Глава 32. Стол

Была уже ночь, когда серый от усталости, пропахший табаком Соколович толкнул дверь в каземат и запнулся на пороге. Посреди комнаты красовался казенный стол, ранее сосланный в дальний угол. Под столом, на холодном полу, раскинув в стороны руки и косы, лежала Яся. Пальцами водила по доске, что над ней нависала, и ласково спрашивала:

— А сыра хочешь? Есть с белой плесенью, есть с синей. И булка есть. С вареньем. Какое любишь?

Зоряна сидела на койке, до ушей завернувшись в одеяло, и хмурилась на Воробья. Попугай лапой старательно отпирал и запирал дверцу в клетке.

Рыжая выкатилась из-под стола Мирославу под ноги. Уцепилась за его пояс, встала. Зашептала, на рассохшегося уродца оглядываясь:

— Тебя спрашивал уже трижды. Мне кажется, он устал и нервничает. Может, голодный? И я все не пойму, какой именно досточкой разговаривает. Но точно не правой ногой. И не ящиком. И не столешницей.

Соколович хмыкнул, опустился на койку Решетовской — она ближе всех к казенному столу оказалась. Ответить не успел. И удивиться такой непривычно живой Ясе — в сотый раз за последние недели! — тоже не успел. Стол снова загрюкал, скрипнул, фыркнул и рявкнул с раздражением:

— Так что, Мирослав Игоревич? Каким твой ответ будет? Что мы у костерка по вечерам любили?

И выплюнул три миски, в которых плескалось что-то свекольного оттенка и мерзкого запаха. Ложек не дал.

— Чего ты нас такой гадостью-то кормишь? — обиделась Ясна. — А я тебе еще сыр предлагала!

— Ду-у-у-р-р-рдом! — не выдержал Воробей сердито.

Надзорщик подошел к столу, постучал как-то затейливо и вежливо ответил:

— Здоров будь. У костра душегубского мы кашу с коноплей очень уважали.

— Оно и видно, — буркнула Зоря, стягивая с шеи одеяло. — Откушает парень миску-другую конопли вечерком, и пойдет со столом поболтать. Ненашей сюда, им бы понравилось.

Соколович непонимающе повернулся к старшей, но та отмахнулась — не понимаешь, тебе же лучше. Дальше беседуй, не отвлекайся. Зачем тебе знать, что эти неволшебные с мирной травой придумали, неучи.

Стол задумчиво покхекал, будто коноплю ту вспоминал, после чего перешел на деловой тон:

— Мир, у тебя подопечная сбежала.

Мирослав зачем-то дернул Ясю за руку, осмотрел с ног до головы. Перевел взгляд на Зоряну. Та кивнула, с койки встала — мол, вот она я. Мирослав и ее оглядел на всякий случай. Недоуменно нахмурился в сторону казенного страшилища.

— Не понял тебя.

— Решетовская Огняна Елизаровна, душегубица, — буднично сообщил стол.

Надзорщик устало отмахнулся от стола рассохшегося и сел рядом за стол шахматный. Стягивая куртку, кинул сквозь зубы:

— Она не сбежала, она умерла.

— Да? А у меня тут видна живехонька. Спорить будем?

Соколович швырнул куртку на пол. Попугай метнулся из запертой клетки. Зоря села обратно на койку, потянув за собой Полянскую. Ясна прижала руку к губам, словно хотела что-то сказать и не могла.

— Где ты ее видишь? — хрипло поинтересовался надзорщик, немедленно каменея на манер половецких статуй.

— Миросл-а-а-а-в Игоревич, — укоризненно протянул стол.

— Сколько ты сможешь? — Соколович заговорил чуть не просительно.

Стол вздохнул, будто извиняясь.

— Тебе, Мир, могу долго. Да вот только сменяюсь завтра в полдень.

— Спасибо, Ивор, — душегуб прикрыл глаза.

Рассохшиеся доски щелкнули, стол снова фыркнул.

— Мирослав? Скажи, что за кашу я не отвечаю, самого на работе такой кормят. Так что сыр заплесневелый пусть не предлагает впредь, обижусь.

— А варенье? — весело блестя глазами, спросила Яська, вырываясь из крепких Зориных руки и подходя к столу.

— Абрикосовое, — снизошла казенная мебель, — и булку тоже.

Рыжая умчалась на кухню, через секунду вернулась с банкой, ложкой и булкой. Добавила салфеток, яблоко и наливки налила. Все на стол пристроила и крикнула:

— Спасибо!

Повернулась к Зоре с Миром чуть ли не торжествуя:

— Все правило, он её увез!

— Кто? — чувствуя, что голова сейчас разорвется, спросила Лешак и снова схватилась за одеяло.

Замоталась повыше и поглубже. Она смотрела почему-то на Соколовича, не на Ясю. Смотрела на него и мечтала, чтобы мысли перестали вопить в голове дурными голосами. Зоря и радовалась, что Огняна живая, и злорадствовала — не все тебе, Мирослав Игоревич молчать и притворяться самым знающим. Вон как ошибся, в мертвые девчонку записал! И сомневалась — она ведь сама видела, как душегуба корежило. Это вам не колика и не аспид покусал. Так что? Где? Как? Зачем? И почему Яська такая счастливая, а надзорщик — будто сейчас меч возьмет и крушить все пойдет направо и налево?

Полянская меж тем нырнула в огняныну тумбу, кинула на шахматный стол кошель — дорогой, вышитый, со ставом. Заговорила как запела, никогда Зоря ее такой не видела. И Мир не видел, давно не видел. Даже на пальцы её посмотрел в который раз — нет ли там колечка витого.

— Высокий, плечистый, волосы светлые, длинные и распущенные, красивый, юркий, сразу видно, что богатый, хоть в дранине придет! — повернулась к душегубу. — Я и став на кошеле давно узнала! Но тогда подумала — может, срезали у княжича? Это ведь Глинский, да Мир? Глинский Елисей Иванович. Воевода, душегуб, герой, наставник. Мы у толмачей всех княжичей этих учили, с именами, родней и печатками их семейными! А Огнянино дело-то было громкое! Как же, Решетовская, лучшая душегубка дружины Елисея Ивановича! У нас ещё охранники в каземате вечно злобствовали: о, как же так, прославленный воевода, а таких кошмарных душегубов готовит! Недосмотрел, недоучил, недодышал!

От Полянской волнами летела такая радость, что Зоряна тоже невольно улыбнулась. Снова перекинула глаза на Мирослава, снова удивилась. Живая же! К лешим все, главное, что живая! Хоть моргни, если улыбаться не можешь!

Ясна порхнула за шахматный стол. Видеть одновременно и Мира, и Зорю не получалось, она головой крутила, косы прыгали. Одна — так вообще расплелась, давно ещё, пока рыжая со столом болтала.

— Про Глинского мне соседка рассказала. Ну та, с третьего этажа, которая коктейли любит, по подъезду вечно собирает то, что обронили, и всегда у глазка дверного службу несет.

— Пьет, курит, ворует, подсматривает, — наложила пробу здравого смысла Лешак.

Но казалось, что ничего не испортит рыжей настроения:

— Так она с мусорки возвращалась, видела, как девушку в светлой кофте на плече несет светловолосый. Он даже поздоровался, повернулся так, чтоб она лицо рассмотрела — видать, нарочно. Сказал — подруга, мол, перепила.

Яся подхватила со стола стопку с наливкой, поднесла ко рту, скривилась, отставила, глотка не сделав.

— Мир, я это после того как ты уехал, узнала, после! Когда по соседям пошла. Пришла, хотела тебе звонить, а тут и стол заговорил. А я все думала — зачем Глинский её увез? Разозлился на слишком мягкий приговор, решил убить в назидание всем остальным своим душегубам? Так убивать и тут можно, проще даже. Решил помочь бежать? Так все знают про Границу, знание не тайное. Он воевода, читать умеет. Города брал, план прикинуть может. Знает он про Границу, не может не знать! Но зачем тогда? А сейчас понятно же! Он придумал что-то! Придумал, как ее можно перевезти, решил вытащить отсюда!

Рыжая резко повела рукой по комнате, с дырами в стенах, жутким ковром, разваливающейся мебелью. Добавила тихо, торжествующе.

— И ведь получилось же!

Соколович к Полянской не повернулся, не посмотрел. Смотрел на Зорю, да так смотрел, словно его хоронить собирались. Ясна присела перед Мирославом на корточки, накрыла ладонями его колени.

— Мир, он ведь ее любит, да? Деньги передал, зелье без снов, гребень этот. Гребни друзьям не носят. Она к нему бегала в тот день, первый свой? Когда опоздала? Я ей, еще помню, тогда сказала, что по правилам, опоздание — это сверх-вышка. А она меня не слышит, бросила: «Обойдется» — и бежать!

— Л-ю-ю-ю-ю-бит, — неожиданно сказал Воробей. Почти нормально сказал, без рыканья, хрипов, насмешек. В сотый раз отомкнул дверцу клетки, перелетел на подоконник. Повернулся почему-то к надзорщику, указал клювом на тополь.

— Смот-р-р-р-ит. П-р-р-р-иходит, — помолчал и снова повторил. — Л-ю-ю-ю-ю-бит.

— В окно влез? По тополю? По пожарной? — уточнил Мирослав, бессильно опуская голову на руки и чувствуя, словно из него кости по одной вытаскивают.

— Окн-о-о-о-о, — задумчиво кивнул попугай и полетел на шкаф.

— Мирослав Игоревич, а… — начала говорить Зоряна, но Соколович, понимая, что нужна, ну очень ему сейчас нужна передышка, протянул в ее сторону руку с выставленной вперёд ладонью. Помолчи, мол. Лешак нахмурилась, Ясна встала, накинула на плечи Мирославу плед, отошла к Зоре на койку. У той на лице было большими буквами отпечатано, все, что думает она о самодурах-мужиках и повадках их начальницких. Но Яся посмотрела умоляюще, и Зоря промолчала.

Соколович затарабанил пальцами по столу, и старшая ведьма, чтоб не заорать, пихнула себе в рот угол одеяла. Боги, это ж на века теперь! Постучит-помолчит-постучит-посмотрит-постучит… Еще и чай пойдет заваривать? Чайник мыть? А потом два слова скажет и отбудет в даль свою душегубскую? Где, где терпения взять и не приложить его по головушке белокурой с косицей, у висков заплетенной, чем-нибудь тяжеленьким? Молоточком, например!

Ясна тихо сползла с койки, зашебуршела в холодильнике. Достала мясо, сыр, соления. Из хлебницы — пирог с грибами. Поставила перед Миром, вилку ему в руку сунула. Тот вилку отложил, взял пирог руками. И не глядя начал есть. Бить пальцами перестал. Зоряна недоверчиво на Ясю покосилась — что, вот так все просто? Полянская взгляд не поняла, тут же подругу кормить кинулась — сыр, булка, огурцы. Мирослав отломил от своего куска пирога, Ясне протянул. Рыжая мотнула головой:

— Не могу. Нервничаю. Тошнит.

Зоря потянулась встать — там в тумбочке у них мята сушеная была для таких случаев. И тут же на койку снова села. Душегуб, не отрываясь от пирога, пошарил в своем кармане на правой штанине и перекинул рыжей через стол коробочку крохотную. Та открыла, достала свежий листик мяты, в рот положила. Налила всем чаю. Надзорщик, меж тем, к куртке потянулся, в другой бездонный карман руку сунул, достал апельсин, правда, маленький. Снова Ясе перекинул. Та поймала, на подарок уставилась, так, будто ее мешком по голове огрели. Глазами похлопала. Потерла лоб ладонью и выпалила:

— Мир, клубники хочу!

Все так же, о чем-то своем думая, Соколович из третьего кармана достал пачку жевательных клубничных конфет, Ясна такие обычно себе в магазине брала. Положил на стол, сам потянулся за новым куском пирога, бросил рассеянно:

— Не сезон.

Лешак закашлялась, пытаясь перестать на надзорщика таращиться. Он что, всегда все это в карманах таскает? А если Яська котенка захочет? Или меч-кладенец? Или шубу песцовую? Из-за пазухи вытащит? Как будто так и надо?

Соколович доел, руки салфеткой вытер, за чашку с чаем схватился. Вдохнул, выдохнул, мотнул головой, повернулся к ведьмам. Спокойный, как гроб на погосте. Заговорил, и старшая ведьма в который раз за этот день удивилась: умеет же, оказывается! Да кто б подумать мог?

— Глинский. Любит. Просил присмотреть. За месяц, что зелье действует, обещал придумать, как свою Решетовскую вытащить. Я ждал — он в суды пойдет, к волхвам, к друзьям своим богатым, приговор обжаловать станет, может, мзду даст. Кто ж знал, что божедурье это… — вилка в руках у надзорщика занятно выгнулась.

— Зато, смотри, все получилось! — воодушевленная Яська разделила апельсин на три части — себе, Зоре и Воробью. Рядом с Мирославом положила яблоко. Снова схватилась за косы. Повторила торжествующе и растерянно одновременно:

— Получилось! Только не пойму, как… Не мог же он ее оживить? Живая вода не для того, же, правда, Зорь? А больше и нет ничего, даже близко…

Зоряна, наверное, уже в тысячный раз за этот день, медленно, по одному, стягивала кольца с пальцев, чуть не зверея от злости. Ей же только сейчас в голову пришло! Черти бы побрали этого Глинского! Если она права, то воевода первым такой эксперимент провел, о котором лишь мечтать можно! И сбежал, пригоршню ежей ему в сапоги! Скотина, вот же какая скотина! Как теперь узнать бы — про воду эту, и про то, как действует, что сам убиваемый чувствует, как долго все продолжается, чем потом аукнется? Да чтоб ему, душегубу тупоголовому!

— Оживляет, Ясь, — устало ответила Зоря подруге. — Оживляет, но только, если убили мертвой водой.

— Мертвой? — удивился Мирослав, — Это ж сказка.

Лешак открыла рот, чтоб напомнить надзорщику сказку про Финиста с его перьями, но рукой махнула. Мало ли, вдруг у него это тайна великая. Сказала с насмешкой:

— Ты, Мирослав Игоревич, из шкафа выходишь, в колодец прыгаешь, на простынях волшебных спишь, живую воду раз в месяц в казарме получаешь, за работу вредную. И не жалуешься. А мертвая вода тебе, значит, сказка?

Лешак потерла пальцами виски, пояснила устало:

— Есть мертвая вода, есть. На реке Смородине, у Горыныча под замком. Дает по капельке, и лишь тем, кто ему понравится. Я вот в свое время выпросить не сумела.

— Вот не зря я эту вашу смородину не люблю, — буркнула Яська, скармливая взъерошенному Воробью сыр. — Гадость редкая.

Мирослав достал из кармана рацию, щелкнул кнопкой:

— Витя, как там?

Через треск и поскрипывание услышал в ответ:

— Закругляемся, Мир. Ночь в разгаре, ребята устали, девки твоей нигде нет. Давай завтра по светлому.

— Нет, постой. Постой, пожалуйста!

Ведьмы головы вскинули — Соколович не то что просил, он умолял просто. Яся нахмурилась: «Что случилось?» Зоря умилилась: «Ну, надо же! И это умеет!»

— Слушай, — в рации перестало щелкать, и теперь было ясно, какой усталый голос у этого Вити, — у меня у дочки день рождения, может, хоть на ночь поцеловать успею. Ну не денется никуда твой труп до утра, поверь на слово.

Мирослав скрежетнул зубами так, словно хотел стереть в пыль. Сказал, как булыжник на стекло уронил:

— Вить, она живая.

— Твою ж… — ругнулся Витя в рации. Помолчал. Спросил уже иначе, строго, деловито. — Где искать?

— Область. Точнее не скажу.

— Тебя подобрать?

— Не надо, — мотнул головой душегуб, — я сам скоро буду. Только координаты мне пришли.

— Мир, ты что? — Яся смотрела на Соколовича с удивлением. — Что ты? Дай им уйти! Лучше с родным человеком, чем здесь, под нашими запретами вечными. Там не стой, туда не ходи, сюда не смотри! Это нам бежать толку никакого — денег нет, помощи нет, не спрячемся. Глинский богатый, у него таких проблем не будет!

Мирослав смотрел сквозь Ясю и чувствовал темную, ярую злобу. Она поднималась волнами и била, била, била. В глаза, в виски, в горло, в руки. Кажется, никогда еще не был он так зол. На всех и вся. На Елисея, за то, что он такой идиот. На Решетовскую — угораздило ж ее связаться с этим божедурьем княжеским! На Ясю, за то, что она, как раньше, думает, что все счастливо сложится. На Зоряну, которая, похоже, ей поверила и уже не выглядит так, словно ею полы всю ночь вытирали. Но больше всего злился на себя. За то, что устал, и нет у него ни сил, ни времени сейчас думать, как бы по-ласковей Ясне объяснить, что дура она набитая. Знает ведь осужденная Полянская этот указ. Не мог бывший надзорщик ей им в глаза не тыкать.

— Ясь, — тихо спросил душегуб, — а ты помнишь положение номер сто сорок, день пятый, месяц второй? Только надзорщикам, для ознакомления?

Зоряна, округлив глаза, смотрела на душегуба. Так вот ты какой, друг мой любезный? Да как ты смеешь, да что ж ты делаешь? И чем ты ее бывшего надзорщика теперь лучше?

— Это про батоги? — беспечно отмахнулась Яська, хватая чашку. —

Там еще было…

Бац! Чашка полетела на пол. Не разбилась, покатилась по многострадальному ковру, ударилась о ножку казенного стола, пропала. Полянская медленно осыпалась на пол. Поглядела на Мирослава дикими глазами. Тот кивнул.

— Дура я, — прошептала Яся, — какая же я дура…

И заплакала. Сразу. Навзрыд. И Мир не встал, чтобы утешить.

— Яся? Яся! Что? — чуть ли не закричала Зоряна, которая по пальцам могла посчитать те случаи, когда видела, чтоб подруга плакала. Обижалась, замыкалась, уходила, язвила — да, всегда да! Но плакать?

— Нас отслеживают по нашим снам, Зорюш, — рыжая смотрела теперь как Мир — безнадежно, черно и тускло. — Ей только покажут, как тут же налетят надзорщики на аспидах. Не наши, нет, — она кивнула на Мира, — другие какие-то у них там, высшие что ли… Или не надзорщики, а волхвы. Леший их разберет, не помню я уже.

Помолчала и так же тускло продолжила:

— А суда не будет, приговор сразу исполняют. Глинский не знал, конечно. Потому и зелье оставил. Оно в тумбочке у Огни стоит. Не найдет ее Мир до того, как покажут — повесят. Ближний сук, веревка без вощины.

— Чем помочь? — спросила враз почерневшая Лешак, глядя на надзорщика.

Соколович пожал плечами. Встал, натянул куртку, пошел к выходу. У порога обернулся и прежде чем понял, что говорит, попросил:

— Помолитесь.

Найти тело — задача не из простых. Найти живую душегубку, которую, похоже, против ее воли, уволок Глинский, ещё труднее. Может, он её и силой тащил, да вот, когда Решетовская в себя пришла, вполне могла решить с ним остаться. А что терять-то? Про виселицу не знает, а без этого в словах Полянской смысл есть. Глинский в ненашинском мире свой, поедет, куда пожелает, сделает, что захочет. Кольцо он, поди, снял, чтоб не выследили. Так Елисеюшка и без волшбы обойдется — деньги при нем, документы обоим сделает, а дальше — ищи-свищи в поле.

Спускаясь во двор, Мирослав думал, что надо бы Ивора отблагодарить — приятель все что мог — сделал. Невернувшихся в казематы к комендантскому часу осужденных столы казенные отмечают, и весть следящим перекидывают. Опоздание к указанному времени полагается побегом, а за побег и правда — сверх-вышка. Но только если надзорщик сразу сообщит, и беглеца искать кинутся. Если промолчит, да следящего попросит, все обойтись может, коль вернется осужденный. Повезло, что Ивор сегодня на дежурстве был. Может, и обойдется все, может, найдет Мирослав Игоревич Елисея Ивановича. Найдет. И придушит к чертям!

Мир вытянул руку — не дрожала. Ударился оземь, взмыл в небо. Напоследок подумал — смешно. Яблочко наливное, что по блюдечку золоченому катится и показывает все, что попросишь, наверняка у Глинского было где-то в закромах. У них-то ни в казармах, ни в дружине не было. Разве что у воевод, да нет у него воевод, к которым прийти с таким можно.

Яся рыдала в ванной. Громко, дико и отчаянно. Не дошла до своего любимого подоконника на черной лестнице, не заперла дверь, даже воду не включила, чтоб приглушить свой плач. Зоря тут же в ванной пила. Попросила у Тефа коньяку, показала его подруге. У них договор был: наливка, вино — это для Зоряны Ростиславовны всегда пожалуйста. А вот ежели во что покрепче вцепится — не больше трех рюмок, следи за тем, Полянская. Полянская следила. Даже сейчас следила, слезы по щекам размазывая.

— Кошмар это для нее будет, Зорь, кошмар же! Дай Жива, найдут, успеют, вернут! А она уже свободы глотнула, родного своего рядом почувствовала, может, представила, как они жить дальше будут! И снова сюда возвращаться? Сюда? — Полянская огляделась чуть ли не с отвращением. Пнула ногами табурет, на котором сидела, задела головой висячий шкафчик. Тоскливо протянула:

— Боги, девчонка совсем, что она в жизни увидеть успела? Казарму свою, или где там душегубы живут, войну да коммуналку нашу?

Зоряна рассматривала вторую полную рюмку на свет. Красивый коньяк. На вкус мерзкий, таким клопов травить хорошо. А цвет красивый. По-хорошему, она б не пила, не время, конечно. Но руки как затряслись, когда Яся про веревку на суку сказала, так и не успокаивались. Поднесла рюмку к губам, скривилась, глотнула. Ещё больше скривилась. То ли от вкуса мерзкого, то ли от мыслей, что были не лучше.

— Козел этот Глинский! Жизнь в бегах девке собирается подарить, без волшбы, под вечным страхом.

— Может, он узнал, что не оправдают ее? Может, она как я — навечно здесь? — неуверенно протянула рыжая, вытирая слезы волосами.

— И что? Лучше всю жизнь под страхом смерти ходить? — со злым недоумением уставилась на подругу старшая.

Та только рукой махнула:

— Ой, Зоренька, а мы как живем? Помнишь, как ты испугалась, что к комендантскому часу не успеваешь? Что-то там с автобусом случилось. И работать перешла близко к дому, и меня заставила — вдруг снова. Болезней любых до паники боимся, ведь лекарства нам нельзя, операцию — нельзя, даже скорую вызвать нельзя — там антибиотики первым делом вколют. Ни в лес, ни в поле, ни на речку, ни на море, никуда, нам же никуда нельзя!

Яся забрала у Зори из рук ополовиненую рюмку, понюхала, глаза вытаращила:

— Радость моя, как ты это пьешь вообще? И зачем?

Лешак отобрала рюмку обратно. Спросила, потому что только сейчас поняла:

— Ясь, а что твой Соколович говорил? Что Глинский пообещал ее через месяц вытащить? То есть он девчонке срок дал — через месяц все хорошо будет? — Зоряна тоже понюхала коньяк, скривилась. — Так вот почему она сидела, чуть не зубами в кровать вцепившись? Ждала? Его ждала?!

— А ты представь — суда ждала, приговора ждала, Елисея ждала! — вытирала слезы Яся. — И чего дождалась? Виселицы? Гадость, ну какая же все это гадость! — рыжая задела нерабочую раковину и едва успела ее подхватить. Ударила палец, взвыла, заорала в приоткрытую дверь:

— Да почините её уже! Или уберите! Год здесь стоит, грязь собирает! Мужики в этом доме есть, в конце концов?

На пороге нарисовалась Марина с полотенцем и краской для волос. Недоуменно моргнула на злобную Ясю, глянула на Зоряну:

— Что это с ней?

— Ясна Владимировна раз или два в год вспоминает, что она тоже человек живой, — отсалютовала Лешак соседке рюмкой.

— Прости, Марин, — рыжая вытерла слезы, — тебе ванную? Мы уходим.

— Но, увы — ненадолго, — вздохнула Зоряна.

В комнате ведьмы навели порядок, заварили очередной чай. Воробей молчал, тоскливо посвистывая, Даяна провожала гостей — Зоря даже удивилась, как-то тихо ее родня сегодня себя вела. Или это они их не слышали?

— Ясь? — окликнула подругу. — А чего у нас тишина-то такая?

— Светка с Тефом уехали на выходные развлекаться, у Вики мама заболела, она к ней мотнулась. Марина твоя последние дни выползает только ночью. Кажется, работу какую-то хитрую нашла, — Яся говорила монотонно, и на той же ноте продолжила:

— Мир ее найдет. Он всегда всех находит. Он умеет. Нашел же он тогда, у толмачей, тех малолеток, что водяного задразнили до озверения, и он их на дно уволок. И Решетовскую найдет, никуда она от него не денется.

— И что делать станем, когда он ее найдет? — спросила Зоря, глядя на чай, как на врага. Видеть она его уже не может.

— Уважать ее будем. Уважение, оно, Зоряна Ростиславовна даже на террористов ненашинских действует, меня так умные люди учили. Правильно учили, кстати, да сейчас не о том. Огнянушка у нас девочка маленькая, а видела слишком уж много. И ей ни жалость или сочувствие нужны, не наставления, пусть и самые ласковые. Ей уважение нужно. Его издалека видишь и всегда понимаешь.

— Трепетная ты какая, Ясна Владимировна, — хмыкнула Лешак.

— Что есть, то есть. И потом, согласись, Зорюш, — рыжая вдруг усмехнулась почти весело. — Обидно же будет, если героиню войны, лучшую душегубку, сломает какая-то коммуналка?

Они еще помолчали, Зоряна — выстраивая на столе из чашек башню, Ясна — свернувшись в клубок на койке.

— Душа моя, а что это про батоги ты говорила? — вдруг вспомнила Зоря.

— За побег осужденного — по пять батогов. Надзорщику, за то, что недоглядел. Соседям осужденного — за недонесение. И тому, кто рядом с осужденным будет, когда его найдут. За сговор.

Зоря поежилась. Батогов им только не хватало, для полноты картины. Впрочем, пять — это ерунда. Продержатся. Ясна глянула по подругу, рассмеялась горько:

— Указ двести восьмой, месяц третий…

— Я найду твоего надзорщика бывшего и отравлю! — простонала старшая. — Говори нормально!

Рыжая села на кровати, прижала к горящим щекам ледяные пальцы:

— Все удары на себя один наказанный принять может, ежели того пожелает. А я уверена — Глинский пожелает. Если сам на том же суку вслед за ней не повесится. Таких рогатых если любят — то до смерти, Зорюш.

Мирослав вернулся на заре — только-только небо светлело. В коридоре, уложив голову на спинку стула, дремала Полянская, проснулась, когда вошел. Они с Ясной выпалили одновременно:

— Не нашел?

— Не вернулась?

— Живая? — спросила возникшая в дверях каземата Зоряна.

Мир кивнул. Попросил Ясю:

— Чаю и поесть. Потом снова полечу, — от усталости даже не понял, что сказал. Рыжая кивнула, пошла к чайнику. Не оборачиваясь, сказала просительно:

— Мир, ты бы уже здесь оборачивался, что ли? Окно откроем. Каждый раз во двор сбегать, чтоб оземь удариться, дело утомительное. Тебе с клюквой или с малиной?

Сил удивляться или возмущаться уже не было. Соколович, не снимая куртки, сел за стол, потянул к себе сахарницу:

— Давно знала?

— Как первый раз пером полечил, — бледно улыбнулась Ясна, — просто ты не рассказывал, я не спрашивала. Ты ж знаешь, я секреты чужие уважаю.

Душегуб потянулся за чаем, глотнул, обжегся, снова глотнул. Подумал, что и правда, в каземате быстрее будет.

— Мирослав Игоревич, — подала голос Зоряна, — что с вами станет, если Решетовская умрет, пока вы птицей в небесах носитесь?

Надзорщик еще чаю глотнул. Подумал — все хорошо в этой Лешак, вот только чего она вопросы без ответов так любит-то? Откуда ему знать? Может, упадет и снова оземь ударится, а, может, и помрет. Сердце-то птичье, не факт, что такую боль выдержит. Пожал плечами. Допил чай. Прислушался, подбородком поведя.

— У вас какая-то кошка голодная? Или щенка соседи завели? Будто скулит кто-то.

Полянская без слов вылетела из комнаты.