Глава 31. Сомнения

Огняна недооценила Елисея.

Славный воевода, наставник Елисей Иванович позволял душегубке Огняне Решетовской вить из себя веревки — как ей вздумается и когда вздумается. Даже в бытность их в стане он ни разу не наказал её по-настоящему сурово, и, в общем, ни разу ни в чем не смог ей действительно отказать. Ведьма, уверившись в своей власти над Елисеем, напрочь забыла, что вся её сила держалась только на его позволении. Что врученный ей в руки поводок — тонкая ниточка, которая не управляет диким зверем, а лишь сообщает ему о её прихотях. Она забыла — и в этом ошиблась, потому что даже лишенный волшбы Елисей признавал за собой право спасать её, решая за двоих.

Он придумал это давно — похитить Огняну, и тем самым вывести из-под удара всех, кроме себя. Расчет был достаточно прост: она не сбегает — ей не грозит сверх-вышка. Мирослав ничего не знает — ему не грозит Трибунал. Полянская и Лешак — те вообще уж точно никак не могут повлиять на то, что сбрендивший Елисей Иванович вздумал похищать Решетовскую, вне удара. Ну потому что все же прекрасно поймут, кому во всем мире до смерти нужна осужденная душегубка. На него одного все шишки, и ему одному, если что, сверх-вышка. Да и то, это если Елисей Иванович Глинский станет вдруг ненужен древлянам. Что ой как вряд ли.

Сбегая все эти годы от государственных дел, от престола княжеского, коротая жизнь в дружине, Елисей внезапно для себя самого оказался ровно перед тем, от чего лытал. Путята за него взялся крепко, обложил плотно — не так много вариантов у хитрого древлянина получить под старость верховную власть. Время смутное, Игорь сидит не твердо, и действовать Путяте нужно немедля. Времени выводить на арену государственных дел новую фигуру у него не было. Поднять дружину ради древлянского блага никто более не сдюжил, хотя и пытались.

Ставкой мог быть только Елисей — любимый дружиной воевода, прославленный и знаменитый настолько, что мог, если взяться за дело правильно, затмить князя Игоря. Но в этом была и слабая, но все же выгода княжича Глинского — кроме самого Елисея и Огни Путяте никто не нужен. И если вдруг случится, что будет подозрение в сговоре ради Решетовской — и Мира, и девчонок, оправдают, даже Правь оправдает. Потому что не знали, не ведали, участия не принимали. Они с Огняной очень скоро будут вне власти древлян, а оставшиеся в каземате Путяте без надобности, не будет он закон на них натравливать, не того полета птицы.

Других исходов душегуб не рассматривал и не обдумывал. Ему казалось — он понял Путяту. И потому, разыграв похищение, почти наверняка выведет из-под удара боевого товарища, двух девчонок и саму Огняну. Последнюю — на случай своего поражения.

Вот только лишний раз пугать Огню нападением Елисею страсть как не хотелось, и та убийственная честность, которая всегда была между ними, толкнула его поговорить с ней напрямую. Все равно же нет им другой дороги, Решетовскую ни за что нельзя будет отдавать обратно — да её тихонько прирежут в этом чертовом каземате, и вся недолга. Даже если Елисей согласится ввергнуть волшебный мир в братоубийственную войну, её все равно могут убить. Или пытать. Да что угодно, лишь бы иметь власть над Глинским. Не было им пути обратно. Не существовало.

Но Решетовская упёрлась рогами. Это было, в общем, в её характере, только Елисей Иванович полагал, что с ним она будет готова сбежать хоть в снега к дивьим людям. Просчитался: сбегать душегубка была согласна, а вот его без волшбы оставлять — нет. Как будто что-то значит для него та волшба! Как будто нужна ему её жертва. Чтобы убедить Решетовскую, нужно было тут же рассказать всё, начиная с появления Путяты в терему Глинских за год до гибели его родителей. Заниматься этим в коммунальном подъезде казалось душегубу неразумным, спорить — бесполезным, и Елисей выбрал простой и действенный способ — пойти по изначальному плану.

Простит. Куда денется.

Он спешил, сомневался, нервничал. Искал в себе иссякшие без волшбы силы, благодарил богов, что обдумал все до того, как прыгнул в Колодец без кольца, и теперь просто можно действовать по намеченному плану, не слушая рой сомнений в голове.

А рой был — не приведи Жива.

Когда Елисей вливал в рот бессознательной Огняне мертвую воду, руки его впервые в жизни дрожали. Он смотрел, как она бледнеет на глазах, и тонкие голубые жилки проявляются сквозь кожу. У него ныло сердце. Будто не её — себя отравил, осталось только смерти дождаться. Елисей прекрасно понимал — его вина в том, что во всю эту мерзость оказалась впутана Огняна. Его и никого другого. Огню нужно было оставить давно, возможно, её не стоило вообще брать в дружину, да только он не мог. Как ухватил в первый раз тонкую руку, пытающуюся срезать его кошель, как глянул в полыхающие темные глаза — так и не смог отпустить. Иные дороги бывают неизбежны.

Елисей отвернулся от лежащей на опущенном пассажирском сидении мертвой душегубки, сцепил зубы и вжал газ в пол. Ехал на пределе допустимой скорости, молясь, чтобы никто его не остановил. Трудно будет объяснить труп в машине, и ещё сложнее будет потом воскресить Огню. Он тщетно глушил силой воли жуткие голоса в голове, не дающие забыть ни на миг, что он только что убил Огняну.

Не то, чтобы Елисей Горынычу не верил. Верил, конечно. Если не Стражу, то кому, в общем-то. Но напоить свою женщину мертвой водой, которую тебе дал крылатый змей, — так себе забава. Особенно, если учесть, что о той воде веков десять никто не слыхивал, а если где она и появлялась — так в сказки о её существовании добрые люди не верили. Живая вода — то конечно, её всяк знает, многие пили. Только она всего лишь душу со дна поднимает, да не оживляет никого.

Никого, кроме тех, кто убит был мертвой водой. И после живой воды беззаветно любящим поцелован. В последнем душегуб, впрочем, не сомневался. Хоть в чем-то. Как вообще живут люди, которые сомневаются?

На огромной скорости отъехав подальше от города и Границы, Елисей свернул на обочину и затормозил. Посмотрел на часы на запястье, те самые, что давал когда-то Владимире, кивнул сам себе. До боли сжал зубы. Вынул из кармана пузырек с живой водой, откупорил не сразу — спешил. Нет, она не мертва. Сейчас все закончится. Влил живую воду в мертвенно холодные Огняныны губы. Поцеловал их и с восторгом поймал ответное теплое дыхание душегубки. Жива.

У него отказало зрение. Темнота на несколько мгновений заполонила мозг и застила глаза. Бесчисленными невидимыми иглами прокололо руки. Звякнул выпущенный из ладони пузырек с живой водой. Мимо них тяжело и громко проехали одна за другой две фуры.

Душегуб потёр уставшее лицо, зажмурился, и, собрав остатки смелости, посмотрел на Огняну.

— Елисей… — прошелестела она едва слышно.

Пересохшие белые губы. Слезинка в самом уголке мутных карих глаз. Синеватые жилки на висках. Испарина на лбу, прилипшие, какие-то тусклые волосы.

Смотри, Елисей. Любуйся.

Сердце тяжело бухало где-то под горлом. Он вымученно улыбнулся, убирая с Огняныного лица растрепавшиеся короткие волосы. Прижался лбом к её виску, не в силах смотреть и разговаривать. Замер.

Наконец, Елисей Иванович долго тяжело выдохнул, будто закончил трудную работу, заглянул в лишенные мысли глаза душегубки.

— Все хорошо, мавка, уже всё хорошо, — сказал он ей предательски сиплым голосом.

Огня не ответила, бесцельно блуждая всё ещё мутным взглядом по машине. Мимо них пропыхтел большой старый автобус и со свистом промчался спортивный автомобиль. Елисей собрался с духом, выровнялся на сидении. Сунул Огняне в руки невесть откуда взявшиеся бутылку воды и шоколадку, быстро поцеловал в потеплевший лоб и завел автомобиль.

— Мир может нас найти, нужно ехать, — сказал он относительно спокойно и вырулил на проезжую часть. Сердце все равно колотилось немилосердно, и смотреть на Огню было всё ещё больно.

Смог. Вытащил.

Огняна, слабая настолько, что не было мочи поднять голову с полуопущенного сидения, смотрела во все глаза — на Елисея, управляющего ненашенской повозкой (не слишком свободно, но явно умело), на мчащиеся навстречу такие же повозки (машины, Огня, машины!), и казалось, что они летят прямо на них, а выходило все время, что мимо; смотрела на непонятные рычаги, цифры, лампочки, панели и коробочки. Две палки на ножках отчаянно сгребали с переднего стекла снова начавшийся за городом мелкий дождь. Ей становилось всё легче и свободнее: в груди уже не так сильно спирало дух, зрение обретало былую остроту, к рукам и ногам прибывали силы. Елисей, не сбавляя скорости, нажал рычаг, поднимающий её сидение. Сидя ей было легче, и начали возвращаться мысли. Все как одна — недобрые.

— Что случилось? — спросила Огня не своим голосом. Горло саднило, и Решетовская поняла вдруг, зачем Елисей сунул ей бутылку. Благо — с откидной пластиковой крышечкой, которую не нужно откручивать. Как знал, что она не сможет в таком состоянии вспомнить, в какую сторону нужно откручивать.

Дождавшись, когда Огняна напьется, прожует кусок шоколада и немного придет в себя, Елисей предусмотрительно сбросил скорость и ответил строго:

— Ничего особенного не случилось, Огня, я тебя отключил и вывез за Границу.

Благоразумнее было не скорость сбросить, а вовсе машину остановить, и Огняну сразу за руки ухватить. Потому что рассерженная Решетовская границ не знала, берегов не видела. И от аварии их спасло только то, что после воскрешения она была ещё совершенно слабая. Но они все равно вылетели на обочину, уклоняясь от другого автомобиля. Огняна прилично стукнулась головой в лобовое стекло. Елисей выскочил со своего места, открыл пассажирскую дверь к ошалевшей от случившегося Огне. Рыча и отчитывая её, ненавидя себя и всё, что происходило между ними сейчас, перетянул ремнем тонкие сопротивляющиеся руки, вытащил второй ремень из её штанов, под проклятия и брыкания перетянул ноги. Проверил ремень безопасности, попытался поцеловать Решетовскую, но та увернулась, не дала даже синяк на лбу рассмотреть.

К чему-то такому Елисей был готов ещё с той минуты, когда понял, что добром она с ним не поедет. Решетовскую вообще крайне сложно было заставить что-либо делать. А уж гнев смирять она и вовсе никогда не пыталась. Связывать её, конечно, было последним делом, но с этой станется выскочить из машины на всем ходу, а времени на объяснения у него оставалось всё меньше. Мирослав уже должен знать о похищении и броситься на поиски.

— Я могу очень много тебе рассказать о том, почему тебя убьют, если ты останешься, — начал душегуб, вырулив снова на дорогу под обиженное сопение Решетовской. — Но давай мы хотя бы спокойно доедем до места. Я не слишком хорошо вожу, а ехать нужно быстро. Ещё и дождь этот, — он выдохнул. Дёрнул подбородком, покосился на Огняну. — Огня… Ты мне веришь?

— Зато ты мне — нет, — колко ответила Решетовская, показывая перетянутые ремнем руки. Елисей сделал как-то очень хитро, пропустив петлю ремня через пряжку, и теперь, чем сильнее Огняна тянула, тем туже затягивала.

Он неопределенно дёрнул плечом, но переубеждать не стал. Ведьма и так знала, что слова её далеки от истины. Разобиделась, конечно, но не то, чтобы намертво. Елисей, ещё раз покосившись на неё, вздохнул.

Иначе он представлял себе их побег, но когда это с Огней было легко? Не переделать ежа в белку, как ни старайся. Ни одна волшба не поможет. А он, между прочим, теперь и вовсе — без всякой волшбы. На одной силе воли, которая единственная ещё могла справиться с высасывающими мозг сомнениями.

На дорогу, Елисей, смотри на дорогу. И краем глаза — на душегубку свою. Сам учил, сам знаешь — в любой миг что-то вытворить может. Ни о чем не думай. Мысли сожрут тебя. Сомнения одолеют. Думал — легко без волшбы?

Огняна отвернулась от него, так-сяк устроив связанные руки и ноги, смотрела в окно на мелькающие деревья. Молчала. Думала. Елисей не мешал ей, сосредоточился на управлении машиной. Но замки все равно заблокировал — вспомнил, наконец, как это делать.

Пусть её. Успокоится, примет. Не его, так свободу свою. А он…

Он был уверен, что небезразличен Огне, последние лет пять. Не любовь ещё, конечно. Что может знать о любви маленькая девочка, которая росла сначала на одиноком хуторе в семье бражников, а потом — в стане душегубов, где за милование можно было и исключение схлопотать, не говоря уже о косах обрезанных? Это он за ней шагал — как в омут. Она же — и думать не думала. Ничего его маленькая Огняна не знала о любви. Не понимала. Не ждала её и не желала. Елисей же был убежден — она его полюбит. Однажды.

Юнка Решетовская, конечно же, понимала, что забота, и дружба, и защита наставника — это о большем, нежели о ратном братстве. Но воли ему не давала, от взглядов, когда он стал позволять себе взгляды, — отворачивалась. Да, шла к нему, стоило позвать, и верила ему как богу, и в него верила как никто. Была Елисею наперсницей, соратницей, первым другом. И тогда он видел в этом всем обещание.

Теперь же, лишенный волшбы и потому поедаемый сомнениями, ведьмак не находил ни одного подтверждения, что люб ей.

Ни единого. За все пять лет.

Он и целовал-то её всегда сам. И решал сам. Обещал. Она останавливала, а он обещал и говорил, уверенный, что нужен не только как друг и соратник, что однажды, уже совсем скоро, он всё-таки получит её сердце. Теперь же Елисей сотворил такое, что прощают только любимым. И пусть не было у него иного выхода, кроме как тащить её силой, уверенности это ему не прибавляло.

На дорогу, Елисей Иванович, смотри на дорогу. Не смей ни о чем думать. Потом. Всё потом.

— Развяжи, руки затекли, — попросила Огня через несколько часов, трудных для них обоих. Голос её на этот раз был спокоен, даже добр.

Елисей покосился на неё недоверчиво. Успокоилась? Перезлилась? Поняла, что он прав? Огняна всегда, когда отходила, делала вид, будто ничего не случилось. Даже когда в очередной раз наставляла синяков Ратмиру, не умевшему сдержать острый язык, через час могла как ни в чем не бывало поделиться с ним бубликом — ни раскаяния, ни сожалений Огняна Елизаровна не показывала вовек. Пока она молчала, сидя связанная рядом с ним, Елисей то и дело смотрел на свою душегубку и с облегчением подмечал — сначала губы расслабились. Потом перестали злиться глаза. За ними — руки более не дёргали раздражённо ремень. Дольше всех не сдавалась спина — она была ровной несколько часов, а потом как-то не сразу, но округлилась, расслабилась. Огня о чем-то думала, принимала какие-то решения, и Елисей молился, чтобы доверие к его словам о том, что в каземате её убьют, перевесило всю Огняныну жертвенность.

— Развяжи, — попросила Решетовская ещё раз. Видимо, всё-таки доверие победило. Ещё бы — они над ним восемь лет работали. Она никогда не сомневалась прежде в его решениях.

Душегуб посмотрел на часы, покачал головой, но остановил машину, в который раз за их путешествие. Отстегнул ремни безопасности себе и Огне, чтобы было сподручнее. Распутал врезавшиеся в кожу её рук ремни, потёр с сожалением оставшиеся красные следы. Рук она не отнимала, только смотрела на Елисея с каким-то новым выражением.

В которое он до чертей хотел верить.

— Дикарь, — фыркнула беззлобно Огняна, сама освобождая себе ноги. Бросила ремень, потянулась к застывшему в неуверенности Елисею и добавила, выдохнув ему в самые губы:

— И дурак.

Она поцеловала его первая, и пожиравшее его чудище сомнений затихло, уползло под камни, уступая место лихому ликованию.

Простила. Поверила. Любит.

Любит!

Он обязательно всё ей расскажет. Чтобы глупостей не наделала — эта ведь может. И всё у них будет очень-очень хорошо.

— Нам ехать нужно, мавка, — Елисей с трудом оторвался от её губ, запустил пальцы в темные, снова шелковые волосы. Говорил быстро, жарко, волнующе:

— Всё потом, слышишь? Все дома. Я нашел нам дом. Слышишь меня? Ты будешь со мной жить?

Елисей так и не понял, почему Решетовская заплакала. Она вообще легко плакала каждую их встречу после приговора, и он не удивлялся уже. Девчонка прошла земное пекло, тут и у крепких витязей нервы бы сдали. Пусть плачет, пусть смеётся, пусть дерётся и кусается — ему всё одно. Лишь бы Огняна с ним была.

— Буду, буду, — согласилась она и уцепилась ему в руку сильными тонкими пальцами. Прижала к своей щеке шершавую загорелую ладонь в белых шрамах, улыбнулась сквозь слезы. — Поехали.

Елисею жалко было отпускать её, но ехать действительно было нужно. Мир в птичьем обличье летал быстро, видел далеко. И машины рассматривать станет в первую очередь, не дурак. А вот в их доме, что на отшибе дальней деревни, у самого леса, Елисей задернет все занавеси. Спрячет машину в гараж. И недели две ни сам за порог не ступит, ни Огню не пустит.

Он все давно продумал. Он всё давно подготовил. И запретил себе мысленно раз за разом прогонять свой план — чтобы не отдать его на съедение сомнениям.

— Ты совсем все бросил? — спросила Огняна тихо, когда они тронулись. — Ради меня?

— Не то, чтобы у меня был такой уж выбор, — пожал плечами Елисей, коротко глянув на ведьму. — Или ты думала, я тебя оставлю гнить в каземате?

— Не оставишь, — согласилась Огняна. И спросила вдруг:

— Сколько ты не спал?

— Третий день, — признался душегуб нехотя. — Ничего. Ехать уже недолго. Дай руку.

Он коротко прижался губами к её ладони, отпустил и свернул с сухой трассы на прилегающую дорогу. Здесь дождя и не было, ехать было проще. Миновав горящую багрянцем садов деревню, они въехали по грунтовой дороге в редкий лес. В стремительно густеющих лесных сумерках Елисей Иванович затормозил, наконец, у ворот небольшого дома, обнесенного высоким деревянным забором.

— Купить не успел, только снял, — сказал он, въезжая в выложенный новенькой плиткой маленький двор. — Если понравится — выкупим. Нет — найдем другой. Вообще, хорошо бы перебраться куда подальше, но это позже. Сейчас нас искать будут, и нам носа нельзя будет показать отсюда.

Дом был небольшим, новеньким и радостным. Чистенькие стекла весело ловили свет фар, горшки с цветами, висящие сразу под ними, холодно и остро пахли в сумерках поздними хризантемами. Под крышей проблескивало окошко мансарды.

Пересекая ухоженный двор, Елисей понял, как сильно он на самом деле устал. Он не чувствовал этого изнеможения за рулём — на дороге нужно было без конца думать, что делать, следить сразу за всеми автомобилями вокруг, знаками, разметкой, машиной и на всякий случай за Огняной. Идущая рядом с ним Огня поежилась от холода — все же, она была без куртки, хотя точно помнила, что из каземата вылетела в новой, теплой. Спрашивать не стала. Оглянулась с любопытством.

— Мне нравится, — сказала она Елисею тихо и улыбнулась светло.

Ради таких её улыбок он и бросил всё.

Елисей взял Огняну за руку, скорее увел под накрывающий крыльцо козырек. Спрятать свое сокровище от всевидящих глаз Мирослава. Прижаться губами к горячим губам и поучаствовать, как они дрогнут в ответ. Ощутить, как улегаются в голове бесы сомнения и смятения, как подкрадывается на мягких лапах долгожданный покой. Он уснет. Он сейчас всё ей расскажет, положит голову на колени своей душегубки и уснет.

— Я накупил еды, чтобы мы могли не выходить, — Елисей вынул связку ключей, вспомнил, который от дома. Открыл замок, пропустил Огняну внутрь. — Шторы не открывать, из дому не выходить. Мир неплохо видит даже ночью.

В темной прихожей Огняна обернулась и тут же зажмурилась, когда Елисей ударил по выключателю, и свет заполнил небольшое помещение.

— Он волколак, что ли? Или характерник? — спросила Огня, не сдержав любопытства. Елисей закрыл двери, из предосторожности оставив ключи в замке. Повернулся к Решетовской, улыбнулся.

— Нет, не совсем. Мир по своей воле оборачивается в птицу, орлана.

Характерники в птиц не умели.

— Это ж…

— Как Финист покойный — в сокола, совершенно верно, — ответил ей Елисей Иванович точно таким же тоном, каким хвалил в стане свою лучшую юнку. — Мирослав — его незаконнорожденный сын.

Елисей сбросил ботинки, прошел в гостиную и включил свет. В дереве и шкурах, с низкими диванами и столиками, гостиная была чем-то похожа на дома охотников, в которых они, случалось, останавливались в войну.

Огняна прошла за ним, оглядываясь.

— А как же отчество? — спросила она, задергивая по его молчаливой просьбе тяжёлые шторы на двух больших окнах. — Он же вроде Игоревич.

Елисей нашел за книжным шкафом (образованные здесь, видать, охотники останавливаются) регулятор отопления, включил. Сбросил на диван куртку, остался в тонком сером свитере. Решетовская наоборот, стянула с того же дивана толстый плед, завернулась и подсела к камину, который разжигал Елисей. Прямо на пол села, как у костра.

— Игоревич, конечно, — подтвердил душегуб и сунул под дрова несколько листов найденной на столике газеты — бересты здесь не водилось. — Это не то по брату его матушки, не то по отцу… Там у Финиста с Марьюшкой долгая да сложная история была. Только обеты принести они так и не смогли. Жили… — Елисей запнулся. — Ну просто жили. Как…

— Как мы будем? — спросила Огняна прямо, и Елисей отвел глаза.

— Тебе делают документы ненашенские. На чужое имя, — ответил он, взял с каминной полки длинные красивые спички. — У меня есть, давно уже.

Огонек пополз по дровам, и в гостиной запахло домом. Елисей выровнялся и теперь смотрел на неё сверху вниз. В его душе взметнулось крыльями смятение, но он нашел в себе силы сказать:

— Мы сможем пожениться как ненаши. Это вполне законный союз. А вот обеты принести по обряду не выйдет, волхвов здесь нет, — объяснил он и напрягся, ожидая её ответа.

Огняна подумала, медленно кивнула. Не совсем ясно, что это значило: не то согласна со всем, не то просто приняла к сведению. Ведьмак не торопил её — пусть думает. Не простые вещи он у нее требует. Она в своем праве.

Огонь затрещал яростно, стало жарко. Как-то сразу и вдруг. Огня посмотрела снизу вверх на Елисея тем новым взглядом, который он впервые увидел у нее несколько часов назад, когда душегубка простила его. Глубокий и горячий, нежный и уверенный. Любящий. Дыхание остановилось где-то в груди Елисея, в самой середине. Огняна улыбнулась несмело, поднялась, оставляя плед на полу, и сделала шаг. К нему.

Он видит это или хочет видеть?

Решетовская опустила глаза, вздохнула судорожно. Не поднимая глаз, стянула через голову толстовку, кинула к пледу. Осталась в черной майке и форменных штанах — как для волшебной, почти нагая, и шрам от шеи вниз, длинный, некрасивый. Подняла испуганные глаза. Последний раз она боялась Елисея, когда он поймал её за руку на лесной дороге.

Огняна смотрела на ведьмака не мигая. У неё подрагивали губы и веки, и она больше не могла себя заставить сделать ни одного движения. Елисей выдохнул коротко, но глаз не отвел. Будь на нем сейчас витое колечко, он ни на миг не сомневался бы, теперь же замер каменным идолом. Огня шла к нему сама, отважная. Девчонка, которую он полюбил восемь лет назад. Сумасбродная юнка, на которую смотреть нельзя было, не то что пальцем тронуть. Лучшая его душегубка, которую не уберег в войну. Женщина, которую он слишком долго ждал, и которую оплакивал год. Все лики Огняны Решетовской слились в один, когда Елисей отмер, шагнул к Огне, плечи обнаженные руками ухватил. Одними глазами спросил — уверена?

Она не была уверена. Совсем не была, но сейчас делала самую правильную вещь на свете. Огняна кивнула. Едва заметно, очень медленно. Глаза закрыла, будто в прорубь нырять собралась. И Елисей сломался.

В спальне на мансарде горел светильник — ярче, чем хотелось бы Огняне, но тусклее, чем нужно было Елисею. Он все целовал её шрамы, чувствуя жгучую вину за каждый из них. Не так должна выглядеть её кожа, и не должно быть ранней проседи в темных волосах, и горя в уголках темных глаз.

Его шрам на боку — тот самый, от раны, что верные ему ведьмы вылечили в ту страшную зиму, грубый и неровный, Огняна случайно нашла, проведя ладонью по телу Елисея. И влажные глаза, от истомы прикрытые, распахнула широко. Воспоминание о том дне, одно на двоих, вдруг откатило обоих назад, в то время, когда между ними ещё не было никаких разлук и непониманий, когда от их решений не зависела судьба волшебного мира, когда нужно было только протянуть руку, чтобы коснуться друг друга. Огня долго смотрела в светлые глаза Елисея, а потом шею его руками порывисто обвила, голову в спутанных светлых волосах к себе преклонила, сама к телу его горячему прильнула, прижалась жарко и не отпустила.

Потом они смеялись, выуживая из холодильника бесконечные яства, которыми Елисей забил полки так плотно, до самого верху, что и вытаскивать-то было сложно.

— Умеете вы к осаде готовиться, Елисей Иванович, — приговаривала Решетовская, кормя наставника бутербродом с красной рыбой.

— Ты кладовую ещё не видела, — согласился он и усадил душегубку себе на колени, и долго целовал, забыв о еде, упиваясь её губами и восторгом завоевателя. Бесы в его голове молчали.

В кладовой, помимо поистине стратегических запасов консервов, круп и муки, обнаружилось вино, вполне себе сладкое. С вином Огня не умела справляться ещё, и потому отказалась. Напоила счастливого Елисея, заставила его поесть по-человечески. Уложила уставшего душегуба спать, устроившись у него под боком. Ведьмак сгреб свое счастье в охапку, да так и уснул. Елисей устал и совсем измаялся, и эта ночь была для него первой по-настоящему спокойной за последние два года. А тут — давно желанная женщина, тишина надёжного дома, вино и еда. Он расслабился. Будто вынул из себя державший его много лет остов.

Елисей проснулся затемно — за плотными шторами ещё даже не начинало сереть предрассветное небо. Так и не снятые с вечера часы показывали начало пятого утра. Огни рядом не было. Однажды он уже просыпался так, с пустотой у того плеча, где намедни лежала Решетовская. Дурное то пробуждение случилось, жуткое. Теперь, правда, всё было совсем иначе. Нет войны, и враги оставлены с носом, а они вдвоем, пусть без родины и волшбы. Плевать, выживут. В конечном итоге — разве не справедливая цена за то, чтобы быть живыми и быть вместе?

Елисей оделся и спустился вниз на поиски Огняны.

Тихо. Ни в ванной, ни на кухне, ни у погасшего камина её не было. Он ещё лелеял надежду, что Решетовская выскочила во двор вопреки его запрету. Мало ли. Случается. Не от хорошей жизни поночи из мужских постелей бегут.

На диване лежала газета — другой бумаги она не нашла. Поперек печатных строк было выведено красивым полууставом: «Противъ воли нiкого нѣльзя спасти».

Елисей выругался, схватил ключи от машины и бросился в погоню.