Глава 28. Прятки

Утром следующего дня Соколович шагнул из шкафа, привычно отыскивая глазами своих ведьм. Каземат был пуст. Чисто, свежо, на столе цветы — жёлтые, которые горькие. На казенном столе в углу — жидкий завтрак в кривых мисках.

На койке у Лешак торчали уголками многочисленные подушки и громоздились учебники с тетрадками. Мирослав хмыкнул. Подкинул на покрывало детоубийце пару грамот о ядах — старые, в архиве казарменном отрыл как-то по случаю, без номера и шифров были. Забрал себе, вдруг пригодятся. Пригодились — пусть себе Зоряна Ростиславовна изучает.

Кровать Решетовской была заправлена ровно, одеяло без морщинки, на тумбе рядом — ни пылинки.

На Ясиной койке — бардак: покрывало перекручено, одеяло сбито, подушки раскиданы, на темном меху того самого покрывала развалился черно-белый Охламон. Лежал, зевал, шевелил хвостом, на Мирослава не среагировал. На кота задумчиво поглядывал из скелета Воробей, привычно почесывая когтями голову. Этот хотя бы на надзорщика глянул. Неодобрительно. Скривился, прищурился, привычно проскрипел:

— Ид-ди себе, служ-ж-жив-вый!

Подумал и добавил:

— Под-да-а-а-альше и по-опшибч-ше!

Соколович пожал плечами, птице не ответил. Подождать, что ли, здесь Решетовскую? Да сколько ждать придется? Ладно, сам разберется. Пора бы выяснить, где она гуляет который день. На работу устроилась? Так Лешак сказала бы, без разрешения надзорщика нельзя на работу выходить, он всегда должен знать, где подопечных искать. Хотя, быть может, и не гуляет Решетовская. Сапог душегубки в комнате нет, но мало ли. На кухне, например. Или кота по этажам ловит. Странные эти ненаши, заведут животину, а потом в квартирах своих до скончания века держат, выйти даже не дают. И чего, спрашивается, заводили? Сами-то по улицам ходят, а тварей не пускают.

Мирослав толкнул дверь, смазанную Лешак и оттого совершенно бесшумную, вышел в коридор. И замер, уставившись на Полянскую. Яся сидела посреди коридора на скамейке, по-восточному скрестив босые ноги, и чуть покачивалась. Одна щека её была измазана кривыми зелеными полосками, другая — красными. В косах — перья. В руках — швабра. Рваные джинсы, желтые губы, синие ногти. На глаза намотан черный пояс.

— Мо-о-ожно? — тянула ведьма жалостливым голосом, перебирая быстрыми пальцами по ручке швабры.

— Нет! — сурово отвечал Данил, утрамбовывая себя в щель между шкафом и стенкой.

Получалось у него плохо. Мирослав прислонился спиной к двери, сделав мальчишке знак молчать. Мальчонка кивнул и продолжил свое непростое дело. Он обожал играть в прятки, хотя каждый раз откровенно мучился в поисках относительно пристойного схрона. Как ни странно, в коммунальном коридоре это было сложно — все углы и ниши уже были под завязку забиты барахлом непонятного происхождения и переломанной мебелью. Убери хлам, глядишь, в этом коридоре пиры устраивать можно будет.

— Сиди тихо и жмурься! — велел малец Ясе, бросив шкаф, и теперь пытаясь запихнуться в трехногую обкусанную тумбу. Тумба оказанной ей чести не оценила, чуть не рухнула на пол — Мирослав едва успел подхватить. И тумбочку, и даяныного сына. Ясна дернулась на треск, схватилась за повязку:

— Да в порядке я, в порядке, — буркнул малой, выпутываясь из душегубовской хватки. — Сиди там, Уа-та-Уа.

— Что за мужики вокруг? — пожаловалась Яська швабре. — Только б им командовать.

Данил посмотрел на душегуба и вопросительно кивнул на вешалку с куртками, дескать — а там? Мир развел руками — где там укроешься-то? Мальчишка покрутил головой и скорчил жуткую рожицу — действительно, негде было спрятаться. В ванной что-то напевала Семицветик. В кухне звякали посудой и бормотали на непонятном языке, быстро и сердито, Даяна с Гурамом. Кладовка заперта — Вика ее всегда запирает. К себе в комнату нельзя — не спортивно.

— Да-а-ань? — снова затянула Яся, явно издеваясь. — А сейчас можно?

— Нет!

— А сейчас?

— Нет!

— А сейчас???

Данил возмущенно зарычал, но запнулся. Хитро прищурился, явно что-то вспоминая:

— Ясенька, а ты мне спой что-нибудь!

Мирослав шевельнул бровью. Мальчишка ему нравился. Башковитый, сообразительный, бойко говорит, быстро бегает. И наблюдательный. Например, явно в курсе, что рыжая петь стесняется. Как только запомнил, мелочь чумазая! Обычно дети ничего, кроме самих себя не видят и ни о чем не думают. А поди ж ты. Хотя, может, просто угадал.

— Что спеть? — испугалась Яська, передвинув колени как-то по-другому. Мир внимательно смотрел на цепочку с подвесками у нее на щиколотке. Подвески тонкие какие-то — не то деревья, не то корабли. Интересно, эти звенят? Те, которые она раньше дома надевала, звенели. Она шла, а они звенели.

— Про березу, — дитя, пыхтя, подтащило забытую стремянку к вешалке, зачем-то накрыло верхнюю ступеньку чьей-то курткой. — Что стоишь, качаясь…

— Это про рябину, Данечка, — позлорадствовала ведьма, почесав нос и оставив на ладонях зеленую краску. Впрочем, из-за повязки она о том не знала.

— Тогда про сосну, — не сдался Данил. Он потянул Мира за руку, принуждая того опуститься на корточки, устроил напротив рыжей и задребежжал по-старушечьи:

— Под косенькой сосной с немилою солдатик прощается.

Ведьма расхохоталась. Мирослав смотрел на неё, не шевелясь, и дал себя устроить так, как нужно было Данилу.

— Что-то песни у тебя все древние как Кощей. На выходных у бабушки пироги лопал?

— У тетки на пианино бренчал, — тоскливо протянул паренек и покрутился на месте, придумывая себе убежище, — она считает, что у меня талант, и меня надо учить. Э-э-х…

— А ты не хочешь? — уточнила Яся, расправляя затекшие плечи. Опереться ей было не на что, кроме швабры, спина устала, ноги начали затекать.

— Я б на гуслях лучше сыграл, — брякнул талант, заныривая за Мирослава. — Я в кино видел.

Ясна снова расхохоталась, так, что закашлялась. Мир не шевелился.

— Зачем тебе гусли, дитя прогресса?

— В метро больше денег дадут! — мальчишка вышел из-за мирославовской спины, видимо, посчитав ее ненадежным укрытием. — У всех же гитары, у меня — гусли!

— Ага, еще лапти натяни и веревочкой подпоясайся, — беззлобно посоветовала ведьма, сдувая прядку со лба.

Мирослав, сидя на корточках, смотрел на цветную картинку тигра под Ясиной шеей. Такая же был у Данила на щеке, значит, смывается. У малого кожа смуглая, у Яськи — белая. Он всегда удивлялся — не загорает она, что ли? Прижми пальцами сильнее — эта белизна красными пятнами пойдет. Интересно, чем она сейчас пахнет? Раньше, кажется, сосна была, ещё в тот первый год ее учебы. А на второй? Когда они уже жили, считай, вместе, и почти каждую ночь спали, он у нее подушку забирал, а она одеяло на себя перетягивала? Год же жили, а он ничего и не помнит толком. Все смешалось — и пироги, и черти, и шершавые ладони, и слезы со смехом, и головная боль, и как она губу прикусывала.

Душегуб чуть было не протянул руку, чтоб рвануть Ясю на себя — дотянуться до плеча, проверить, есть ли у правой ключицы родинка. А то мало ли, может он, беспамятный, и это забыл? Сунул обе ладони в задние карманы джинсов, на носках покачался, снова на тигра уставился.

Ведьма вдруг поежилась, запахнула рубашку на груди. Эту рубашку (кстати, новую совсем, теплую байковую) ей самый старший даянын сын одолжил — рыжая в магазин бежать собиралась в одной майке. Он попросил хлеба им заодно купить, и рубашку накинул — чтоб не замерзла. А потом посмотрел и сказал — оставляй, если хочешь. Мне маловата, а тебе идет. Мир тогда в тоже в коридоре стоял, уходить собирался. Подумал — и правильно, так ей теплее будет. А сейчас смотрел на эту рубашку и не понимал — какого лешего его Ясю чужие мужики одевают?

Соколович дернулся встать, но детский кулак нехило так ударил его по плечу. Малец сурово указал пальцем на пол — не рыпайся! Потом ткнул в себя, в Ясю и зачем-то Мирославу в глаза. Душегуб моргнул. Чего это лохматище хочет? Ненашинских детей ведьмаку в жизнь не понять.

— Дань, ну прячься уже, мне на работу собираться надо! — слегка нервно попросила Яся. — Я же слышу, как ты тут дышишь!

— Ищи! — крикнул коварный мальчишка, легко нырнув ведьме за спину.

Рыжая стянула повязку, увидела прямо перед собой Мирослава, дрогнула, подалась вперед, со шваброй вместе. Мир дернулся назад — у нее ж за спиной ребенок, нельзя же при ребенке, наверное… Ясна моргнула, села прямее и зачем-то швабру в руках оставила.

— Почему желтые? — тихо спросил Мир, не отрывая взгляда от крохотных трещинок на ее нижней губе, покрытой жёлтой краской.

— Я слепой индеец, — так же тихо ответила ведьма. — Сижу, жду духа Магниту… Манту? Маниту.

— Давно, смотрю, ждешь — позеленела, — понимающе кивнул на душегуб, глядя на изрисованные зелёной краской щеки. — Швабру отдай?

— Сам ты швабра, это копье! — обиделась рыжая, нервно облизала губы, поперхнулась и взвыла:

— Даня, что за гадость ты мне на губы намазал?

— И ничего не гадость, — пробулькотело у рыжей за спиной. — А ты неправильный слепой, ты должна была искать меня на ощупь!

Ясна не глядя оттерла желтые губы ладонью. Той самой, которой пять минут назад вытирала зеленые щеки. Краска попала на язык, ведьма глотнула, вдохнула, вытаращила глаза и распахнула рот, явно чтобы сказать мальчонке что-то ласковое. И тут же пригнулась от прогромыхавшего рядом крика — в коридор из кухни влетели Гурам и Даяна. Муж держал нож наизготовку, жена прижимала к животу стопку тарелок, и они на своем непонятном языке орали так, что Мирослав рефлекторно вскочил на ноги и прикрыл собой Яську и Даню. Одно дело — кричать, каждый разговаривает как умеет. А вот нож душегубу совсем не понравился. Большой такой нож. И мужик явно умеет им пользоваться, держит обратным хватом совершенно верно.

В ту же секунду нож с размаху полетел в угол и со звоном приложился о велосипед. Гурам, отшвырнув ногой чьи-то сапоги, схватил жену за плечи, встряхнул, рванул, и у Даяны в руках задребезжали тарелки. Рявкнув жене в лицо напоследок что-то особо противно звучащее, Гурам с видом победителя толкнул ногой дверь в комнату и грюкнул ей так, что с вешалки полетели куртки. Мирослав сделал несколько шагов вперёд, чтобы успеть поймать оскорбленную женщину, если та тоже решит схватиться за нож. Оскорбленная женщина с недоумением глянула на душегуба, поудобнее пристроила на бедро стопку тарелок, пригладила волосы, расправила плечи и, натянув платье на груди, царской походкой прошествовала за скандалистом.

Соколович моргнул.

— Ясь, — раздалось сзади недовольное бухтение, — отпусти, чего ты в меня вцепилась?

Мирослав резко крутанулся. За его спиной, все так же сидя на скамейке, замерла разноцветная Яся, из рук которой вырывался Данил.

— Малой, — неожиданно для себя поинтересовался Соколович, — а что они говорили?

Мальчишка повращал глазами, отцепил от себя Ясю и кинулся в угол, нашаривая там брошенный нож. Распрямился, сдул с младшего брата тесака пыль, махнул рукой.

— Да все как обычно. Отец объяснял маме, что она дура, потому что он ее любит. Вообще, — почесал в затылке мальчишка, — она и правда дура. Чего вечно пристает: любишь, не любишь? Он же на ней женился, чего ей еще надо?

Прижимая к груди нож, Данил бодрой рысью проскакал в комнату. Яська как-то странно всхлипнула, зажала рот чистой ладонью, снова всхлипнула и захохотала, чуть ли не заваливаясь на бок.

— Ты… Мир, боги… ты не представляешь… как… КАК они орут! — объясняла она сквозь смех, и в этот миг вдруг стала прежней, его Ясей, коротая не шарахалась от Мирослава по углам. — Всегда! Ночью! Утром! Вечером! Мы с Зорей поначалу думали, что убивают! Все ножи из кухни выносили, чтоб если что — хоть не нашими друг друга зарезали! Я телефон его сестры взяла, вдруг сообщить, дети же! Мы так пугались, когда их слышали! А у них… боги, у них это любовь такая!

Яся отсмеялась. Встала со своей скамейки, уцепившись за локоть Мирослава, переступила босыми ногами, подняла глаза, где еще прыгали черти. И Мир зачем-то вспомнил, как всегда просыпался первым. Яська ненавидела рано вставать, ворочалась, искала его руками, мотала головой, тыкалась носом в плечо. Он лежал тихо, ее длинные волосы по всей кровати мешали дышать и шевелиться. Вдруг прищемит или потянет, и Ясе будет больно? Потом рыжая вздыхала, моргала, заползала душегубу на грудь, ставила там же кулаки — один на другой, а поверх пристраивала подбородок. Шепотом говорила: «Доброе…», и снова засыпала, не успев дошептать: «…утро».

— Мир, чай будешь? — Яся все еще держалась за его локоть, нашаривая ногой тапочки. Он чувствовал её пальцы всем своим существом. — Печенье ещё вроде есть, если девчонки все не съели.

Она наклонилась, чтоб выудить второй тапок из-под свалки сапог, а руки его не выпустила. И Мира как-то очень больно шарахнуло четким понимаем — за весь год, до этого дня, ему не хотелось ее целовать. Ту Ясю, то больную, то замученную, то заплаканную, можно было утешать, укрывать, качать на руках и следить, чтоб спала крепко. А эту, то ли новую, то ли старую, почти ту, которой она раньше была, — до одури хотелось обнимать, захватывая волосы в горсти, оттягивать голову назад, чтобы легко целовать от виска к шее, ловить губами пальцы, которыми она будет гладить его по лицу. И этого захотелось так резко, а увидел он это так ярко, что захлебнулся и закашлялся. Невольно кинул вокруг взглядом — где? В коридоре, в каземате, в ванне, на кухне? Мотнул головой, вырвал руку, шагнул назад, еще и еще раз, чтоб прямо тут к шкафу не прижать. Полянская усмехнулась разноцветными губами, заложила освободившиеся руки за спину.

— Простите, господин надзорщик. Забылась на минутку. Решетовскую ищете? Ее пока нет, извольте подождать в каземате?

— Ну и язва ж ты, Ясна Владимировна, — бросил сквозь зубы Мирослав и направился ко входной двери.

В спину ему полетело смешливое:

— На том и стоим, Мирослав Игоревич.

Он ушел, так и не застав Решетовскую. Подумал, что вернётся вечером — к комендантскому часу душегубка точно явится.

Через два часа после ухода Мирослава и через час после того, как сбежала на работу Полянская, в квартиру вернулась Решетовская. Она с трудом волочила на себе очередной бесконечный день в коммуналке, в котором из хорошего для душегубицы Огняны Решетовской были разве что утренние турники, её тайная любовь и отдушина. Ещё две недели назад, бесцельно бродя по городу, просто так, по привычке, без надобности запоминая дороги и дорожки, пути и переходы, она нашла в соседнем дворе целую спортивную площадку. Перекладины, брусья, лесенка, даже — чудо какое, не спёрли! — канат на высокой опоре, почему-то повторяющей конструкцией виселицу. Народу там не было никогда, разве что школьники иногда белками прыгали по перекладинам, да и то недолго, по дороге домой с занятий.

На площадке той Огня проводила все дни. Едва ли не жила там. Тренировалась, потом шла бродить по улицам, снова тренировалась и снова бесцельно бродила. Шла обедать и готовить на всех — Елисей велел жить в мире, и это было тем немногим, что она могла сделать для соседок по каземату. Руки у неё теперь вечно были в ожогах от горячего масла и порезах — готовить, когда тебя то и дело руки не слушаются, было сущей мукой. К особо опасным предметам, блендеру, тёрке и мясорубке, Огня по совету Лешак не прикасалась. К вечеру, завершив стряпню, Решетовская снова выходила на улицу и бежала несколько верст по дворам, перемахивая скамейки. Так и гоняла себя всякий день до седьмого пота, вышибая из головы дурные мысли, а из тела — неуклюжесть. Первое выходило, второе — нет. Огняна билась, падала и подворачивала ноги ничуть не реже. С проклятущего каната она летела так часто, что ненавидела снаряд до скрипа зубовного. И даже подумывала спереть уже самой — дабы очи не мозолил. И сжечь. Вот была бы потеха!

Зато окрепло её измученное пленом и рудниками тело — она стала гораздо сильнее, и это могло несколько компенсировать ей неловкость. Огняна нормально питалась эти недели, много спала благодаря зелью, и потому выглядела вполне цветуще. Только из глаз всё никуда не пропадало беспокойство.

Она ждала Елисея каждый час. Прислушивалась к любому, кто входил в коммуналку, исследовала постель в поисках наконечника всякий раз, как возвращалась домой. Всё боялась, что Елисей придёт, когда она будет на тренировке.

Его всё не было, и вестей от него не было. Но дважды приходили посыльные от Есении: раз — душегуб Святогор Мстиславич и другой — спецназовец Паша. Святогор встретил её по дороге на турники, шел навстречу. Сделал вид, что не узнал, только сверкнул разбойничьими глазами, и, неспешно проходя мимо, сунул ей в руки холщовый мешок. Успел шепнуть: «От Есении». Решетовская невозмутимо пошла дальше, удерживая мешочек свободно, будто всю дорогу с ним шла. Заметь кто душегуба, выдай — не поздоровится Святогору Мстиславовичу. Это не Елисей, нет у него колец золотых на пальцах да друзей высоких.

В мешочке оказались сладости — орешки да ягоды в сахаре.

Паша же вполне мог себе позволить подойти к хорошенькой девчонке, и потому принялся знакомиться с Огняной у выхода из супермаркета. Галантно предложил довезти её тяжёлые сумки, и вообще довольно умело изображал из себя ловеласа. В тишине машины Павел отдал ей кошель, набитый бумажными ненашинскими деньгами.

— Есения Вольговна через Святогора передала золото. Мы его загнали сразу ювелирам по хорошей цене, чтоб у тебя потом с ментами проблем не было, — объяснил спецназовец и завел машину. Огняна не знала, что такое менты, но кошель приняла безропотно, улыбнулась благодарно.

— Ещё сказала попросить за неё прощения, что сразу не додумалась.

Чудная, блаженная Есения! Она подумала о гребне ценой в кольчугу, о сладостях, а о деньгах — только через несколько недель вспомнила. Огняна рассмеялась, и так ей хорошо стало! И визитку с номером телефона взяла, и руку спецназовцу пожала на прощание крепко. О ней помнят. О ней помнят — как это, оказывается, важно!

Сегодня на турниках Решетовская ударилась всего раз восемь, и только лишь трижды упала, ничего себе не повредив, что было, в общем, достаточно неплохим результатом, и потому радовало её безмерно. Правда, начал по-новой накрапывать дождь, а простуд Огняна боялась теперь как топей болотных, и потому споро побрела домой, набросив на голову капюшон новой толстовки, купленной по случаю холодов. Если она заболеет и будет бредить, ей придется зелье ещё и днём давать, до конца месяца точно не хватит. Что она будет делать, если сон-трава закончится, а Елисей не успеет?

Она верила ему. Как солнцу ясному верила. Нервничала, злилась невесть на что, рычала на соседок, что лезли под руку, но ждала, и старалась, и терпела, и уходила каждое утро из каземата, чтобы рассудка не лишиться в бесконечных дрязгах и коммунальных сварах, в шуме этом бесконечном — с боков, сверху, снизу! За окном кто-то тоже постоянно стучал, и она ведать не желала, кто и зачем. Она только ждала и сама уже стала этим ожиданием.

Просто сидеть, пока Елисей всех победит и ее спасет, было жутко непривычно, и нервно, и лучше бы с ним в бой, нежели не знать ничего, но в целом все это гораздо легче, чем в плену ждать не то возможности бежать, не то смерти. Но только и в плен она попала сильной да смелой, а сейчас была издергана, замучена и надломлена. И это в двадцать-то годков.

Огняна вернулась в тихую, почти пустую коммуналку, проверила постель, ничего не нашла. Заколола волосы гребнем и отправилась на кухню. Вымыла пол, ни с кем не переругалась (в общем, и не с кем было) и даже ничего не разбила. Час провозилась с картошкой, чтобы не порезаться. Приготовила на троих, но есть не стала. Наспех засунула в себя кусок холодного мяса с отвратительным хлебом, вернулась в каземат и упала на кровать, не раздеваясь. На часах было десять, и нужно чем-то себя занять до ночи.

— Хо-о-д-з-ют и хо-о-д-з-ют, — возмутился Воробей. — Пр-р-роходной-й дв-вор-р! А потом тр-русы пр-ропадают!

Душегубка вздохнула, но не ответила. Воробей перелетел на изножье её койки, наклонил голову на один бок, посмотрел хитрым голубым глазом.

— В кр-ровати, гов-вор-рю!!! — крикнул он и хлопнул крыльями.

Огняна немедленно села на постели, не решаясь поверить догадке. Прыгнула на пол, отбросила одеяло. Схватила в задрожавшую ладонь наконечник стрелы, тяжело втянула носом воздух. Сжала ладонь, проверяя реальность острого кусочка металла. Наспех сунула ноги в сапоги и бросилась вон из каземата, наспех натянув куртку поверх светло-серой толстовки. Дождалась. Дождалась!