Глава 33. Ванная

Мужичок с ведром, имеющий привычку выносить мусор с завидной регулярностью в любое время суток (сегодня, например, рано утром), открыл подъездную дверь, да так и стал. Его вообще трудно было чем-то удивить, даже немного сумасшедшей девицей с шестого этажа, которую то мужики в кольчугах целуют, то мужики в балаклавах выводят. Но сегодня сумасшедшая с шестого этажа всё-таки смогла поразить его воображение. Он посторонился, придерживая дверь и пропуская внутрь означенную девицу, грязную и оборванную, которая волокла за собой за жабры двух внушительных рыб. Если он, заядлый рыбак, не ошибся, в правой руке был сом, а в левой — белый амур. Обе рыбины хвостами подметали землю, но барышня внимания на это не обращала. У нее были опущенные плечи и стеклянные глаза, ссадина на скуле и засохшая кровь под носом, растрепанные волосы и кривая, прыгающая походка.

Решетовская кивнула благодарно куда-то в сторону соседа, вошла в подъезд, приподняла рыб и сцепила крепче зубы, начав восхождение по лестнице. Наверное, разумно было бы воспользоваться лифтом, но до этого она не додумалась. Совсем.

От каждого шага отдохнувшая в машине спина немела всё больше, и у Огняны уходило колоссальное количество сил на то, чтобы не упасть прямо на ступени. Равновесие она держала рыбинами. Сознание — упрямством. Всего-то шестой этаж. После всего, что с ней случилось за последние несколько часов — пустяки. Она дойдет, и пусть девки хоть орут на неё, хоть плетями бьют. Решетовская с тоской подумала, что ждёт её, скорее всего, ни то и ни другое — либо показное равнодушие, как после выходки Есении, либо поучения, как бывало регулярно, и жалило куда хуже. В такие минуты она чувствовала себя не лучшей душегубкой из дружины Елисея Ивановича, бравшей города, пережившей с честью два плена, пытки и рудники, а нашкодившей юнкой. Родители принимались учить её жизни зачастую после нескольких чарок браги, и трудно было придумать для Огняны более раздражающий разговор, нежели тот, где ей указывали, как поступать, думать и чувствовать.

Но сейчас, балансируя рыбой и мечтая о жёсткой койке, которая даст покой её спине, Огняна была согласна даже на нравоучения. На что угодно. Только бы дойти. Не споткнуться и не разбить голову за четыре этажа до цели.

О голове — это она вовремя. За побег Решетовской с Мирослава Игоревича наверняка голову снимут. Как там надзорщики отчитываются-то? Сильно ему за неё прилетело, или ещё никто не знает? Елисей говорил, что они не подставят Мира, но мало ли что говорил Елисей! Он тогда что угодно мог поведать, лишь бы её вытащить. Знал наставник — не будет Огняна ради своей шкуры других подставлять, вот и сказать мог так, чтобы совесть её чиста была, на своей всё оставил. А сам Елисей ради неё — мог других подставить?

Леший его знает. Елисей всё может. От этого она не станет его любить ни на каплю меньше. Но знать бы. А девок своих она подставила? Может, скажут, что это они неугодную душегубку в колодец сбросили, да и?.. Видела Огняна Решетовская, как нынче Правь присуды свои вершит, видела.

Три этажа до квартиры. Не останавливаться, не отдыхать.

Волшебные много веков подряд приглашали к себе великих воевод ненашей. С благодарностью перенимали их мудрость и знания. С ними приходила культура, мода, привычки ненашей. Приживались плохо, но приживались. Одним из последних, кто жил среди волшебных, был вовсе особенный воевода. Он говорил: сбили с ног — сражайся на коленях, идти не можешь — лёжа наступай. Это правило втолковывал в юнцов Любомир Волкович каждый день. И это правило давало сейчас Огняне сил. Упадет — чёрт с ним. Доползет.

Из лесу она выбралась легко, просто даже. Что ночь, что не ночь — душегубке все равно, привычно, только корни под ногами мешали. С волшбой в утробе она бы их впадинами ступней за несколько шагов чуяла, а сейчас же спотыкалась на каждом, то и дело падала. Штаны изорвала, до головы в грязи извалялась, да и продрогла до костей. Уже выходя на продуваемую всеми ветрами трассу, пожалела, что куртку у Елисея не взяла.

Огняна не думала о Елисее и о том, что натворила. Так ли надо было поступать, или как-то иначе, и простит ли он когда-нибудь её за такое хладнокровное вероломство — уже не важно. Потом она осознает свои потери, нельзя сейчас, а то не дойдет. Думала о другом — что в каземат идёт добровольно, и, быть может, на неслабое взыскание. Когда-то девки говорили — сверх-вышка за побег. Может, она с таким отчаянием на сверх-вышку свою карабкается?

Плевать, на всё плевать. Лишь бы Елисей. Ей все равно. В кровать бы. Очень больно. Немеют плечи.

Два этажа до квартиры.

На трассе её подобрали не сразу — время позднее, машин не много, остановится не каждый. Но тот, кто подобрал, не верно понял, что молодая, хорошенькая и очень грязная девчонка делает на дороге посреди ночи. Провез несколько километров молчащую Решетовскую, да и притормозил на обочине.

Один этаж. Спина занемела вся. Последний пролет она шла медленнее всего, опираясь спиной о стену и выверяя каждый свой шаг.

Может, будь Огня не так растеряна после побега от Елисея, она решила бы дело хитростью. А так — дралась и отбивалась, расцарапала своему противнику лоб и получила сильный удар в лицо. Приложив девчонку и решив, что с полубессознательной будет проще, мужик завел машину — заехать в соседний лесок, которых по трассе было разбросано немеряно. Он не успел ещё как следует набрать скорость, когда стонущая полуживая Решетовская вдруг с невиданной скоростью открыла дверку и, не сомневаясь, выпрыгнула на ходу.

Мимо, просигналив, промчалось несколько машин. Осознав, что оно того не стоит, неудавшийся насильник развернулся и рванул в обратную сторону — чтобы обогнавшие их водители не сдали его на первом же посту. А изломанную Огняну, лежащую посреди дороги, подобрала машина рыбнадзора.

Она брыкалась, хотя и слабо, попыталась отбиваться, и просила, и умоляла, но мужики ей попались крепкие и стойкие. Они закутали её в бушлат, сунули чай из термоса и пообещали отвезти в милицию и в больницу, куда нужнее.

— Домой. Пожалуйста. Домой, там всё сделают, — просила Решетовская, стуча зубами о железную кружку.

Мужики, посовещавшись, сдались и довезли её до подъезда. Сунули рыбы и отпустили с богом. Она в жизни не взяла бы эту рыбу, но что-то такое тёплое шевельнулось, когда Огня вспомнила, как они котлеты жарили и наливку пили. До того, как Миру вздумалось её душить, а Маринке — об том сплетничать.

Всё. Она дошла.

Ключей у Решетовской не было. Они остались в кармане куртки, которая куда-то пропала, когда Елисей её отключил. И звонок не работал — неделю уже как, да никто и не чинил. Руки оттягивала рыба. Открыть двери — никак. Постучать — никак. Ногой можно, но ноги больше не подчинялись ей. Да, Огняна стояла, но шагу сделать не могла. Не только спина занемела, но теперь и плечи, и грудь, и утроба.

Закрытая дверь сломала всю ее выдержку. И упрямство, и силу воли, и мысли о том, что все правильно. Все, на чем держалась Огняна Решетовская, разбилось о запертую коммунальную дверь. Душегубка завыла в голос и неловко осела на пол, так и не выпустив из рук рыбу.

Дверь распахнулась, первой выскочила Полянская. Огняна не могла уже сдержать ни слез, ни воя, но всё равно вся внутреннее сжалась — поучения рыжей обыкновенно были самыми милыми, и от того самыми болезненными.

— Живая, — сказала Полянская.

Опустилась рядом на грязнючий пол и потянула душегубку к себе, обнимая за шею. Белый амур, от которого Решетовская наконец-то смогла оторвать пальцы, плюхнулся Ясне на платье, щедро обляпывая его кровью, грязью и чешуей.

Рыжая меж тем вытирала душегубке слезы и шептала:

— Ты молодец, солнце, ты умница. Замерзла? Устала? Сейчас чаю тебе сделаем, с лимоном. Или с шоколадом? Хочешь шоколада? А еще торт есть, у даяныного родственника какого-то очень близкого — троюродный дядя двоюродной бабушки, кажется, вчера был день рождения. Мы тебе кусок оставили. Большой кусок, красивый. С вишней.

Почему-то голос приговаривающей Полянской не был противным — напротив, ласковый такой, нежный, будто речка журчит. Он таким прежде не был, или это Огня не замечала?

Душегубка тряслась по-прежнему, слезы катились, но выть и всхлипывать она прекратила. Во все глаза смотрела на рыжую, не замечая, кто ещё следом за ней вышел на лестничную клетку. Лучшая душегубица дружины Елисея Ивановича моргнула, вздохнула и снова зарыдала в голос, всхлипывая, захлебываясь и мотая головой, чтобы слезы сами со щек слетали.

— Рыба — это роскошно, — приговаривала Яся, пытаясь поднять Решетовскую, только ничего у неё не выходило. — Давай в этот раз еще уху сварим? Вон у нас Мирослав Игоревич умеет, поставим его к плите, пусть старается. Он тебе конфет еще принесет, волшебных, с медом. Ты какие хочешь?

С другого боку простучали тяжеловатые шаги, теплые руки убрали у Решетовской волосы на одно плечо, прижали очень крепко к груди, и Зорянын голос сказал на ухо:

— Дыши, птица ты наша, дыши, это помогает.

Потом голос подумал и добавил:

— А я твой кусок торта съела. Ну, в смысле — кусок даяныного. Вкусный был. Но тебе могу кофе сделать. С орешками. Воробей чудный рецепт знает. Ты дыши, не забывай дышать, это помогает.

Мир стоял над ними, смотрел на всех троих, не мешал. По привычке положил руки на пояс, соображал, что первым делом делать. Ведьмы Решетовскую забалтывали всякой бабской чепухой и поднять пытались, а она не давалась почему-то. Ногами по полу сучила беспомощно, а опереться на них не могла. И подвывала жалобно.

— Отойдите, — вдруг резко приказал Соколович, наклоняясь и отстраняя от Огняны руки своих девчонок. — Она встать не может.

Он подхватил душегубку на руки, встретил испуганный взгляд Яси. Покачал головой — не знаю, не спрашивай.

— Ноги, — шептала сквозь слезы Огня на его плече. — Мои ноги…

«Если дурак Глинский жив, то это ненадолго», — подумалось Мирославу. Он потащил Решетовскую сразу в ванную, там ему проще будет. Огняна руками в рыбьей крови уцепилась в его в рубаху, и все плакала и плакала.

— Ясь, — остановился Мирослав на пороге, и на Ясну глазами тёплыми обернулся.

Она поняла, закивала:

— Всё принесу, Мир, — и умчалась, Зорю прихватив.

— Стоять можешь? — спросил Мирослав, отпуская ноги Огняны и освободившейся рукой прикрывая за собой двери в ванную.

— Уже не знаю, — всхлипнула она, цепляясь за плечи душегуба. Было очень страшно попробовать ещё раз, и снова не почувствовать, что ноги её слушаются. Всё отступило перед паникой, затопившей голову, и Огня ещё сильнее сжала пальцами плечи Соколовича.

— Где болит? — спросил он строго.

— Спина.

Спина — это было плохо, но устроить ее на табурет Мир всё-таки смог. Лицом к ванной посадил, чтобы спину смотреть удобно было. Ведьма продышала боль, да и притихла. Ни о чем не думать. Ничего не бояться. Дышать ровно. Мир заставил её на всякий случай держаться за край ванной; осторожно, помогая Огне не упасть, стянул с неё рваную грязную толстовку, футболку снял — ведьма не сопротивлялась. Мирослав сначала готовился к отпору, а потом вспомнил — душегубка перед ним. Мало ли он девчонок перевязывал? Ни одна не смущалась. Такой в дружине уговор был. Когда благополучно все, и переодеться девице надобно — ни один воин в сторону её не глянет, дело чести. Но когда беда приключается — нет сраму в наготе такой. Соколович глянул ведьме на спину, скривился зло. Огромный синяк в половину стана — видать, хребет перешибла. Плохо. Надо было не в ванную её, а на кровать, но теперь дергать не стоит. И тут разберутся.

— Что с тобой было? — спросил он очень спокойно, отбрасывая на пол испорченные вещи.

— Из машины прыгала, — призналась Огняна тихонько, и слезы закапали прямо в ванную.

Соколович повернул Огню к себе вместе с табуретом, одной рукой за плечи удержал, другой — по очереди все ребра проверил. Нашёл два треснутых — Огняна охнула и резко согнуться попыталась, да не вышло, боль в спине не дала. От этого движения занемело вдруг всё, до самой шеи, и ведьма с ужасом осознала, что не может шевелить пальцами.

— Руки, — сказала она совсем тихо, с нарастающей паникой, и на ладони свои неверяще посмотрела. — Мирослав… Руки…

Она испугалась, дернулась, потеряла совсем опору и начала заваливаться на бок. Надзорщик ухватил её, и в коридор крикнул:

— Яся!

Полянская в секунду в дверях оказалась, на Мира с Решетовской в руках глянула испуганно. На лице Огни был такой ужас, какого она у горделивой душегубицы не видела и не ждала.

— Перо, в кармане, быстро, — сказал надзорщик отрывисто.

Ясна с перышком его в ванную через секунды влетела, за нею — Зоря с полотенцами, вещами и аптечкой. Два табурета притащили, так, что в ванной и развернуться негде стало. Мир Решетовскую, бездвижную, что в ужасе глазами по ванной металась, а пошевелиться не могла, так-сяк на бортики сгрузил, устроил, чтобы не упала, и двери за девочонками запер.

Огняна лежала на ванной, не чувствуя тела, полуобнаженная, испуганная, уязвимая. Только где-то в спине боль пульсировала и нарастала, дышать мешала. Настолько беспомощной Огняна всего один раз в жизни была — когда в петле болталась.

— Не бойся, — понял её Мирослав. — Все обойдется.

Он водил маленьким бурым пером над Решетовской, и она сначала ощутила свои руки — за ванную ухватилась, чтобы не упасть. Потом ноги. За ними — ребра больше не мешали дышать. В спине что-то вдруг изменилось, болеть и тянуть перестало. Синяки, тем не менее, остались — по всему телу, местами сливаясь в один. И огромный, в половину спины — тоже остался. Ссадины размером с ладонь. Не умели перья такое лечить, не знали.

Огняна глаза на него вскинула — влажные, благодарные. Села ровно, пальцами перед лицом перебрала, улыбнулась несмело. Вдохнула полной грудью.

— Спасибо, — одними губами.

Мир кивнул, сапоги с неё стянул, в угол бросил. Встать помог. Ведьма наклонилась, чтобы снять штаны, да так и подалась вперёд, не удержав равновесие. Соколович за руку её взял, за пояс осторожно перехватил. Огняна взгляд на него острый бросила. Спросила резко:

— Я сильно всех подставила?

— Обошлось. Успела, — ровно ответил Мир, не вдаваясь в подробности, а потом её штаны к остальному тряпью бросил, ведьму в ванную поставил, хотя сомневался до последнего — справится сама с исподним или нет, не подскользнется ли. Огняна решила проблему просто — она села прямо в ванную. Мир одобрительно кивнул и отрегулировал ей душ. Сунул лейку в руку и задернул шторки. Выдохнул, лицо ладонями вытер. Шнурок с двери отмотал, сидящую тут же на стуле Ясю за руку ухватил.

— Горячего, сладкого.

Вместо того, чтобы идти на кухню, Ясна усмехнулась и сунула в шершавую руку душегуба огромную дымящуюся кружку горячего шоколада. Потом несколько шоколадок в плитках, потом чай, наливку и мягкий свежий хлеб с маслом на тарелочке. Мир все на табурет перенес, к двери вернулся, Ясе перо своё сунул — сжечь. Одобрительно прищурил глаза, быстро наклонился и очень коротко, легко поцеловал горячие Ясины губы. Кивнул ей и закрыл двери в ванную.

Достал рацию, сказал товарищам, что нашлась пропажа, обещал прийти с благодарностью. Табурет с Огниными вещами поближе к ней передвинул. Сам сел на свободный, руки на груди сложил. Хочет того Огняна Елизаровна или нет, ей придется всё рассказать. Хотя бы потому что Мирослав должен знать, что дальше делать.

Огняна душ вскоре выключила, а пошевелиться не смогла. Пока мылась — ещё держало её какое-то облегчение, что после Мирославова перышка появилось. А потом — исчезло, со струями горячими ушло. Мысли взметнулись, о боль её разбились. Она сидела, нагая душой, нагая телом. Растерзанная насмерть.

Над головой, над согбенной её спиной прошуршала, открываясь, шторка. Мирослав осторожно положил на синюю несчастную спину Огняны большое полотенце и вынул её из ванны как дитя. На коврик резиновый поставил, спиной к себе. Велел ей стоять смирно, аптечку открыл. Посмотрел на ссадину, что шла через весь бок, и на руке продолжение имела. Оторвал огромный клок ваты, половину пузырька йода туда вылил. Приподнял полотенце, прошёлся по всем ссадинам и царапинам — душегубка не дернулась, терпела. Края полотенца ухватила, да так и осталась стоять. Нужно было что-то делать, а она никак не могла вспомнить, что. Понимала, что нагая стоит. Не беспокоилась о том. Знала — не смотрит Мирослав Игоревич, лишнего не думает. Уговор дружинный чтит. Выходить к Соколовичу в день их знакомства в одном лишь полотенце — вот тогда и страшно было, и стыдно. Он чужим был, врагом почти. Сегодня же — почти друг.

Мир постоял, обождал. Подумал, что, если Решетовская не очнётся, ему одевать её сложно будет. Глянул на вещи на табуретке — а Яся уже все продумала. Даже без утробного огня, без дивного и непонятного своего яснознания она угадывала лучше многих. Вместо сложного ненашинского исподнего — сорочка длинная, Ясина, кажется. И платье Огняны — длинное, и как кровь густая — красно-чёрное.

Рубаху Мир без проблем на Огню натянул — она послушная была: вверх руки, вниз руки. За плечи ведьму к себе повернул, в глаза посмотрел.

— Глинский жив?

— Кто? — не поняла она. Глинские — это ведь душегубы такие были, княжичи. Славные воины, да только убиты оба давно.

— Елисей.

Огняна брови подняла. Мир головой покачал. Жива-матушка, он даже не сказал ей, какого роду-племени. За черт знает сколько лет не нашел минутки, чтобы сообщить девице, что княжич.

— Жив-здоров, — ответила Огняна в тихом смятении. Чего ещё она не знает о Елисее, в самом-то деле? С чего вовсе решила, что известен ей наставник её? Второй раз ошиблась в нем: вчера один, и вот другой. Как знать, может, и третий будет.

— Его милостью ты такая красавица? — спросил Мир просто потому что должен был спросить. И голос его был ровным.

Огняна посмотрела в ответ вполне красноречиво, и душегуб, привыкший взглядами заменять целые предложения, её понял.

Решетовская наконец-то глянула на табурет с вещами, платье заметила, лицом посветлела. Соколович сам то платье взял, натянуть помог. Огняна рукава застегнула, полотенце с края ванной подняла, волосы промокнула. Посмотрела вокруг растеряно. Выходить она была не готова, и, судя по снеди на табурете, этого от неё пока и не ждали. В ванной было жарко и влажно, а ещё надёжно. Здесь был Мирослав, и за него можно было держаться. На его твердый взгляд можно было опереться. Но и рассказать ему все придется, потому что же спросит. А она не готова ни лгать, ни юлить. Да и глазам таким солги, попробуй.

Надзорщик от неё отошёл, кивком на тарелки-чашки указал, мол, выбирай. Огня чай взяла, на подставленный табурет села. Осторожно откинулась на стену назад, спину устраивая. Мир свой табурет напротив Огняны поставил, сел, волосы растрепавшиеся за спину откинул. Он вопросы к ней давно в голове перебирал, ещё как Решетовскую на полу перед дверью увидел. Думал, формулировал. Порядок выстраивал — от срочного и важного к пустякам. Кто её знает, где Огняна сломается. Если все по порядку спрашивать, можно до сути и не добраться. Девчонка сейчас — что мак на ветру. Тронь неосторожно — осыпается.

— Что за машина, из которой прыгала? — спросил он самое опасное и потому важное.

Решетовская чай глотнула, кружку ладонями обняла. Отвечать надобно, деться некуда. Имеет право надзорщик, обязан даже. И она обязана.

Питье горячее да сладкое силы дало. Не много, да уж что есть.

— Как от Елисея бежала, меня подобрал один… — начала она, а сама от глаз внимательных лицо прятала, заплакать боялась. — Из его машины и прыгала. Меня потом подобрали… Рыбаки в форме. До дому довезли.

Сказала, выдохнула долго. Ещё чаю глотнула, шоколад у надзорщика из рук взяла. Елисей тоже всегда говорил — человека накормить нужно. Голод — плохой союзник. Нет, она не будет сейчас думать о Елисее. И о том, что ночью произошло. И том, как ей жить теперь, со всем этим — и без него.

Мирослав кивнул. Хороший расклад по всему выходит, стало быть, ни с кем они не дрались, и главный злодей этого ярмарочного представления всё-таки Глинский. Вернее, его дурость.

Огня допила чай. Болела и ныла спина. Влажные волосы промочили платье на плечах. Саднила рука. Ей нужно было поставить какую-то точку и начать новый отсчёт, но — не сегодня. Не сейчас. Мир протянул ей ещё шоколад. Смотрел, как вгрызается белыми зубами в плитку. Давал ей выдыхать между вопросами, себя держать. А держала она все лучше, сидела все ровнее, глядела смелее. А то ведь жалкое до этого было зрелище — испуганная насмерть душегубка.

— Как ты от него сбежала?

Огняна поперхнулась шоколадом, ладонью рот утерла, да краской алой залилась. Мир бровью не повел. Ну, в общем, понятно было, что Глинский своё возьмёт, не в бабки же они ночью играли. Решетовская и воспользовалась, ещё бы. Но, выходит, по своей воле с ним поехала? А что ж вернулась? Огняна становилась всё краснее, и Мирослав хмыкнул.

— Опоила ли чем? — уточнил он вопрос, сжалившись над девочкой.

Огняна головой мотнула сильно, лицо опустила. Потом вдруг шоколад выронила, ладонь к лицу дернула — кровь из носу остановить попыталась. Соколович полотенце ей подал, аптечку снова открыл, отщипнул кусочек ваты. Огняна вату у него взяла, нос заткнула и ладонью прикрыла. Лицо ей разбил тот водитель — она не готова была драться в машине, не понимала, не умела, и потому пришлось пропустить удар, чтобы показаться бессознательной и бежать.

— Сколько туда ехать? — продолжал Мир, и простые его вопросы уводили её всё дальше от смущения, все ближе к спокойствию, насколько оно вообще было бы неё сейчас возможно.

— Часов шесть, — прогнусавила она. — Это если без приключений. Я назад добиралась дольше, наверное.

— Во сколько ты вышла?

— В одиннадцать.

Мир на часы посмотрел, прикинул.

— Крепко спит?

Огняна кивнула осторожно, о носе своем памятуя. К чему Соколович клонит?

— Он придёт за тобой, — уверенно сказал Мирослав и постучал пальцами по давно нерабочей раковине.

Огня глаза на него вскинула испуганные, молящие. Стало быть, не прав он? Не бежали голубки из высокого терема казенного?

— Ты не по своей воле с ним пошла? — уточнил душегуб.

Огняна головой покачала, поднялась. Не думать о Елисее. Совсем не думать. Шоколад оброненный на полу нашла, в мусорку под раковиной выбросила. Исподнее, что на бортике ванной лежало, в полотенце завернула. У нее новая жизнь теперь. Не так, чтобы совсем новая — старая, но только без надежды на Елисея. Не думать о Елисее. К ванной шагнула, руки от крови вымыла. Может, ей и вовсе завтра скажут, что помилована. И все закончится. И она вернётся к… Не думать о Елисее. К зеркалу сходила, ватку вынула, прошло вроде. Промыла осторожно, ватку в ведро снесла. Нет, не может она сейчас думать о том, как жить станет. Не думать о Елисее. К зеркалу вернулась — на себя смотреть. Не думать о нем!

Надзорщик наблюдал за её движениями внимательно, но не было в них ни истерики, ни дрожи, ни слез. Надрыва не было, надлом только. Страшный какой-то. А у него в кармане куртки — бумага, что этот надлом ещё большим сделает.

— Он отключил меня, — сказала Огняна зеркалу. — Три точки на затылке. Никак у меня не получается увернуться от них. Знать, не доучилась.

Ну вот теперь для Соколовича почти все стало на свои места. Был у Мира ещё вопрос. Не важный, но знать об том надзорщику надобно. На будущее.

— Как он тебя воскресил?

Огняна развернулась так стремительно, что платье прошуршало по воздуху красивым полукругом. В каком смысле — воскресил? Мертвых воскрешают, а она жива. Но надзорщик так уверенно спрашивает, будто о свершившемся.

— Что сделал?

«Она не знала», — с удивлением подумал Мир, но отступать уже было некуда. И он сказал правду, которая, в общем, ничего не меняла, но которую она, по его мнению, имела право знать.

— Огняна, ты умерла вчера в 14:37.

Она смотрела на него непонимающе. Как можно умереть и не знать о том? Он что-то путает.

— При пересечении Границы боль такая, что сердце не выдерживает. А вы пересекли Границу. Я так понимаю, там ты и умерла, по времени сходится.

Она умирала? Решетовская смотрела на надзорщика и молчала. Соколович лгать ей не будет. Но нельзя же… Но ведь точно, Границы. Ей и говорили что-то такое, только душегубка не запомнила, потому как пересекать не собиралась, да и вообще в тот миг плохо что-то запоминать могла. А Елисей?.. Он ведь знал, не мог не знать. Воскрешения нет даже для волшебных. И уж тем более в мире ненаших, да без колец витых.

— Я ничего не помню, — Огня осторожно коснулась ладонью носа — не течет ли кровь. — Я проснулась за городом, плохо очень было. И всё… А откуда вы… Откуда ты знаешь?

— Надзорщику — первый кнут.

Огняна мотнула головой, требуя объяснить.

— Смерть поднадзорного — это очень больно, Огня, — сказал он просто.

Огняна перевела взгляд на сбитые костяшки его руки. Она и раньше их видела, да не поняла, не могла понять. Снова посмотрела в глаза Мирославу — ровный взгляд, честный. Не осуждает, не обвиняет. Просто — рассказывает. Делится тем, что они пережили вместе. Только умерла она, а подыхал от боли — он.

— Прости меня, — попросила Огня, понимая, что мало этого.

— Бывает, — отозвался Мирослав.

Решетовская села на своё место, и всё на сбитые костяшки Соколовича смотрела. Попросить хотела и не решалась. Потом подумала, что совсем себя растеряла — ни ловкости прежней, ни смелости. И, чтобы доказать себе, что жива ещё, попросила ясно и четко:

— Не отдавай меня Елисею.

Мир кивнул — могла и не говорить. Хотела бы с ним остаться — не вернулась бы. Только что ж так? Не мил? Возможно. Это Глинский за ней как за звездой ясной, а она, быть может, и не обещалась, и не хотела. Что ж без любви отдалась — только чтобы бежать? Решетовская, конечно, душегубка хитрая, а влюбленного ведьмака обмануть — то и вовсе много мастерства не надобно, ему ли не знать.

— Я погублю его, — положила конец его сомнениям Огня. Душегуб ни о чём её не спрашивал, да она, видно, решила — вдруг ему доводы ещё требуются. — Он не сможет без волшбы жить. Себя и меня возненавидит, а назад — обоим дороги не будет. А так — есть надежда, что меня однажды выпустят.

Мирослав кивнул раздумчиво.

— Тогда, что бы ни случилось сегодня — не вмешивайся, — приказал он.

Решетовская закивала согласно, снова ладонью под носом провела. Спину выровнять попыталась, да не вышло, болело. Везде болело, а в сердце больнее всего. Огняна в сторону посмотрела, носом воздух втянула — плакать собралась. Соколович сунул ей горячий шоколад, едва теплый уже. Подумал, что три недели на ветке просидел, а слез у Решетовской не видел.

Огня долго в чашку смотрела, да не пила. Но и себя в руки взяла. Не думай о нём, Огня, не время. Не смей представлять, как он проснулся и записку твою нашел, как следом рванул. Прав Мир, приедет Елисей. И почему она сама об этом не подумала?

— Тебе, по-хорошему, сон-траву твою надо, и спать, — вздохнул Мир. — Но сначала мы дождемся Елисея.

Она не удивилась, откуда Соколович про сон-траву узнал. И про Елисея промолчала — не думать же! Значит, и не говорить. А вот о сон-траве — это была теперь самая важная, самая первая её забота.

— У меня зелья на пару дней всего, — сказала Огня, поставив чашку на место. — Я опасна. Переведите меня в каменный мешок. Можно это? Да за побег хотя бы.

Внимательный у Мирослава взгляд. До костей пробирающий. Нет, в каменный мешок она хочет не для того, чтобы в мир волшебный вернуться. Она правда — о других думает. Только воспоминание о Яське в каменном мешке по нервам резануло так, что надзорщик совсем лицом закаменел.

— Привязывать буду. И девчонок научу.

В коридоре послышался грохот — кто-то изо всех сил бил кулаком во входную дверь.

— Ну что, Огня, идём встречать дорогого гостя. Готова?

Нет, она не была к этому готова.