. Ходила по квартире больная — не то душою, не то разумом. Не могла остановить мысль на чем-то одном, боялась вспоминать и не решалась мечтать. Бесцельно смотрела на старый тополь, считала голубей на крыше и дергалась сердцем, когда с тополя несколько раз взмывал в небо огромный орлан. Он был так невыносимо свободен, так силён и хорош, что очень хотелось с ним. Отсюда. К Елисею.

Огняна чистила лук и свежевала рыбу, подметала в кухне чешую, рассматривала Ксанкин телефон — ту самую загадочную светящуюся коробочку, училась чистить маленькой щеткой зубы, а не тело, ловила котов, освоила стиральную машину, четырежды упала и один раз вывихнула мизинец на руке — пришлось самой себе вправлять, закусив зубами ремень. Она делала тысячи дел, каждое из которых требовало огромного сосредоточения от лишённой волшбы ведьмы, но Огне всё казалось — она распадается на части. Как Снегурочка по весне — тает, оседает, и на месте луж прорастают безжалостные бестолковые цветы.

Огня ощутила себя здоровой и целой лишь на несколько мгновений, достаточных для того, чтобы вырваться из захвата Соколовича и убедить его в том, что зла она никому не желает. Она оперлась тогда на его голос, на единственное надёжное в мире чувство родства с такими же воинами, как и она, и рванулась, выбираясь из его рук. В приступе отважной честности не стала воевать и доказывать — просто пообещала. Но когда он ушел, не говоря ни слова, навалилась вдруг усталость, ещё более тяжёлая, чем была до того. И уже не отпускала.

Зорянына наливка тоже не могла собрать душегубку воедино. Но после сладкого вишнёвого питья Огняне вдруг стало все равно — вырастут на её месте бесполезные цветы или заколосится пшеница. Ей было почти хорошо, когда по горлу потекла мягкая теплая наливка. Почти тепло. Почти спокойно. Пусть растут ромашки. С колючками, как у чертополоха.

Алкоголь Решетовская ненавидела. Никогда не пила, не умела и учиться не собиралась.

До войны.

А потом стало так погано, что Елисей однажды просто увел её от всех в пустую избу на краю захваченного города и напоил медовухой. Научил избегать водки и не верить игристому вину. Показал, что она может хмельная, пояснил, зачем ей об этом знать. И сказал тогда: «Хмель — твой враг. Враг может тебя однажды уничтожить. Если он станет твоим другом, он уничтожит тебя ещё вернее. Его место — в твоих союзниках».

Решетовская наставника слушала, мотала на ус и пыталась найти в медовухе хоть что-то хорошее. К третьей кружке к своему ужасу нашла и уснула на плече у Елисея. А наутро шла в бой как ни в чем не бывало, хоть как-то освободив голову и душу о накопившейся грязи.

Хмель после того стал для неё остановкой в сложных, только самых сложных обстоятельствах, и вот сейчас душегубке до смерти нужна была эта остановка.

Пока ещё хоть что-нибудь могло её остановить.

Огняна стояла у огромного стеллажа с алкоголем в ещё более огромном супермаркете и с недоумением смотрела на водку с надписью «Медовуха».

Смотрела она долго, читала непривычно прописанные буквы, но так и не взяла. С водки начинается смерть. Медовухи-медовухи, а не медовухи-водки она так и не нашла. Вздохнула и покатила тележку к стеллажу с крупами.

О том, что и как покупают в супермаркете, ей коротко, но дельно рассказала Лешак. Под конец спросила, нужны ли деньги. Решетовская головой покачала — они её давно кормят, а она в общий котел до сей поры не складывала. Вопрос денег вообще её интересовал мало, как всякого, у кого в кармане есть туго набитый кошель. Больше всего ей было интересно, за что с ней так — отправляют саму, в огромную лавку под странным названием супермаркет, где всё не как у людей?

Вопрос этот прозвучал бы слишком жалобно, и она его не задала, но Зоряна всё равно ответила:

— Надо, Огня Елизаровна, надо.

На стеллаже с крупами душегубку ждало новое развлечение — найди знакомое. Булгур и кускус были сразу признаны Решетовской неблагонадежными. Рис тоже доверия не вызывал, но девки его едят, да и на вкус вроде ничего. Пшеницы не было, пшена тоже, толокно… Консультант, к которому велела обращаться Зоряна, если она не сможет что-то найти, слово «толокно» расслышал и понял с третьего раза, а после сделал огромные как у водяного глаза.

Зато обнаружились и гречка, и овес — правда, в виде хлопьев. Что это такое, Огняна не слишком понимала, но взяла две пачки. Найденной на самой нижней полке ячневой крупе Огняна радовалась как родной.

Лапша нашлась без проблем, да такая разная и красивая, что пришлось брать три пачки — ведьма никак не могла определиться, какая необычнее. Поплутав ещё по залу, едва не сбив зловредный стеллаж с алкоголем, она въехала в угол, завешенный разноцветными игрушками, и встала как вкопанная. На нее смотрели густо завешенные неестественной паутиной чудовищные личины, островерхие шляпы, ненастоящие пауки с шестью ногами вместо восьми, тряпичные тыквы с нарисованными на них глазами и зубастыми ртами, и гора всякой оранжево-черной мелочи неясного назначения.

Огняна очень мало знала о религиях ненашей, но точно помнила, что в красных углах домов вешали иконы и клали травы. Правда, она не была уверена, что это не было чем-то из истории ненашинского мира и до сих пор существовало. А верований у ненашей много. Может, и это одно из таких? Лавочное верование. Вон, бумажки с ценами висят же, значит, к лавке это имеет самое прямое отношение. Ну не продают ведь такое божедурье, право слово.

Чтобы не оскорбить ненароком чужого бога, Огняна уходила, пятясь. Врезалась в ненаша, услышала злое: «Куда прешь, дура!» Свернула в ближайший проход подальше от тыкв и паутины. Водку, которая медовуха, она, конечно, не возьмёт, но наливку у Лешак сегодня, пожалуй, выпьет.

Из магазина душегубка шла, опустив голову и не глядя по сторонам. Довольно увесистый пакет Огняна несла без проблем, а вот повисшие на душе камни тащить оказалось куда сложнее.

Поиски нужных товаров заняли у неё немало времени, и на город успели опуститься сумерки. Похолодало, и резкие неприятные порывы ветра дёргали её неровно отросшие волосы и бросали в лицо капли недавнего дождя с веток. Под ногами хлюпали лужи, но её сафьяновым сапожкам они были нипочём. Грязные брызги оседали на камуфляжных штанах, иногда добивали до кожаной куртки, а Решетовской было совсем всё равно. Постирает. Отмоет. Высушит. Не важно. В жизни вообще почти все не важно, когда тебе плохо. И чем хуже, тем меньше остаётся вещей, о которых ещё есть силы беспокоиться.

— Ты смари, я думал они все передохли… — раздался впереди нахальный голос, и хозяин голоса перегородил Огняне дорогу. — А тут такая скинхэдочка завалялась. По какому году тоскуешь, кукушка?

Сзади справа согласно заржали. Решетовская остановилась, выровнялась. Обернулась, пересчитывая противников. Что-то радостно екнуло в груди, и владевшее два дня безучастие исчезло перед восхитительной возможностью дать по шеям каким-то босякам. Четверо коротко стриженных парней в спортивных костюмах и кепках подходили к ней с разных сторон. Шли они вразвалочку, пряча руки в карманах и мерзостно нахально улыбаясь.

Огняна уже видела их сегодня, когда шла в лавку. Они посвистели ей вслед, покричали какие-то гадости, но душегубка решила не реагировать. Ей было велено не ввязываться в передряги, а похожие на бесов ненаши сами по себе уже были этими самыми передрягами.

Не повезло — неприятности полезли к ней сами. Ну и ладно. Ей как раз этого не хватало.

Решетовская очень медленно опустила на тротуар пакет и отодвинула ногой, чтобы не помешал. Оценила траекторию каждого из босяков. Сделала несколько шагов вперёд, чтобы оказаться подальше от небольшой, но глубокой лужи, в которую можно угодить ногой. Без утробного огня нужно быть осторожной как раненой. Да разве ей впервые-то?

— Чё, малая, страшненько? — зыгыгыкал сзади ещё один бес.

Страшно, ага. Как раз после того, как она ненашам стрелы в сердце пускала, головы рубила и спящим горло перерезала.

Огняна молчала и ждала. Ждала, пока они станут так, чтобы ей легче было с ними справиться. Чего греха таить, предвкушала.

На плечо душегубки опустилась воняющая рыбой рука, но она всё ещё не шевелилась. В груди разворачивался знакомый сладкий трепет.

— Да она ща струю от страха пустит, — ответил под общий хохот третий. — Ты не боись, мы пацаны конкретные, того… Ласковые… Тебе понравится, отвечаю!

Босяки всё ещё стояли неудобно, и Огняна повернулась к тому, что был слева, и сделала к нему несколько уверенных шагов, вынуждая того невольно отступить от такого напора.

— Слышь, к Костяну сама пошла, это, сознательная, прикинь!

— Эй, ты так не газуй, малая, тут свои порядки, кто первый!

Решетовская остановилась перед кривой рожей хохочущего Костяна. Вот теперь ей было гораздо удобнее. «Только не убить», — приказала себе она, сбивая его с ног подсечкой, так, чтобы он повалил за собой ещё как минимум одного.

Она покачнулась, но удержала равновесие, перепрыгнув с одной ноги на другую, и это стоило ей захвата сзади. Огню подняли над землёй, вероятно, чтобы ухватить вдвоём. Сильно мотнув головой назад, Решетовская разбила своему противнику нос. Тот с воем выронил её на асфальт, а Огняна всё-таки не смогла приземлиться на ноги и покатилась по земле. Ухватила занесенную для удара по ней ногу и вывернула. Босяк заорал, другие заматертлись. Решетовская получила от кого-то по почкам, но успела перекатиться и подняться на ноги до того, как её положение на земле стало безвыходным. По-хорошему явно не получалось, а раззадоренные её противники даже не думали останавливаться. Их было, в конце концов, четверо против худющей девчонки, а догадаться, что била она пока вполсилы, и без того урезанной, они не могли. Заклиная себя: «Не убей!», Решетовская нанесла первый опасный удар — в голову. Бес покачнулся, а она в момент оказалась за его спиной, надеясь толкнуть идиота на товарищей. Но расчёт её оказался неверен. Ноги запутались сами собой, толчок получился слабым. Потерявший сознание упал просто у ног душегубки, а у её противников появилось время подумать.

И вынуть ножи.

Зато минус один бес. И плюс три клинка. Огня оскалилась кривой улыбкой, кровь закипела не на шутку. Вот она, жизнь! Но ведь бессовестный вы человек, Мирослав Игоревич, сейчас бы она уже одному в руку нож метнула, и было бы минус два.

— А ну разойдись! — зычно проорала высокая фигура, бросаясь между Огней и Костяном, который успел переступить своего товарища и приближался к Решетовской.

Он ударил скорее от неожиданности, чем по умыслу. Душегубка в последнюю секунду рванула своего спасителя в сторону, но нож все равно глубоко вспорол ему бок. Теплая кровь потекла на пальцы Костяну, и он с ужасом выдернул нож обратно.

— Ты чё сделал, дебил?.. Ты чё сделал?!

— Валим отсюда! Валим!!!

Гопники подобрали своего павшего товарища и довольно быстро убрались прочь, оставив Решетовскую у залитого кровью человека, брошенного на асфальте.

Она узнала его даже в сумерках — наркоман Женя, ежедневно зовущий маму и убеждающий, что Танечка хорошая. За последние дни Огняна видела его из окна раз пять, его душещипательную биографию слышала трижды, а вот самого Женю — бесчисленное количество раз. Упрашивал он непреклонную маму очень жалобно и весьма убедительно. Огня даже ходила во двор поглядеть на него, потому что вживую не видела ни одного наркомана, а о наркотиках знала только со слов Корнея Велесовича. Даже её родители не опустились до того, чтобы варить в горшках мак. И уж точно ни один уважающий себя дружинник не пил перед боем отвар мухомора, дающий, по слухам, невиданную ярость и лишающий страха. Это ненашам нужна была ярость, чтобы победить. Нашей учили думать. Брать страх в союзники. Быть одинаково неуязвим и когда готов к бою, и когда тебя застали врасплох.

Но наркоман — это было страсть как интересно, потому Решетовская ходила поглазеть на него вчера, будто на медведя на ярмарке.

А сегодня этот ярмарочный медведь бросился за неё на нож. Зря совершенно бросился, не нужна ей была помощь. Да что теперь. Поздно.

Кровь из раны била алая, и жгут наложить было негде. Женя терял сознание и не собирался держаться за жизнь ни одним пальцем.

— Лекаря! Кто-нибудь, позовите лекаря!

Огняна оглянулась вокруг, и только сейчас поняла, что улица вовсе не была пустынной всё это время. Все просто обходили драку дворами. А когда закончилась драка, они обходили дворами чужую смерть.

— Жива-матушка, свет Рода всевышнего, приди, — горячо прошептала Огняна, зажимая рану. — Жива-матушка, свет Рода всевышнего, заклинаю, приди! Жива…

Когда-то точно так же в её руках умирал Елисей. Она тоже звала Живу, но тогда Жива приходила. Тепло разливалось от их с Володей ладоней и лечило наставника. Слабо, не много, не давая никакой надежды, но Жива никогда прежде не предавала Огняну. Приходила, исцеляла. Держала умирающих на самом краю, пока подоспеет помощь. Тогда Решетовская поклялась себе — когда всё закончится, она научится исцелять Живой так же хорошо, как Ратмир.

Но ничего никак не заканчивалось, кроме отмеренного Жене времени. Огняна всё звала Живу, потому что ни на кого больше не было надежды. Никто не позовет лекаря. Никто не придет на помощь. Ничего, кроме волшбы, сейчас не поможет.

— Жива-матушка! — требовала ещё без остановки Решетовская, когда Пряха перерезала нить.

Женя очень долго выдохнул и замер. Кровь больше не била фонтаном. Люди обходили их дворами. Где-то очень далеко играла музыка.

Всё.

Огняна окровавленными руками закрыла мёртвому глаза. Встала. Оглянулась. Наклонилась и оттащила тело с дорожки. С этих станется наступить. Поняла, что не уверена, можно ли его сейчас похоронить вот здесь, под кленом. Кажется, ненаши так не делают, нужно просто оставить. Ах да, не трогать. Ну да поздно.

Залитые кровью руки она вымыла в ближайшей луже. Собрала выпавшие из пнутого пакета пачки крупы. Выровнялась, подняла голову. Повела острым подбородком. И совершенно спокойно дошла до дома.

Только молча выставив из ванной всех котов и детей, заперев двери и не слушая возмущения соседей, она вдруг согнулась, обхватив себя руками, и осела на холодный мокрый пол. Как недолго ты радовалась драке, душегубка Решетовская. Как быстро всегда оказываются на линии огня случайные люди.

В дверь постучали, помолчали и ушли. А Огняна, стоя на коленях перед ванной, отмывала ногти от крови. Защипало ладонь — она неслабо содрала кожу об асфальт. На спине, там, куда пришелся удар, вспухал синяк. Ныл затылок. Душегубка терла до скрипа руки и лицо, смывая с них само воспоминание о произошедшем. Сняла с себя всю одежду, вывела каждое красное пятнышко. Сунула голову под холодный кран. Зажмурилась, сцепив зубы.

Будь у неё волшба, у наркомана Жени был бы шанс. Да, небольшой. Но он был бы!

Нет, Огняну не впечатлила эта смерть. Она видела хуже. Драматичнее, трагичнее. Она видела, как хоронят детские безголовые тела, завёрнутые в грязные простыни. Как смотрят в небо красивые глаза Ратмира. Как выдыхает в последний раз Лада. Это всё было больнее и страшнее, но ведьма была тогда уверена — она сделала всё, что могла. Таково решение Пряхи, и некому с ней спорить.

Но сегодня она остро ощутила свою беспомощность, своё поражение. Если бы её просто оставили в покое, лишив волшбы, было бы проще. Она жила бы тихой опальной жизнью, ждала Елисея и не думала о своей ущербности. Но Пряха будто в насмешку выдавала ей каждый день новое сражение. То с другими, то с собой.

Решетовская поднялась с пола, натянула мокрую одежду, с которой текли потоки грязной воды, зато не было ни одной капли крови. Она оставила на полу грязнющие следы и отстранено подумала, что её за них, возможно, четвертуют, и та истина, что из-за неё убили только что человека, едва ли впечатлит этих странных ненашей.

Решетовская добрела до своей кровати, бросила на пол мокрую одежду, тяжело упала на выстиранные вчера простыни.

— Р-р-реш-ш-шетов-фская! — крикнул сидящий на подоконнике Воробей. — Пер-р-региб!!!

— Иди к лешему, — тихо попросила Огняна, которой мешал непроглатываемый ком в горле.

— Яс-с-ш-енька…

— И Ясенька ваша может идти туда же.

— Обор-р-рзела! — обиделся попугай. — Я тебя люблю!

Огняна подняла с кровати тонкую изможденную руку и выставила указательный палец.

— Заткнись, не то придушу.

Рука упала на кровать, попугай присвистнул и принялся напевать Марсельезу.

— Что с ней делать? — Зоря на странно-пустой кухне ожесточенно хрустела печеньем. — Бродит призраком, только что о стены не бьется. Не ест, не пьет, не дерется, не грубит! Не спорит даже! Жуть кромешная!

Лешак запнулась, вовремя удержав слова, которые так и рвались с языка. При мысли, что Решетовская чересчур уж похожа на Полянскую, такую, которой Яся была последний год, Зоряна одновременно и радовалась, и недоумевала. С одной стороны — тихая, смирная душегубка, что тебе ещё нужно, Зоряна Ростиславовна? Особенно после того, как Воробей рассказал, что она ножиком размахивала. Это ж счастье какое — может, и дальше будет сидеть мирно. С другой — вот такие тихонькие и смирненькие старшую ведьму всегда пугали до трясучки. Не поймешь, что на уме — то ли думает чаю попить, то ли пойти и повесится. Или других перевешать — сможет же! Лешак раздраженно щелкнула пальцами по столу и поставила кастрюлю поменьше на ту, которая побольше.

Ясна, какая-то очень спокойная, сосредоточенная и по-новому причесанная, пристроила на кастрюлю поменьше ковшик, еще поменьше. И отступила — пирамидкой полюбоваться. Эти два дня она убегала рано, приходила поздно, что-то себе под нос бормотала, на Решетовскую не смотрела. Зоря сунулась, было, с вопросами, но у Яси где спросишь — там и поймешь, что зря спросил. Рыжая только подмигнула, сказала, что проблем никаких у нее с Огней нет и не будет, а Соколович сам себе злобный ежик болотный.

— Ширму ей предложи, — неожиданно выдала Полянская, на ковшик досточку прилаживая. — Чтоб от нас закрываться.

— Да ты в уме, матушка? — рявкнула, вытаращив глаза Лешак. И тут же зашептала, по привычке на дверь оглядываясь. — Хочешь убийце укромный угол оборудовать? И ножички-веревочки ей, родненькой, туда принести?

Яся потерла ещё синевато-желтую шею двумя ладонями и зачем-то ткнулась лбом в досточку. Кастрюльная пирамида полетела на пол со звоном и грохотом. На плите зашипела, перекипая, чья-то сковорода, Зоряна огонь уменьшила. Крышку сняла и с ней же застыла от следующих Яськиных слов.

— Зоря, мы, считай, покойницы уже. Если она всерьез решит нас придушить-зарезать-забить насмерть, то кто ее остановит? Ширмочка эта? Или банка с огурцами? — рыжая смешком подавилась, а Лешак отвела глаза.

Она Ясе про нож и морок не рассказала. Боялась напугать.

Полянская достала из кармана два газовых баллончика, поставила на стол. Почесала нос, один Зоре толкнула, второй вернула в карман. И присела собирать кастрюли. Не поднимая голову, буркнула с пола:

— Зато у девки вроде своей угол появится. Ты ж глянь на ее лоб, там аршинными буквами выбито: «Отстаньте все от меня, постылые!»

— Глупости говоришь, Ясна Владимировна, — качнула головой Зоря, — откуда мне знать, что она там за ширмочкой своей делает?

— Ладно, — покладисто кивнула Яся, — может, и глупости. Тогда вместо наливки ты ей горячего шоколаду предложи, что ли. Ее ж знобит постоянно, а радости, если присмотреться, от твоего сладкого варева, ни на крупицу не пребывает.

Старшая ведьма открыла рот, заявить, что Яська — идеалистка. Какой этой шрамированной шоколад? У себя в стане, небось, клюкву жевала и радовалась. Закрыла. Подумала. Посмотрела на крышку в своей руке. Неуверенно протянула:

— Думаешь, душегубы такую экзотику уважают?

— Душегубы — нет, — отрезала Полянская, распихивая кастрюли по ящикам, — этим чугунным лбам лишь бы все привычное: ананасы им кислые, инжир — с зернышками, розмарин только для мяса, неси смородину! Но вдруг нам с тобой редкий экземпляр достался? Вдруг попробует, и ей понравится?

— Чего ты о ней так заботишься, радость моя? — нахмурилась Зоряна, вглядываясь Ясе в лицо.

Рыжая замерла в недоумении. Похлопала глазами, замотала головой, расхохоталась.

— Да бес его знает. Дура потому что, — Яся обняла себя руками за плечи, снова засмеялась. И тут же, не меняя тона продолжила:

— Зорь, говорят штука такая есть, электрошокер называется. Куплю, пожалуй.

Зоряна поперхнулась и чужую крышку выронила. Вот она, Ясенька, милая-добрая-девочка. Кстати, мысль не так и плоха, если вдуматься. Но чтоб Яська такое предложила? Полянская, правильно истолковав взгляд подруги, насупилась:

— Я, Зоряна Ростиславовна, любить и беречь эту душегубицу не обещалась. Ты мне дороже во сто крат, чем малолетка рогатая. Вот пойдет она на тебя с топориком, что делать буду? По-хорошему ее уговаривать?

В кухню влетела Ксанка с Охламоном на шее. Черно-белый кот покорно изображал воротник и даже не мяукал. За Ксанкой на велосипеде прогрохотала Аминат. Яся с Зорей отдали девчонкам остатки печенья и понуро побрели в комнату.

Оконная рама билась на ветру, Решетовская в мокром белье лежала на кровати, бездумно глядя в потолок, Воробей буркотел что-то малоприятное. Полянская захлопнула окно, прыгнула на свою койку. Попыталась отгородиться от душегубицы книжкой. Новый принцип добрососедства: Огняна не попросит — Ясна не подойдет.

Лешак начала, было, что-то объяснить о болезнях для волшебных, но запнулась, махнула рукой. Устало швырнула на мокрую Решетовскую сухую пижаму со свитером — свою, новую. И тоже в кровать забралась. И тоже с книжкой.

Огняна пижаму на тумбу переложила, под одеяло забралась и глазами в стену уткнулась. Глаза её были широко распахнуты, будто на ободранных тех обоях была написанам вся правда жизни.

За окном шумели деревья, за дверью — Семицветик, в комнате было душно от тишины и Ясна Полянская, стянув под одеялом джинсы, решила, что не станет ждать очередь в ванну. Так поспит. Завтра на работу не с утра, можно будет втиснуться. Зевнув, прислушалась к спорам в коридоре, отметила, что каждый раз, когда Теф к Светке возвращается, они ругаться начинают аккурат на третьей неделе. А сейчас будто на второй. Снова зевнула, потянулась, как вдруг Зоряна застонала, выгнулась, забилась.

Тут же вскинулся, громко заклекотал на шкафу Воробей, и Ясна кувырком слетела с кровати. Приложилась лбом о табурет, помянула черта. Отшвырнула стул ногой, прыгнула к Зоре на постель, перехватывая подругу за локти и прижимая спиной к груди. Ловко впихнула ведьме в кривящийся рот резиновый бублик, из тех, что они под подушками хранили. Голыми ногами припечатала Зорины к постели, пятками в матрас уперлась. Спиной на стенку навалилась для опоры. Зоря хрипела, стонала, металась, словно бежала куда-то, ногтями рвала кожу у себя на ладонях. Ясю с ней вместе качало как сосну под ветром. Койка дико скрипела, чуть не подпрыгивала. Решетовская вскинулась, застыла, глядя то ли с недоумением, то ли с испугом. На спинку кровати спланировал Воробей, распахнул крылья, замахал ветром на старшую ведьму. Зоря снова дернулась, головой ударила Полянскую в челюсть, Яся взвыла от боли. Рванула руки из слабых Яськиных пальцев, к шее потянулась. Своей. Рыжая зашипела, изловчилась, пнула подругу пяткой по колену, ее ладони перехватила, рыкнула:

— Не смей!

И тут Зоряна заплакала. Громко, горько, жалобно. И биться стала пусть и чуть, но меньше. Яся выдохнула. Вдохнула. Снова выдохнула. Заговорила громко, четко, спокойно, прижимая к себе еще крепче:

— Солеобразующие оксиды подразделяются на основные, а также на оксиды металлов натрия, марганца и на кислотные — углерода и серебра. А еще есть амфотерные оксиды цинка и бериллия. Необходимо помнить о степени окисления металлических оксидов. Чтобы различать…

В дверь громко зацарапали, забили. Краем глаза Яся увидела, как Огняна, встревоженно оглядываясь на Лешак, открыла дверь, как у нее по ногам пронесся синий Яшка, чуть ли не с воем прыгнул на кровать, распластался у Зори животе. Вцепился когтями той в брюки с футболкой, заурчал, замотал хвостом.

Рыжая все говорила и говорила наизусть, стараясь, чтоб голос звучал по-разному: то спокойно, то горячо, то вроде бы с насмешкой. Отыскала взглядом на простыне знакомую дырку в форме звездочки. Подумала почему-то, что у Зорьки три простыни. И на каждой своя черта отличительная. На этой — дырка. На другой — темное пятно. На третьей — божьи коровки. Тех коровок Яся ненавидела, перед глазами мельтишили, отвлекали ужасно. А вот дырка куда лучше. Одна, большая, края рваные, нитки торчат. Красота! И можно не думать о том, что с ними происходит.

Зоря утихала. Медленно, очень медленно, ее перестало колотить, потом выгибаться прекратила, еще какое-то время — и ладони ее замерли, пальцы уже не извивались пиявками и крючками не загибались. Воробей на матрас прыгнул, по колену хозяйке клювом саданул. Услышал в ответ: «Ой!», подмигнул рыжей.

Та на миг глаза закрыла, богов поблагодарила, и подругу обняла уже ласково. Укачивать начала, песенку запела.

Еще через какое-то время Зоря зашевелилась. И чуть ли не сразу зафыркала.

— Ясь, — голос сиплый, но вроде как смешок в нем прорывался, — умница ты моя, не те оксиды назвала.

— Я тебе в прошлый раз все по правилам твердила, — рыжая рук не разжала, так еще и целовать подругу в волосы начала, — а ты себе не только пальцы ломала, так еще и глаза ногтями раздирала. Теперь все Маринкины учебники выучу неправильно, слушай, где ошибусь. Только, солнце мое, — совсем умоляюще зашептала Яська, — ты, главное, внимательно слушай. Всякий раз как спать идешь, напоминай себе: во сне Яську буду слушать. Я не тихо говорила, Зоренька? Я громче могу, я кричать буду. Ты только слушай, солнце мое, ты только слушай.

Лешак отстранилась, качаясь, села на койке. Притянула на грудь одеяло, промокнула уголком виски. Ткнулась глазами в Решетовскую, потом в Воробья.Душегубица стояла, не шелохнувшись, настороженная и растерянная одновременно, а попугай только головой мотнул.

— Воробей, окно открой, — просипела Зоряна, — душно. Решетовская, чего застыла? Каждый по-своему кино это волшебное смотрит. Ты вот с ножиком гуляешь, я пальцы себе выламываю, Яся молчит и прячется.

— Ножик — это хорошо, — задумчиво сказала Яся, рассматривая Огняну так, словно впервые видела. — Ножик — это прекрасно. Я на кухню схожу, вы тут не передеретесь?

— Иди, — согласилась Зоря все еще шепотом. — Уверена, Огняна Елизаровна меня не обидит.

Решетовская фыркнула и на кровать присела. Но на Лешак все равно смотрела — вдруг теперь ей держать бесноватую? Она, наверное, так же паршиво выглядела. И страшнее. И нож был. И враги вокруг.

Ясна Воробью знак сделала, и, как была — в футболке с голыми ногами, в коридор пошла. Зоря носом потянула, удивилась — словно кофе пахнет. После таких снов она всегда запахи так остро чувствовала. Соседи, наверное, варят. Те, которые снизу. И тоже окно не закрывают. Села ровнее и поморщилась — койка снова заскрипела. Вот же гадость какая, спать противно! Нагнулась, подцепила резиновый бублик, который на пол упал, под подушку эту детскую игрушку затолкала. Таких по карманам, сумкам и подушкам у них было немеряно напихано, вдруг что? Они с Ясей в этих приступах раньше зубами себе губы раздирали — больно потом, лечить долго. А так — все в порядке, зубы заняты, резину грызут.

Зоря долго, очень долго придумывала, как из морока выходить. Да так, чтоб не очень долго, чтоб себя постараться не изуродовать, соседей не перебудить, Ясю особо не задеть. Первым делом, еще до Полянской, привязывать себя велела. Допривязывал помощник бестолковый — Зоряна так из тех веревок рвалась, что чуть без рук не осталась. Потом думала — пить если много, ничего не видишь, ничего не вспомнишь. Оказалась права, на водке целых полгода смогла прожить без кошмаров. Но столько пить? Увольте! Как к Ясе перевели, эксперименты пришлось переносить на работу, там у нее чудесный подвал имелся, где Лешак лекарства мешала с волшебными травами и зельями. Пробовала то на себе, то на помощнике, как повезет. А то Яська такие эксперименты не приветствовала. Узнает — голову снимет.

Этот, последний способ, с резиновыми бубликами и рассказами Ясиными, пока хорош и действует. Во всяком случае — губы целые, пальцы целые. Говорить только нужно по-разному, не на одной ноте. И человек дорогой это должен быть. Тот, за чьим голосом пойдешь не споря, только слушая. И говорить то, что очень важно. Или сердцу или уму.

Лешак встала, на дрожащих ногах до стола дошла, в стакан воды плеснула. Лучше бы чаю, но чтоб чайник включить, спиной к Решетовской поворачиваться придется, а мало ли? После рассказа Воробья доверия к душегубке ещё поубавилось. Зоря покрутила стакан, размазала каплю по шахматным клеткам. Но тут же рядом новая упала. И еще одна. После пятой поняла — это не вода. Слезы. Она всегда легко плакала.

Сколько им с Ясей осталось?

Зоряна все отчеты лекарские, все записки из лечебниц ненашинских, которые для нее украли, наизусть выучила. Сопоставила, проанализировала, посчитала. Два, в редком случае — три года для таких, как они — потолок. Дольше трех лет среди ненашей с этими видениями никто ещё не выживал. Или с ума сходили, или из окошка прыгали, или умирали в приступе. Бывали и те, которые с ножами, топорами бросались на соседей. И дрались до последнего, пока полиция не приезжала.

Ясе она об этом не говорила. Никому не говорила.

Зоря размазала новую слезу по столу — у нее как раз второй год на исходе. У Яси только пошел. Но Яська слабая, она куда хуже эти видения переносит. Может сломаться раньше. Соколович этот статистику, поди, не собирал. А то не бродил бы так спокойно. С другого боку — а что нервничать?

— Что тебе показывали? — неожиданно равнодушно прозвучало с огняныной койки.

Зоряна резко повернулась, расплескала воду. Тонкая фигура замерла под одеялом, голова Решетовской была повернута к окну. В свете лампы глаза, обведенные тенями, казались дырами. Черными и страшными. В такие прыгать хорошо, чтоб шею свернуть. Что-то ещё с ней случилось сегодня.

Лешак перекинула на свою кровать еще одно одеяло, уложила вокруг подушки, чтоб сидеть было удобнее. И только потом ответила, так же равнодушно:

— Показывали, как я мужа убиваю.

Хлопнула дверь, вернулась Полянская с куском шоколада в руках. Разломала на три части. От своей сразу откусила, ту, которая побольше, Зоре протянула. Третью положила на тумбочку рядом с кроватью Огняны.