Глава 29. Решение Елисея

Елисей шагал по лестнице Огняне навстречу. Оставив наконечник посреди бела дня, рискуя всем и вся, он лишился остатков покоя, пока битый час ждал её во дворе. Издергался и разволновался, плюнул на всякую скрытность, на изначальный план, и отправился прямиком в коммуналку. Лифт не работал, и он смело пошел по лестнице, не боясь разминуться с душегубкой. Быть может, если его здесь увидят, так будет даже лучше. Главное, чтобы увидели только мельком.

Сначала Елисей услышал её неровные торопливые шаги, почти бег, а потом увидел и саму Огняну. Замер на лестничной клетке, справедливо полагая, что останавливаться его сумасшедшая мавка не намерена. Оглянулся на закрытые двери, подумал, что это совершенно не удачное место, но двигаться уже не стал. Не сдержал улыбку, глядя на несущуюся навстречу Решетовскую.

Огняна, и правда, держалась за перила только для того, чтобы не сломать на радостях не слишком послушные ноги. Влетела на скорости в Елисея, пахнущего дождем и холодом, едва не впечатав его в противоположную стену, обхватила душегуба руками за шею и спрятала налитые слезами глаза в воротник его кожаной куртки. Она ничего не сказала, только всхлипнула в ответ на сильные объятия и задышала ему в шею тяжело и горячо.

— Все хорошо, Огня. Я за тобой, — прошептал Елисей ей на ухо и, ухватив крепче за пояс, оторвал ведьму от пола и понес к лестнице.

Огняна согнула ноги в коленях, чтобы Елисею удобно было её нести, но носа из его куртки не высунула. Он был холодный, и длинные светлые волосы щекотали ей лицо, но ничего не свете сейчас бы не вырвало Елисея из её объятий. Ведьмак спустил Огняну по ступенькам, остановился на площадке за лифтом, которая не проглядывалась из квартир, осторожно поставил Решетовскую на пол. Вынул её лицо из-под своей куртки и горько и жадно поцеловал соленые губы.

— Не плачь, — попросил он погодя, глядя в счастливые карие глаза, полные слез. Но Огняна все равно плакала, и улыбалась, и прижималась к нему как никогда свободно и сильно.

Сам Елисей счастливым не выглядел. И радостным тоже. Он вообще был тих и мрачен, будто только что вернулся с похорон. Губы его, конечно, улыбались, и глаза улыбались, только вот — потухли будто.

Он был весь какой-то серый, пустой, отчаявшийся. Решетовская его таким не знала и не видела. Даже в войну, когда они неделям питались сырым мясом и украденными из беличьих схронов орехами и грибами, душегуб таким измождённым не был ни разу.

Огняна отметила перемену в наставнике сразу. Решила — всякое бывает. У него, поди, прошедшие три седьмицы были посложнее, нежели у неё. Да и Елисей Иванович вообще улыбается редко; это с ней только, в последние встречи, — будто огонь Коляды полыхает в суровом наставнике. Полыхал.

— Устал? — спросила душегубка тихо, вытерев слезы и несмело касаясь ладонью его лица.

— Немного, — признался Елисей тяжело и перехватил её ладонь холодной рукой. Сжал ласково. — Трудный месяц был. Как ты здесь?

Огняна поморщилась, головой мотнула — не спрашивай. Обняла Елисея, прижавшись щекой к самую малость влажной куртке на его груди. Тронула пальцем одну из бесчисленных заклёпок.

— Никак. Тебя ждала, — вдох, выдох. — Меня оправдали?

Елисей не ответил. Огня подняла к нему лицо, отстранилась чуть, не покидая каменных его объятий. Лицо душегуба было непроницаемым, ровным, напряжённым. Только в глазах — вина и сожаление.

— Не оправдали, — улыбнулась Огня через силу и сжала зубы, не давая себе заплакать. Положила пальцы на его губы. — Всё нормально, молчи. Не нужно.

Она попыталась отстраниться, прижала ладонь к глазам — такой беспомощный детский жест: не вижу, не знаю, не плачу. Елисей всё понял, приник ласковыми губами к сжатым её устам — отогреть, успокоить, убедить. Её — и себя. Целовал щеки и глаза, и ладони, то закрывающие губы, то тянущие темные отросшие волосы, и всё никак не мог добиться от неё ответной ласки. Сдался, обхватил ладонями огняныно лицо, сведенное судорогой боли, заглянул в ставшие совершенно несчастными глаза.

— Я останусь здесь, да? — спросила она жалобно и сдержалась, не завыла в голос.

Елисей проклял себя, Путяту и всех древлян на том и этом свете. Ей двадцать лет, родные боги, двадцать! И она виновата только в том, что однажды восемь лет назад попыталась обокрасть не того путника.

— Не говори глупостей, — ответил душегуб резко. — Я забираю тебя. Будем жить среди ненашей. Внизу ждёт машина, к вечеру мы будем в безопасности.

Не дождавшись от растерянной душегубки ответа, Елисей чуть заметно поморщился. С силой потёр ладонью лицо, пытаясь согнать с него месячную усталость, тревогу и неуверенность. Дать себе передышку. Найти какие-то правильные слова для раздавленной, потерянной девочки в его объятиях.

Золотого кольца на руке не было.

Решетовская проследила за его ладонью, забыв о своем горе, крутанулась в руках наставника и ухватила за кисть другую его ладонь. Серебряного витого кольца, дающего волшбу в мире ненашей, тоже не было. У Огняны сильно заныло ушибленное утром о перекладину плечо. Она вскинула на наставника ставшие совершенно черными глаза под темными ресницами.

— Почему ты без кольца? — спросила ведьма одним выдохом. В её голосе не было больше ни слез, ни боли. Только сила и требование, которым трудно было противостоять. Она — не только двадцатилетняя девчонка, она — душегубка, водившая в бой целую дружину.

Наставник от её вопроса только отмахнулся. Легко, но не беспечно, как только Елисей умел. В конце концов, именно он научил её командирским интонациям, и так просто ведьмака не пронять.

— По кольцу меня можно отследить. А мы с тобой ударяемся в бега, мавка, — ответил он и потянулся к ней.

Огняна отшатнулась. Он же не может так. Он не сможет без волшбы. Елисей не умеет быть слабым, Елисей даже раненым лежать не умеет! Утробный огонь — это то, что делает волшебного им самим. Потерять его — это потерять самое дорогое. Свою суть. Себя. Она, Огняна, лишившись своей силы, едва жила. Да и жила ли? Терпела и его ждала. А как же он? А если до конца так? Без надежды? На веки веков без надежды?!

— А где… Кольцо где? С собой? — настаивала Решетовская, не давая себя обнять. Колыхнулась надежда. Так просто, можно же просто носить его с собой, и когда нужно — надевать! Так ведь можно?

Она даже отошла от ведьмака на шаг, а Елисей… Уверенный и спокойный до суровости Елисей, обаянием берущий города, вдруг опустил глаза в нерешительности. Это было настолько несвойственное ему чувство, что даже выражение лица душегуба было не знакомо и чужо Огняне.

— Нет, оно осталось у меня в терему. Или что, без волшбы я тебе не мил? — спросил ведьмак вымученной шуткой, но какая-то несмешная это была шутка. И глаза его не смеялись.

И не сияли.

— Огня, ты же пойдешь со мной?

Огняна вдохнула глубоко и задержала дыхание. Елисей не спрашивает. Елисей приказывает, Елисей ставит перед фактом, Елисей берет то, что хочет, и нужна бывает вся сила её дерзкого духа, чтобы противостоять ему. На том, собственно, и держалась их связь: более слабую и покладистую девицу Елисей давно бы сломал. Не по злому умыслу — ненароком. С ним потому и дружбу водить могли лишь такие же, как он — сильные, дерзкие. Уверенные в себе и в других.

Но вместо сурового наставника, каким он был в стане, вместо отчаянного героя на войне и вместо бесшабашного влюбленного, каким она его видела месяц назад, перед Огней стоял человек, совершенно не уверенный в том, что его можно любить, за ним можно идти, ему можно верить. Так вот в чем ваше утробное пламя было, Елисей Иванович.

Огняну передернуло всю, с головы на ноги перевернуло. Она враз запретила себе слабость, слезы и эмоции. Душегуб — это всегда разум и сила воли. Она собралась, подтянулась. Вспомнила наркомана Женю, которого могла бы спасти, будь с нею её волшба. Вспомнила, как непросто ей было противостоять хулиганам и невозможно — «Рыси», хотя прежде она бы справилась. Как однажды летела с каменных ступенек, чудом не расшибив голову, потому что ноги не послушались — просто так, без причины. Заново, с холодным пониманием опытного воина, нарочно ощутила пустоту и мерзлость там, где раньше горел утробный огонь. И каждый свой синяк почувствовала заново. И всю свою ущербность, которую ни одна сила воли не исправит. Ведьмак без волшбы не становится человеком.

— Ты оставил себя без волшбы, — сказала она резко.

Елисей кивнул и пожал плечами одновременно. Мол — не велика потеря. Подумаешь, глаза не сияют. Подумаешь, чувства странные какие-то. Подумаешь, полная голова сомнений, и страхов, и тревог. И первая тревога — Огняна. А нужен ли он ей? Нужна ли ей жизнь с ним?

Ведь все изначально было его решением. Сделать её душегубкой, забрать себе, умыкнуть из каземата, жениться, в конце концов. Она ни разу не была против, но и не соглашалась же никогда.

Когда на его руке тускло блестело витое серебряное кольцо, Елисея мало беспокоили все эти мысли. Он знал, что нужен Огняне, знал, что значит для неё больше остальных. Даже если это не любовь — это её преддверие. Не велика беда — завоевать буйное сердце маленькой душегубки, когда она уже тобой дорожит сильнее, чем другими. Вот только теперь этой уверенности в нём не было. И ясного света тоже не было. В нем вообще мало всего осталось, будто на самом донышке где-то плескались остатки воды, что была некогда подвластным только ему морем-океаном. Теперь Елисей всё время думал — нужен ли? Целовал и подмечал — ответила ли? Все боялся — не желанен. Все убеждался — не люб. И в подтверждение этих новых, непривычных мыслей, Решетовская сделала шаг назад. От него.

— Если я сбегу, дороги назад не будет, — сказала она осторожно, а дышала тяжело, хотя и ровно. — Найдут — казнят обоих. Если я останусь — меня могут освободить в любой момент.

— Не хочу тебя пугать, но едва ли тебя освободят. Скорее уж прикончат, — честно ответил Елисей, но за Решетовской не пошел. — Давай поговорим об этом, когда будем далеко за городом, прошу тебя. Нет никакой гарантии, что Мир не явится в любую минуту. Я не хочу его подставлять.

Огняна смотрела на лишенные колец ладони душегуба, на его неуверенное лицо, потухшие глаза, в которых не плясали черти. Это был Елисей и разом не он. Уехать с ним означало оставить его в таком состоянии навечно.

Ушибленное плечо Огняны ныло, и все бесчисленные синяки, полученные за последние дни, тоже подтянулись к этой боли, напоминая, каково это — жить без волшбы. Она умышленно держала свое внимание на этой боли. Если она сейчас сделает хоть шаг к Елисею, если согласится ехать — она погубит его. Себя — чего уж там, и так все погано. Его. Без волшбы, без света, с этой странной, непонятной не то неуверенностью, не то нерешительностью, не то сомнениями — что это будет за жизнь для него? Под вечным страхом сверх-вышки. В вечных бегах. Никогда, что бы ни произошло, им не будет обратно дороги в волшебный мир. Решетовская сделала ещё шаг назад.

Ей-то ладно. Она найдет себя в чем-то попроще, нежели ратное дело, будет жить калекой, научится как-то с этим справляться. Но что дадут друг другу двое убогих? Как будут выживать? И сколько пройдет времени, прежде чем Елисей возненавидит её за свои потери?

А ещё Светозара.

Имя пришло ударом, и Огняна невольно перехватила воздух ртом. Светозара останется там одна. Глупая, глупая душегубка. Не нашла для родной крови новой семьи. И сама подставилась так бестолково.

Если Решетовская останется в каземате, у нее есть ещё шанс как-то позаботиться о мелкой. Есть шанс быть оправданной, ведь не было же той чертовой Стрижовки. Есть шанс быть с Елисеем. С тем другим, настоящим Елисеем. Когда-нибудь. Однажды.

— Нет, — сказала Огняна решительно. — Я не пойду с тобой.

Елисей дернулся едва заметно, глаза сузил. Занервничал — со стороны не заметить, но она-то наизусть знает, что скрывается за такой вот чуть беспокойной суровостью наставника.

— Ты не понимаешь… — начал он негромко.

— Я сказала же — нет, Елисей Иванович, — повторила Решетовская твердо, и голос её не дрожал, хотя покоя в душе у ведьмы не было. Там шла тяжёлая кровопролитная война. В войне этой пали и мечты её, и желания, и много всего светлого, за что она держалась последний месяц. За что она держаться будет теперь — неведомо. Все сгорало, до пепла черного.

— Тебе нельзя здесь оставаться. Тебя убьют, Огня, — отзвук отчаяния всё-таки послышался в голосе Елисея. Когда-то так же он умолял её не идти на войну, но тогда самообладания в нем поболе было.

Огняна прикрыла глаза — он сейчас что угодно скажет, лишь бы она пошла с ним. Елисей никогда не лгал ей прежде, но Решетовская знала, прекрасно знала, насколько хитёр и умён был её душегуб, и это ни с какой волшбой у него не отнимешь. Мог и солгать, преувеличить, придумать, только чтобы своего добиться. Она бы так и сделала.

— Прости, мне лучше уйти сейчас, — сказала Огняна, в точности скопировав равнодушный тон Мирослава Игоревича. Надзиратель был мастером таких интонаций.

Сказала — и сама не поверила своей холодности. Будто сам Мороз Иванович дохнул на неё промозгло, дав силы уйти от Елисея. Так было правильно. Пусть кровоточит что-то внутри, не важно. Так правильно.

И она действительно развернулась и пошла вверх по ступенькам, сцепив зубы, чтобы не взвыть волколаком, и широко открыв глаза, чтобы не потекли слезы.

Елисей в очередной раз в своей жизни понял, что спорить с Огняной бесполезно. Он может встать перед ней на колени — проку не будет. Как-то уже пробовал. Были ещё, разумеется, доводы разума, и он обязательно все их ей приведет, все расскажет и объяснит, когда они будут в безопасности. А теперь она не оставляет ему выхода. Впрочем, так даже лучше, правдоподобнее выйдет. Мало того — правильнее. Елисей догнал Огняну одним прыжком, ухватил за плечо и без проблем нашел три точки на затылке. Едва успевшая возмутиться Решетовская повисла у него на руках.

Зоряна медленно брела в каземат и думала исключительно хорошо о службах, отключивших электричество по району. В конце концов, неожиданный выходной всегда кстати. Начальство единственного в городе, чудом живого интернет-кафе, где ведьма работала последний год, злобно рявкнуло что-то про провайдеров, жесткие диски, перегоревшие аккумуляторы и немедленно выгнало Зорю домой, ехидно сообщив, что этот день оплачиваться не будет. А ну и ладно. И подумаешь. Коммуналку в этом месяце героически оплатила Решетовская, им с Ясей хватило на платеж, и можно было расслабиться. Вообще, наличие у Огняны денег, и явно немаленькой суммы, здорово облегчило жизнь всем троим. Душегубка регулярно покупала продукты, теперь ещё и жилье оплатила — красота. Можно купить себе помаду. Да не в переходе метро, в магазине! И спокойно уйти из кафе домой посредине дня.

Работа Лешак волновала мало, да и плата за день была смехотворная. А отсутствие интернета огорчало — ни книжечку почитать, ни очередную курсовую накропать, ни кино посмотреть. За два года у ненашей Лешак приобщилась ко многим техническим прелестям жизни — интернет, кофемашина, мясорубка. Вот мультики — тоже очень полезная вещь, они с Ясной смотрят и хохочут.

Ведьма толкнула дверь подъезда, с тоской глянула на потухшие кнопки лифта (это девчонки пешком пусть бегают, им по возрасту положено, а вот Зоря вполне себе уважала двигающиеся коробчонки), и поползла ногами на шестой этаж. На лестничной клетке между третьим и четвертым этажом ведьма остановилась, недоуменно моргнув. На полу под разбитым окном валялась куртка Решетовской. Светло-голубая, с черными полосами и муми-троллем, наклеенным на карман. Два дня назад самая младшая даянкина дочка получила здоровенную пачку каких-то хитрых, очень цепких наклеек и полчаса свободного времени. И то, и другое колобок Аминат использовала на удивление продуктивно. Зоря, отдирая от своего нового плаща неровно прилепленных странных уродцев, очень ласково попросила Даяну никогда не дарить доченьке лобзик. И краски. И клей. И молоток. И вообще ничего, кроме еды. Спокойнее будет. И если еду, то которая ничего не пачкает! Ясна же забрала у подруги плащ и ушла поливать многообразие детского творчества водой да отскабливать ножиком. Решетовская глянула на свою, между прочим, новую куртку и отмахнулась — да подумаешь, какой-то белобрысый со странной мордой и животом навыкате. Один всего, не десять, как у Лешак. Есть не просит, много места не занимает, пусть торчит на кармане. Сам отвалится когда-нибудь. Тратить силы на его отдирание ей было лень. Все равно куртка Огняне ни капельки не нравилась, да в предыдущей кожанке было временами слишком уж холодно. А заболеть Огняна теперь боялась до чертей, и потому купила эту уродицу.

Старшая ведьма аккуратно двумя пальцами, подняла куртку. Осмотрела с мясом выдранный кусок подкладки, рукав, по которому, похоже, от души полоснули чем-то, ножом, что ли; светло-серый воротник, измазанный чем-то, очень похожим на кровь. Пятно такого же оттенка красовалось на стене, аккурат над курткой. Казалось, ладонью размазали. Или не ладонью, может головой чьей-то. Тут же валялась разбитая бутылка. Правда, она могла тут и раньше быть, кто ж ведает! Вон окно тоже разбито, так в нем полно дырок, поди пойми которая из них новая, и есть ли вообще!

Чертыхнувшись, Лешак нащупала на куртке молнию и сунула руку в карман с муми-троллем. Выудила ключи — один магнитный, два от замков. Входная дверь и дверь в комнату. Ключи на брелоке — кубик с разноцветными гранями, а на синей — три царапины. Этот брелок у Зори валялся, она на него душегубице ключи сама крепила, чтоб не потерялись.

Зоряна огляделась, не выпуская из рук куртку. К горлу подступал липкий ком. Под подоконником на полу что-то серело знакомое, очень знакомое. Ведьма потянула руку, подняла и, глядя на серебряно-кружевной гребень с тонкими зубчиками, выматерилась так, как научили ее бражники в первом каземате. Чтоб десять слов — с чувством, без повтора и без запинки. Гребень точно Огнянын. Она с ним чуть ли не спала, под подушкой хранила, вечно ладонями оглаживала. Волосы закалывала только дома, улицу не выносила. Просто так душегубица его ни в жизнь бы не бросила в грязном подъезде. Куртку, ключи — могла. Мало ли, дралась, ранило кого, убежала. А гребень этот у нее бы только с руками вырвали.

Лешак сгребла в охапку вещи. Вытерла губы тыльной стороной ладони. Что с этой дикой снова случилось, во что она вляпалась? В поножовщину ввязалась? В подъезде? А потом ушла, все бросив? Или… Или?..

Отпирая общую дверь в квартиру, Зоря старалась дышать спокойно. Подумаешь, в квартире что-то грохотало. «Ничего особенно, совсем ничего, у нас же всегда так, и плевать, что будний день и обед», — пыталась уговорить себя Лешак, в третий раз царапая ключом мимо замка. Наконец, попала. Три оборота.

Толкнула. Вошла. Онемела.

В общем коридоре Соколович без остановки бил ботинком в дверь Семицветика. Пол вокруг него устилали обломки штукатурки, в стене на уровне его головы просвечивала немаленькая дыра, чуть дальше валялись обломки швабры. «Деревянная, — машинально отметила Зоря, — Вика шею за нее свернет».

Надзорщик повернулся к ведьме, и Лешак только усилием воли не прыгнула обратно на лестницу. На Мира смотреть было жутко. От того каменного истукана, которым сейчас стал их привычно-безразличный надзорщик, несло ужасом, как холодом от ледяной глыбы. Ведьма цепляла глазами какие-то глупые куски: грязные джинсы, кровь на кулаке, идеально-спокойное лицо, черные, истерзанные зубами губы, дрожащая рука, вцепившаяся в ребра. «Ему же больно! — вдруг поняла Зоря, зачем-то перехватывая пальцами окровавленную решетовскую куртку. — Ему дико больно, что случилось-то? Огняна?»

Лешак цепко оглядела душегуба, но кровь была только на ладони. Не ранен. Но что-то не так, совсем не так.

— Ясна, — хрипло прорычал Мир, шагнув к Зоре. — Где Ясна?

«Не объясняй, а показывай, Зоренька, — стрелой пролетели в голове давние слова мужа. — Объяснять долго, а жизнь короткая».

Не отрывая глаз от Мирослава, Зоряна кивнула, вынула из кармана сотовый. Ткнула пальцем, показала душегубу на панели Ясино улыбающееся лицо, сунула телефон Миру в руки.

— Да, Зорюш? — весело спросил голос рыжей через несколько гудков. На заднем плане у нее что-то звенело и постукивало. Лешак перевела взгляд на надзорщика. Ей показалось, или у него дрогнули руки?

— Зоря? — повторила в телефоне Ясна, — Зоренька, что?

Соколович закрыл глаза. Открыл. Медленно собрал в горсть окровавленных пальцев черную душегубскую рубаху на груди под кожаной курткой. Зоряну чуть не по горлу ударило его облегчением, и она вдруг дико разозлилась. И так же дико испугалась. Да что ж такое-то? Что, в конце концов, произошло?

— Яся? — незнакомым, легко-ласковым голосом сказал душегуб в трубку. Прозрачно-светлые глаза полыхнули в сетке морщинок и шрамов.

Зоря зажмурилась.

— Ясь. Иди домой.

Помолчал. Добавил:

— Пожалуйста.

Полянская по ту сторону разговора на секунду запнулась, и так же легко и нежно ответила:

— Полчаса, Мир.

Душегуб отдал Лешак сотовый, не выдержал, скривился, согнулся, схватил воздух зубами. Старшая ведьма толкнула бедром дверь в каземат, зашвырнула огнину куртку, втолкнула Соколовича. Тот, особо не сопротивляясь, рухнул на Ясину койку. Вцепился одной рукой в грудь, второй, окровавленной, в живот. Лешак достала аптечку, намешала обезболивающие, вспомнила, плюнула, вылила прямо на пол. Бросилась к тумбочке Решетовской, выгребла все на пол, вынула мешочек с травами. Нашла нужные, щёлкнула чайник, сунула целый пучок в чашку. Открыла йод, облив пальцы и манжет водолазки. Разорвала пачку бинтов, одним движением размотала несколько аршин, плеснула йодом на бинт. Скосила глаза на Воробья и удивилась: попугай выглядел странным. Виноватым. Ерошил перья, сидя в клетке, где отродясь не терпел сидеть, прятал глаза. Ладно, потом, не важно это сейчас. Зоря замотала окровавленную руку Мирослава, подпихнула ему третью подушку. Залила травы кипятком, ненавидя мир без волшбы и возможности выпить обезболивающее. Может, пёрышком его, да сработает ли? Она точно знала, есть у Яси в тайнике такое пёрышко. Давно, в общем, знала, да до недавнего времени не понимала, что за сокровище хранит Полянская.

Не дав травам нормально завариться, Зоря сунула горячущую чашку серому надзорщику, сцепившему зубы от боли. Тот выпил кипяток, не поморщившись, пока Зоря пихала траву в другую чашку. Эту порцию она уже спокойно накрыла первой попавшейся книгой — запариваться.

А сама выдохнула, собралась и села на край кровати, где лежал Мирослав. Прищурилась.

— Что случилось, Мирослав Игоревич?

Надзорщик, видимо, уже пришел в себя. По крайней мере, выглядел чуть лучше, хотя едва ли травы успели подействовать. Отдал стакан, затянул бинт потуже. Приподнял голову, посмотрел на огняныну куртку, валявшуюся на полу — видно, заметил её раньше, только рассмотреть не смог. Опустил тяжёлую голову. Перевел глаза на Зоряну. И ровным голосом ответил:

— Решетовская умерла.