Глава 30. Поиски

Умирает поднадзорный — надзорщику первый кнут. Вернее, боль. По всему телу, и такая, что кажется — кости плавятся, руки из плеч рвутся, ноги выворачиваются, глаза вылезают, а голова в черепки разлетается. А ты чего хотел, друг любезный? Не доследил, не досмотрел, не уберег, теперь сам помучайся. Как попустит — водички попей и отправляйся тело усопшего искать, чтоб доставить, куда следует. Да бумаги, бумаги оформить не забудь!

Вот только у Соколовича под надзором были три осужденные, поди пойми, кто именно из них в Навь отправился. И душегуб, когда почувствовал, будто его живьем в Огненную реку зашвырнули, в ту же минуту оледенел от мысли: кто? Кто из них? И когда до Колодца во дворе казармы добирался, когда в каземате из него выполз, по непривычно-пустой квартире брел, по соседским дверям ногами бил, (вдруг кто дома и девчонок видел?) в голове одну мысль метал: «Только не Яся». Со всем остальным он справится. Придумает, разведет, убьет, спасет, уговорит, заплатит. Что там ещё — неважно. Главное — чтоб не Яся. Пожалуйста, только не Яся. Он же не железный. Третий раз не выдержит. Не Яся, не Яся, не Яся…

Об том Мирослав, само собой, умолчал, рассказывая ведьмам о случившемся. По его словам выходило: стало больно, кинулся в каземат, вы обе живы, значит — Решетовская.

Зоряна сидела ровно и старательно снимала с пальцев серебряные кольца. Мир удивился — раньше не носила вроде бы? А сейчас — почти все пальцы в перстнях! Красивые, резные, пусть и ненашинские. Снимает все по порядку, раскладывает перед собой. И заново надевает. И так по кругу.

Ясна, забравшись на стул с ногами, пристроила подбородок на колени и заворачивала косы себе на запястья. Туда-обратно. И тоже по кругу. Соколович отвел глаза, вспоминая, что рыжая после его звонка влетела в каземат не через полчаса, как обещала, а куда раньше. Белая, глаза в пол-лица, обеими ладонями губы себе запечатывает. С порога закричала: «Зоря! Мир, что с Зорей?!» Глазами метнула на них обоих сразу. Выдохнула. И обнимать кинулась. Тоже сразу обоих. И обоих целовала куда придется сухими, отчаянными губами.

Попугай не шевелился, разглядывал какой-то очень важный и нужный листок на тополе. Мирослав, отодвинув третью чашку облегчающего боль травяного сбора, скрестил руки на груди. Прислушался к себе — и болит, и тянет, и голову мутит, но жить уже можно. Сидит уже, поди, а то и шел на одном лишь ужасе своем. Ещё немного помолчали, потом Яся принялась крутить косы быстрее. Подняла на душегуба серьезные глаза.

— А как ее похоронят? Есть же, родня, приятели?

Соколович вздохнул, зубы сжал, особо неприятную вспышку в грудной клети пережидая. Но тут же кивнул, изображая понимание:

— Сирота она. Сообщу в дружину. Устроим.

Лешак взглянула на него с недоверчивой гримасой, мотнула головой. На душегуба ветром налетело раздражение, пополам с усталостью. Да умная ты, Зоряна Ростиславовна, умная! Но не обязательно ж этим так яростно в глаза тыкать! Что мне прикажешь сказать? «Зароют девчонку под первой же березкой, на могилку плюнут и пойдут. И то еще, дай Жива, чтоб не в болото бросили, я и такое видал». Или, может, сказать тебе, что я первым делом к княжичу Глинскому пойду? И плевать, что второй раз ему весть такую принесу — ни от кого другого он узнать об этом не должен?

Мирослав пристроил ноющий затылок на стену, у которой его стул стоял. Не сейчас, конечно, к Елисею. А уже когда Решетовскую найдет. Тогда хоть Глинский проститься сможет, и кошмара этого не узнает — тело любимой искать. Посмотрит на неё ещё раз, глаза закроет, руки поцелует. С родителями двенадцать лет назад не получилось, сейчас хоть это-то Мир для княжича сделать сможет. Пусть поспит Елисей спокойно одну ночь ещё, пусть думает, что живая. Мирослав ткнулся глазами в Яську, которая напротив сидела, и чуть не поставил чашку мимо стола. Спрятал задрожавшую руку за спину. Подумал — хорошо знать, что живая.

Зоряна меж тем сдергивала с пальцев кольца, уже, кажется, в сотый раз. Брови у нее ходуном ходили, губы шевелились, ноги какой-то ритм отбивали. Наконец, явно что-то решив, повернулась к подруге:

— Ясь, сбегай на ту лестничную клетку, сфотографируй все, что есть. Чтоб Мирославу Игоревичу не ходить.

Ведьмак, гул в голове преодолев, собрался возмутиться: что он, дитя слабое? Прекрасно сам встанет и дойдет! Вот только жар схлынет, и пойдет. Но почувствовал, как Зоряна ему по голени тапочком проехалась, и остался сидеть. Яся кивнула, сползла со стула, пошла к двери. Вернулась, со спины поцеловала Мирослава в волосы. Снова пошла к двери. Вернулась, снова поцеловала, снова к двери пошла. Третий раз вернулась, телефон свой со стола забрала. В этот раз точно ушла. Лешак подождала, пока хлопнет входная дверь, и резво повернулась к окаменевшему надзорщику.

— Звонить в полицию? Не ушла она сама, поверьте, она б не бросила этот гребень несчастный.

На лице среднеживого Соколовича столь ясно отпечатались все его сомнения по отношению к бабским шпилькам-бантикам, что Зоряна немедленно взвилась ором до потолка.

— Да памятка гребень, этот, памятка! У всех памятки такие есть! А у душегубки вашей, судя по ее тощему мешку, в котором всего-то чашка с ложкой болтаются, только та гребенка и есть! Что непонятного? Или у вас, дружинников, все казенное? Побудка по звонку, покрывало по линеечке, жизнь по приказам? Оно и видно! Девчонка дикая, с людьми разговаривать ей — что камни в гору тащить, думает раз в день, все ждет, кто что прикажет, сама ничего не хочет. Умеет только драться и ножами размахивать!

Мирослав остановил на полпути ко рту чашку с травками и протянул ее Зоре. Проследил, как ведьма одним махом выпила, пригнулся, когда чашкой в открытое окно швырнула. С улицы раздался не то звон, не то треск — чашка явно с асфальтом встретилась. Соколович рукой ребра ноющие потер, спросил, как будто и не было ничего:

— Ещё чаю сделаешь?

Зоряна грюкнула чайником. Все ещё сердито повторила:

— Так в полицию звонить? Как там вообще ваша внутренняя боль работает? Время, место, причину смерти показывает?

— И адрес убийцы, если что, — согласно кивнул душегуб. — Лик ещё, со всех сторон, и приметы особые.

Помолчал, глядя на чайник, и неожиданно поинтересовался:

— Что, так тяжко с ней было?

Спросил, потому что вдруг понял — если б это, не дай Жива, Яся была, он, Мирослав, к Зоре бы пришел, сел напротив и ни сам не встал, ни ей не позволил, пока бы она все-все не рассказала ему про те дни, что он без Яськи жил. Что говорила, куда ходила, чего хотела, о чем просила. Подумал — вдруг Елисей тоже захочет? Что ему тогда — девок просить его принять, рассказать? Усмехнулся. Зоряна с Ясей, конечно, ведьмы воспитанные, не откажут, но Решетовская — то ещё счастье, вдруг ничего хорошего они тут за месяц найти в ней не смогли?

Лешак закатила очи горе, посмотрела на душегуба так, словно он ей предложил себе руки-ноги отрезать и Горынычу скормить. Сказала устало и зло одновременно:

— Просто, Мирослав Игоревич, ни с кем не бывает. С бражниками, с волхвами, с нашими, ненашими, ни с кем просто не было! Но, поверьте, к душегубице вашей это отношения не имеет. Я каждый день смотрела на нее и думала — чему ж вы там бойцов своих учите? Проблемы горстями собирать? О стены головами биться? Думать, их учите, думать! Думать, как жить, а не только как умирать! Решетовская могла в любой момент в любой блудняк влететь, как здесь говорят. Они вон с Яськой по одним улицам ходят. Ясна цветы приносит, а Огня — ссадины и трупы!

— Откуда знаешь? — поднял брови Мир, вспоминая Женю-наркомана. Ему-то ладно, мужики их отдела донесли. А им — неужто Решетовская сама рассказала?

Боль отпускала, понемногу, но отпускала. Холод и жар накатывали, да уже не так густо, глаза резало, да уже не так яро, голова медленно, потихоньку, но соображала.

Лешак сунула ему в руки очередную горячую чашку и снова отвернулась. Заговорила, словно не важно ей было, о чем говорит, но каждое слово как пылью выплевывала.

— Подруга того трупа приходила. Танечка. Вроде ей сказали, что кто-то из окна видел, как его порезали, а девчонка с темными волосами рядом сидела, рыдала, кричала, на помощь звала. Вот Танечка ходила по всем домам на улице и просила его слова последние. Пьяная была.

Мирослав усмехнулся, подивившись, как они с бражницей-Танечкой похоже думают, оказывается. Старшая ведьма обняла себя руками и раскачиваться начала — из стороны в сторону.

— Я потом дни сверила, пятница была. Вика у нас по пятницам убирает, а у нее идеал чистоты — это палата лекарская. Кровь Решетовская на занавеске в ванной в тот день оставила. Там шторка вечно заворачивается, мазнешь — не заметишь. И сама Огняна была как мешком ударенная. Я Яське сказала. Она вашей душегубке пироженки таскала потом неделю, говорила — сладкое помогает. Но, видимо, не угодила. Не брала Огняна Елизаровна из рук предательницы угощения.

Зоряна крутанулась на табурете вокруг своей оси и, не меняя голоса, поинтересовалась:

— Мирослав Игоревич, что нужно сделать, чтоб к нам больше никого не подселили?

Соколович на вдохе поперхнулся. Вот же ж занятная ведьма. И почему он раньше с ней нормально не разговаривал?

Старшая снова обняла себя за плечи и снова прищурилась:

— Нам с Ясной никакой бражник, или, спаси Жива, душегуб в соседях не нужен. Нет, — махнула Лешак распахнутой ладонью в сторону Соколовича, — вы сейчас не говорите, сейчас у вас других дел по макушку. Просто помните, и дайте знать, что от меня требуется. Если нужно — продать что найдется, — на миг Лешак погрустнела, взъерошила стриженые волосы и тут же продолжила:

— Не хотелось бы, но продам. Спокойные ночи важнее памяток. Обещаете?

Мирослав кивнул, крутя чашку по столу. То память, которую не тронь грязными душегубскими руками. То продам память, чтоб взятку дать. По женщинам бы инструкцию кто написал. Озолотился бы…

Мысль пронеслась — что-то он вспомнить должен. Что?

— Мир? — рыжая бесшумно просочилась в двери, усадила душегубу на колени Яшку, положила на стол телефон с фотографиями. Устроилась на стуле, снова с ногами, подбородок на колени. Заговорила почти спокойно:

— Мир, тебе когда плохо стало? Ну, по времени? У вас там шкала от двадцати минут до часа, да? Час — это самое суровое ваше наказание. Если осужденный решил сам умереть, а вы недоглядели. Пункт 6 указа 45/7 числа… седьмого, месяца двенадцатого, года… Нет, год не помню, — вздохнула она и снова схватилась за косы.

Лешак немедленно снова вскинулась, чуть не закричала:

— Яся, что за чушь! Да я скорее в снег летом поверю, чем в том, что Решетовская самоубилась!

Соколовича как снова в Огненную реку швырнули. Права, Яся права. Но это секретный указ, для надзорщиков только. Откуда она знает?

— Граница, Зорюш, — неожиданно громко и четко ответила Полянская, и старшая ведьма вдруг обмякла и снова за пальцы в перстнях схватилась. Рыжая меж тем в струнку вытянулась и заговорила ровно, четко, как на занятиях:

— Коль вздумает осужденный пересечь Границу города, смерть его ждет мучительная — дышать, смотреть, говорить, шевелиться не сможет. И будут его будто резать ножами раскаленным, протыкать копьями ледяными и бить палицами шипастыми, пока не умрет от разрыва сердца. Указ тридцать первый, день первый, месяц первый.

Скривилась, замолчала, рот зажала ладонью. Заговорила почти сразу, но уже потише, будто ее трясло всю. Зоря на неё не смотрела, кольца перебирая.

— Нам это сразу после приговора зачитывали, помнишь? До сведения доводили. Конечно, Огняна не сама, понятно, что ее из подъезда вытащили и отвезли зачем-то. Просто нашим-то законам все едино, как ты к Границе попал — сам или затолкали, или перевезли. Переступишь хоть одной ногой — умер, родимый, не выдержал боли. А раз знал, что умрешь, но все равно пошел, значит, хотел умереть.

— Ты-то откуда знаешь? — тихо спросил долго молчавший до этого Соколович. Очень тихо спросил, и Лешак сама не поняла, почему в стену спиной от того голоса впечаталась. Полянская покраснела сразу, волной, потом такой же волной побледнела.

— Учителя хорошие были, — пробормотала рыжая, отодвигаясь от душегуба вместе со стулом.

— И чему они тебя выучили? — ещё тише поинтересовался Мир.

— Много чему, и о том рассказывать не желаю, — неожиданно твердо ответила Ясна. Повернулась к Зоряне и продолжила:

— По времени, в принципе, подходит. Ее куртка в целости в нашем-то подъезде не больше получаса продержалась бы, быстро к рукам прибрали бы. Это еще очень повезло, что ты рано с работы ушла. Пришли бы вечером — концов не нашли. А от нашего дома, до края города на машине минут пятнадцать-двадцать, точно тебе говорю. Но это, правда, если водишь быстро.

Соколович открыл, было, рот, чтоб спросить, когда его Яся водить научилась, а коль не умеет, кто это ее к Границе возил. И, главное, зачем. Но спросить не смог, только посмотрел чуть ли не жалобно. Яська снова скривилась, отвела глаза, стиснула зубы. Потом вздохнула, сказала отчаянно-весело:

— Вы, Мирослав Игоревич, не первый у меня надзорщик. А первый очень законы любил, и просвещать своих осужденных старался как мог. За то, что хорошо урок выучила проявлял щедрость и понимание — водички давал попить. Две ложки за указ, три за статью из уложения, а уж если свод законов наших с датами наизусть расскажешь — хлебушком покормит.

Ясна почесала нос и хвастливо добавила:

— Я еще и все ваши письма тайные знаю, и распоряжения от воевод. Обращайтесь, если что забудете, у меня в голове, похоже, они на века закрепились.

Тут же, не договорив, на душегуба страшно-белого глянула, сползла на пол, схватила Мирослава за руки, замотала головой так, что косы запрыгали, и зачастила:

— Потом, Мир, потом, ладно? Потом! Что сейчас делать, лучше скажи. В полицию звонить? — выхватила телефон, стала снимки показывать. — Вот смотри, все сфотографировала, да толком ничего не понятно — дырки в окне старые, пятна на стене новые, подраться на этой лестничной клетке проще простого, а уж скрутить мелкую, легкую Решетовскую — вопросов нет. Хотя, она бы отбивалась до последнего, умеет же, наверное? Но если их было двое, трое? Если отключили ее? Мир! Мир, смотри!

Соколович пропустил судорогу на горле, одной рукой взял телефон, вторую Ясне на волосы положил. Крутил фотографии, но он эти лестничные клетки и так наизусть знал, что в них нового? Да, душегубка бы сопротивлялась, но все равно вырубить и вынести ее умелому, тем более не одному — можно, было бы желание. Но зачем? Кому она понадобилась?

Лешак сунулась в огняныну тумбочку, достала оттуда её паспорт, кинула на стол. Глянула на Соколовича, от которого Ясна отползла обратно на свой стул, и снова спросила с нажимом:

— Мирослав Игоревич! В полицию звонить?

— Не надо, — надзорщик вытянул перед собой руку. Не дрожит. Встал, чуть качнулся, схватился за стул. Поморщился. Выровнялся. — Не надо звонить. Сам сейчас пойду.

Ему уже и дышать становилось легче. То ли от трав, то ли время, которое было определено на боль, проходило, то ли Яшка оказался из волшебной всё-таки живности, и дело свое знал филигранно. Боль отползала, еще, правда, кусала и царапала, но уже скорее для приличия, без огонька. Теперь внутри у Мирослава колыхалось облегчение, много разных облегчений. Ясна живая, ходит, говорит, улыбается. Зоряна в порядке, а пока эти вдвоем, волноваться не придется. Ещё где-то по ребрам закипало сожаление — вот же что, что такое, скажите на милость? Совсем ведь молодая девчонка была! Лихая, яростная, красивая. Но и это потом, потом. Сейчас нужно до приятелей в полицейском отделении добраться, попросить поиск организовать, ориентировку на труп, что там ещё они могут? И на границу с городом слетать самому обязательно. Часа за два он все облетит, успеет. Потому что его Полянская права. И про боль, и про указ. Осужденным о смерти на Границе и правда говорили. Когда приговор зачитывали. Называли это «о предотвращении побега». И кстати, действенно же получилось. Зачем на Границе кордоны, собаки, волки цепные, коль на смерть заколдовать можно? И мучительную смерть. Огняна такой не заслужила. Мирослав стиснул кулаки, вспоминая: а он сам об этом с Решетовской разговаривал? Может, забыл напомнить? Может, это из-за него она сейчас?

Душегуб потер лоб, сунул Огнин паспорт в карман. Права Яся, волоком её тащили, что поделать-тот могла, даже если бы он каждый день ей напоминал. Или заставил вызубрить за ложку воды. А у Соколовича, оказывается, список врагов-то пополнился.

Он постоял, на спинку стула руками тяжело опираясь, бросил подозрительный взгляд на Воробья, который яростно притворялся спящим в своей клетке. Потом, это тоже потом. Повернулся к своим ведьмам.

— Часа через два буду.

Подумал, добавил:

— Или позже.

— Больницы и морги мы обзвоним, — внимательно посмотрела на него Лешак.

— И у соседей уточним, — дернула себя за косу Ясна. Кивнула на телефон, который душегуб на столе оставил. — Возьми, так удобнее и быстрее будет.

Мирослав кивнул, взял телефон и вышел. Ясна немедленно повернулась к подруге:

— Зорь, ему очень плохо было? Больно? Жутко?

— Ходил сам, говорил сам, значит, был в порядке, — хмуро повела плечами старшая ведьма.

Чего Яська об этом толстолобе волнуется? Все с ним хорошо будет, читает споро, бегает быстро, швабры соседям ломает на раз.

Полянская внимательно посмотрела на морщинку у подруги между бровями, на сжатые губы, на сережки полумесяцами, которые у нее в ушах прыгали. Подошла, обняла со спины, дунула в затылок, поцеловала в волосы. Очень тихо сказала:

— Зоренька, я так перепугалась, когда он мне с твоего телефона позвонил. Еле сдержалась, чтоб не заорать.

Зоряна ладонью вцепилась Ясе в пальцы, потянула ее руку себе на лоб. Так же тихо честно ответила:

— И я испугалась, когда его увидела. Он тут такой страшный был. Глаза дикие, штаны порванные, руки трясутся. Всем соседям в двери бил и все хрипел: «Где Ясна, где Ясна?»

Полянская снова схватилась за косы, и лицо у нее было странное — будто и страшно, и горько, и приятно одновременно. Лешак вздохнула, сама не уверенная чему.

— С-л-л-л-уж-ж-ж-ивый, — неожиданно рыкнул Воробей.

— А ты чего, друг любезный, в клетке сидишь? — Зоряна пальцы в замок сцепила. Подумала, что сейчас в морги нужно звонить, и что им говорить? У вас там, часом, труп девчонки двадцатилетней не лежит? Красивая, брюнетка, труп свеженький. Только сегодня убили, ну час как будет. Почему убили? Да потому что дура эта девчонка!

— Не пойму, — Яся снова схватилась за косы, — не пойму, глупость какая. Зоря, я к соседям схожу.

И кинулась из комнаты.

Лешак вздохнула, притянула к себе мобильник, вошла в интернет. Лучше она с больниц начнет. Соколович, чай, не Перун, ошибиться все могут!

Полянская вернулась часа через два. Еще из коридора услышала, что у Даяны гости — у двери гора обуви чуть не по пояс, в комнате вопят непонятно, но явно радостно, на кухне Даяна с дочерьми что-то печет. А еще в коридоре Зорю услышала — та кричала так, что ее и гостям даяныным, наверное слышно было. Кричит, хорошо, кивнула Яся, главное — не поет. Толкнула дверь в комнату. Выхватила у подруги трубку, в которую та уже рычала:

— Ну что вам, сложно посмотреть? Да не знаю я, какие особые приметы на теле! Просто посмотрите — короткие темные волосы, карие глаза…

— Добрый день, — защебетала Полянская, отталкивая Зоряну от стола и забирая телефон. — Простите мою сестру, простите, она не хотела быть с вами грубой. Волнуется, переживает, забыла. Да, конечно. Согласна с вами, конечно. Шрамы. На груди большой, на руке, под скулой…

Лешак рванула едва живую, дребезжащую оконную раму, рубанула ладонью по рычажку чайника. Взялась за чашку, отставила, взяла другую, переставила. Подумала, что больницы закончились, морги закончились, значит, лежит Решетовская где-то в овраге, на нее листики падают.

— Зоря, — рыжая закончила разговор и сидела на койке, бессмысленно перекидывая из ладони в ладонь яблоко, которое не собиралась есть, — ты сейчас что о ней думаешь?

Попугай на шкафу снова сунул голову под крыло. Зацарапал когтями по фанере. Яся едва удержалась, чтоб уши не зажать, так у него гадостно это вышло.

Зоряна взяла в руки очередную чашку. Опять покрутила. Села. Встала. Закружилась. Остановилась. Отвернулась от Яси и заговорила как-то очень яростно:

— О, Жива, как же меня эта Решетовская раздражала! Ничего, ничего вокруг себя не видела! Месяц здесь провела — книжек в руки не брала, с людьми не общалась, в город гулять не выходила, почитай, ни с кем не разговаривала! Ладно мы — мы преступницы позорные! Но нами же мир не заканчивается! Смотрит так, словно только и ждет, когда я ей крикну: упал, отжался! Мозги ж есть, почему сама не думает? Принесла ей краски от Светки — не надо, зачем. Приволокла от Марины велосипед — что за повозка кошмарная? Попросила Вику ей город показать, коробку конфет ей отволокла, чтоб та душегубке нашей «Песнь Велеса» читала, пока таскать за собой станет! А Решетовская? Не хочу, не стану. Сядет, глазами в этот шкаф вцепится и не шевелится! Как, скажи мне, как так жить вообще можно?

За стенкой грохнула посуда, потом смех, потом музыка. В дверь затарабанили, Яся пошла открывать. Средний даянын сын просил лук. И еще соль. И еще сахар. И яйца, если есть. Родня в гости пришла, праздник, мама торт печет.

— Лу-у-у-ук на то-о-р-р-р-т! — скривился выглягувший Воробей и снова убрел в клетку.

— Ей же двадцать лет, уже не маленькая, — объясняла подушке Зоря, — у меня сыновья в десять лет нормальнее были! Да, понимаю, все понимаю, где родился, где учился! Потому и злят меня эти дружины с воеводами! Ну нельзя же девчонок брать с колыбели и воспитывать так, будто вся жизнь — стан этот душегубский!

В дверь снова грюкнули. Даянына Ксанка попросила молоко. Музыка за стеной звучала все веселее. Воробей выполз из клетки, ушел на подоконник и задолбил клювом рассыхающуюся раму.

Зоря уткнулась в подушку и заплакала. Яся заползла на койку, легла рядом, обняла. Вспомнила, что у подруги сыновья. Старший Игорь. Младший Глеб.

Лешак рывком села на постели, сбросила Яськины руки, засмеялась странно-ласково. Глаза красные, волосы всклокоченные, губы распухшие. Рявкнула:

— Воробей, хватит раму долбить! Мы и так зимой тут все околеем!

Вскочила с койки, руки раскинула, стала кружиться — не быстро, чтобы пальцы не бить, а говорить продолжала. Слова как выстреливали — то тише, то громче.

— Ты же знаешь, Яся, я всегда за землю родную. Клянусь, всегда! И тогда была, и теперь, хотя, посмотри, что эта земля с нами сделала. Но зачем же из пушки палить по воробьям? Палить можно, конечно. Но ведь куда лучше ее с разумом использовать!

Зоря резко остановилась, схватилась за стол. Ясе показалось на миг, что она видит, как у подруги все кружится. И комната перед глазами, и голова на плечах, и жизнь в той голове. И из той карусели зорькин шепот перебил даже радостный ор за стеной:

— И каждый раз, когда я на Решетовскую смотрела, мне казалось, что она из пушки по воробьям палит.

Яська откусила яблоко и уставилась в окно. Вот что в Зоре и жутко, и здорово — это то, что она всегда права. Они обе Решетовскую не понимали. Нет, не так. Они обе не пытались ее понять. Да, она их тоже, но они старше, они умнее, они счастливее, в конце концов. Они старались как могли, они все делали, вот же ж! Но, как говорил ей волхв один когда-то: «Без души не договоришься».

— Зорь, — тонким голосом протянула рыжая, глотая хохот, — Зорь, а ты только представь как мы ее раздражали!

Ведьмы переглянулись и расхохотались. Воробей посмотрел на них печально, открыл клюв, закрыл. И снова ушел в клетку.

— Ну, а тебя-то, золотая ты моя, что в ней не устраивало? — Лешак потянулась откусить от Ясиного яблока. — Только ли то, что она тебя придушить пыталась? Да это вряд ли, ты у нас ведьма отходчивая.

Рыжая отвела глаза, чувствуя, как вся кровь, которая есть в теле, бьет ей в виски. Больно, жутко, дико. Перед глазами вспыхнула кольчуга, на пол брошенная, и черноволосая девица с Миром в постели.

— Стыдно очень, — шепнула Яся, — но я вообще девиц из дружины недолюбливаю. Любых.

— Так она из душегубов, они вообще как бы не со всеми. И воеводы свои, и живут отдельно, и вообще… — осторожно начала старшая ведьма.

— Какая разница? Она кольчугу носит! — выпалила Яся.

— То есть? — удивилась подруга, возвращая яблоко. — Погоди, ты чего такая красная? Соколович твой, что ли? Дань дружинному братству отдавал, да перестарался?

Рыжая отвела глаза. Лешак подняла брови и дернула Полянскую на себя, обнимая.

— Ну да, да! — Ясна полыхала ярко-алыми оттенками. — Да, я понимаю, что Решетовская ни при чем! И давно все это было! И глупо очень! И вообще…

— Орел наш Соколов! — удовлетворенно кивнула Зоряна, но Ясна ее не поняла.

Дверь снова тряхнули — в этот раз пришла Вика, спросить, есть ли у них новогодняя гирлянда. Да, прямо сейчас. Да, очень надо! Как это нет?

Яся выразительно глянула за окно, где бился октябрьский сумрак, и потерла лоб. Странно, только что же день был. И правда, купить гирлянду, что ли? А зачем?

Зорька смоталась на кухню, вернулась с наливкой и тортом. Разлила заспиртованную вишню по рюмкам, себе больше, Ясе меньше. Заломила бровь на манер Соколовича

— Ну что — помянем?

За стеной снова что-то грюкнуло. Еще раз. А потом в комнате вспыхнуло. И вдруг заговорило незнакомым человеческим голосом:

— А вспомни-ка, друг мой любезный, Мирослав Игоревич, что нам так нравилось с тобой у костерочка душегубского.

Ведьмы дернулись как от удара.

Тем временем Соколович трясся в полицейской повозке без окон и думал, что нужно всё-таки сообщить Глинскому сейчас. Он уже облетел Границу дважды, ничего не нашел. К ребятам подсел в машину, подумал, может, так вернее будет? И вот уже час ездят, ничего. Эх, собаки выученные нужны, с собаками проще. И есть у него на примете, и даже телефон есть, он все нужные номера записал и запомнил. Леший с ним, пора купить телефон, наверное. Вон у ведьм его есть, так и ему нужно. Все равно он у ненашей, считай, что жил последний месяц.

Душегуб втащил из кармана Ясин сотовый и потянулся снять куртку, как тут телефон в его руках засветился, задрожал и заиграл. На экране появилась какая-то странная нарисованная девица — в белом халате с всклокоченными волосами и надутыми губами. Девица обнимала гору колбочек-мензурочек, скалила крупные зубы, а из ушей у нее валил пар. «Зорыныч» было написано ниже.

Подивившись непонятным Яськиным причудам, Мирослав ткнул пальцем в красную кнопку.

— Добрый вечер, Мирослав Игоревич, — ровно прозвучал в ухе насмешливо-ласковый голос Полянской. — У нас тут стол казенный разговаривать начал. Каши не дает, супа не наливает, говорит, только с вами дело иметь будет, и то, если скажите что-то про костерок душегубский. А еще говорит, время у него коротко, просит поторопиться.