Глава 34. Столкновение

Елисей дважды не справился с управлением, пока мчался обратно, чудом не влетел в кювет, но только в черте города сбросил скорость, полагая, что если кого-то собьёт, лучше никому не сделает.

Огня. Огня. Огня. Одна, без волшбы, в мире, который знает лишь по рассказам да несчастному месяцу в коммуналке! Он ехал и думал — только бы добралась. Вдавливал газ в пол и молился — чтобы никто ещё не знал, что Решетовская сбежала. До белых костяшек сжимал руль и боялся — ей дадут сверх-вышку.

Если её казнят, он уйдет следом. Без вариантов.

Елисей обгонял, нарушая правила, которые забыл, все до единого. Ему сигналили вслед, а он проклинал тот день, когда проехал по лесной дороге и впервые встретил Огняну. Нужно было её оставить. Просто отпустить тогда. Ну, промышляла грабежом, так что ж теперь. Маленькая же была, кто её наказывать будет! Ну поймали бы, выпороли, да и кому-то в чернавки отдали. Она нашла бы себе кузнеца, и была бы счастлива. Нет же. В стан её, чтобы наставник Елисей Иванович каждый день тем чудом огненным любовался. На войну, потому что он скрутить не смог, да на цепь посадить — Кошме до конца войны поганки на лекарства перетирать.

Ничего, теперь сможет. Если он её поймает, Жива свидетель, привяжет. Зато теперь Елисею стало вдруг понятно, по что папеньки некоторые дочерей в высоком терему запирают. Да таких не то что запирать! Таких надо с крылатыми змеями охранять!

Не выслушала. Перехитрила. Напоила, накормила, спать уложила. Сбежала, его Огня от него сбежала. Не поверила, спасать бросилась. И ведь она же сразу всё решила, в машине ещё. Когда спину ровно и гордо держала. Потом — играла только, а он, дурак, не понял. Сам же учил — сам и попался, как простак. Влюбленный отрок, а не славный воевода и наставник. Лихо ты, Огняна Елизаровна, ой как лихо!

Елисей не хотел думать о том, насколько далеко зашла игра его душегубки. Не время. Только горечь в горле пакостная была. Будто перо Жар-птицы ухватил, да по незнанию — без рукавиц, оно и растаяло в руках.

И сердце обожгло навечно.

Елисей ворвался в квартиру, взъерошенный и тревожный. Двери ему открыл даянын сын, единственный из соседей, кто не ушел к этому моменту на работу или в школу, да и в угол с испугу отпрянул, от бешеного душегуба подальше. Душегуб, впрочем, юношу даже не заметил. Но Дамир рисковать не стал, схватил отцовскую куртку с вешалки и был таков.

Мирослав быстро вышел из ванной, лицом к Глинскому посреди коридора стал, руки на пояс положил. Голову чуть на бок склонил — попробуй, княжич, удиви меня. А пуще того попробуй к девчонке шаг сделать. За его спиной Зоряна, сменившая Полянскую, встала со стула, подоспевшую на шум Ясю за спину себе задвинула. На Огняну, в ванной застывшую, посмотрела остро — что девчонка делать-то будет?

— Огняна здесь? — спросил Елисей, не сбавляя скорости, и попытался отодвинуть Мирослава с дороги.

Ведьмак, лишенный волшбы, против страшно злого ведьмака с витым кольцом на пальце. Мирослав выставил руку и, ухватив Елисея за грудки, толкнул его обратно к двери. Сверкнул глазами предупреждающе. Глинский своей наглостью, самонадеянностью и вседозволенностью раздражал его сейчас настолько сильно, что Соколович забыл даже о Ясне за спиной. Елисей в ответ на Мирослава посмотрел со всей бурлящей в жилах яростью, чувствуя, как закипает кровь, но мордобой в коридоре устраивать не стал, повременил. Значит, здесь Огня. И хорошо с ней всё. Елисей остановился, плечи расправил, улыбнулся недобро. От Соколовича зависело слишком много, чтобы это можно было решить силой. Поговорить нужно, да товарищ ратный больно лицом спокоен. Стало быть — зол как бес. Замер столбом, будто дело делает доброе и правое. Мирослав всегда слишком правильным был. А что правильного в том, чтобы девчонку безвинную в каземате держать? И такая на Елисея Ивановича ярость накатила, что в ушах зазвенело. Они так и стояли друг напротив друга, двое очень похожих, совершенно разных, разъярённых до бешенства мужчин.

— Елисей, уходи, — прозвучало вдруг у Мирослава за спиной. Решетовская, бледная, ровная, с мокрыми волосами, рассыпавшимися по плечам, прошла вперёд, стала рядом с Миром, на полшага сзади. Не сводила смятенных глаз со взбешенного Елисея, но говорила твердо. Чтобы он ни на мгновение не засомневался в её решении. — Добром прошу, уходи и не возвращайся. Я не пойду с тобой.

Глаза наставника сделались совсем дикими. Смотрел на Огняну — и не видел её. Плевать, на все плевать. Если нужно будет убрать с дороги Мира — он уберет.

Елисей не выдержал, бросился к Огне, но та проворно шагнула за спину надзорщика и уцепилась руками в его предплечье, без слов прося защиты. Кто их знает, этих двоих. Может, Соколович всё-таки не против сейчас от занозы в виде Огняны избавиться.

Мирослав глянул на эту цепкую сильную руку, на остановившегося в замешательстве Елисея. Глинский готов сейчас с пути не то что Соколовича, князя снести, а перед девицей своей — поди ж ты, запинается. Но только напасть второй раз он наставнику не даст. Всё на этом.

— Пойдем-ка, друг мой ситный, выйдем, — рыкнул Мирослав и вытолкал Елисея из квартиры. Тот, неверящими больными глазами глядя на решительную Огняну, стоящую рядом с Ясной посреди коридора, поддался, дал себя вывести на лестничную клетку и даже пропустил первый удар.

У Мирослава кулаки чесались слишком давно, чтобы он мог и хотел себя сдерживать. Надзиратель бил в полную силу, даже не замечая, что Елисей только уворачивается, когда может, а бить в ответ не спешит. Вытирает кулаком кровь, сочащуюся из разбитой брови, сказать что-то пытается. Только Соколович не слушал. Он и так терпел слишком уж долго. И всё помнил.

— Мир, не дури! — крикнул Елисей, не выдержал, нырнул под руку Миру и ловко ударил товарища под дых. — Её убьют! Её вытаскивать надо! Мир, да остановись ты! Убьют её, понимаешь?

Кто бы его слушал. Соколович был душегубом справным, обладал медвежьей мощью и ловкостью рыси, и победить его было непросто. Елисей, не такой коренастый и сильный, выигрывал лишь в одном — большей гибкости и более тонком умении, и потому ему оставалось только избегать захватов Мирослава, из которых — Глинский это знал — выхода уже не было.

Да и бить ему Мира было не за что и незачем. А вот поговорить — ой как нужно. Потому Елисей кружил, уворачивался, ставил блоки и бил в ответ скользящим ударом — тем, что вреда не приносит, лишь отводит кулак противника в сторону. И этим злил Соколовича ещё больше.

— Мир, да остановись же ты!

Никакого толку. Мирослав его слышать не желал — ему как раз было, за что бить. За ложь. За подставы. За воровство. За страх Мирославов — что Яся умерла. За неосторожно оставленный выученной душегубке боевой нож. За смерть этой самой маленькой душегубки. А не смог бы воскресить? Тризну бы уже справляли! Девчонка же совсем! Поймали бы её — повесили!

Елисей отпрыгнул от очередного удара — в сторону на несколько ступенек вверх — на спину Соколовичу, как раз едва удержавшемуся руками за перила, чтобы не улететь по лестнице вниз. Повалить товарища на грязную заплеваную лестничную клетку. Двумя руками сразу — подмышки Миру, руки в замок и надзорщику на затылок, под длинными, по-душегубски заплетенными волосами. Прижать так, чтобы заорал. Из такого захвата существует лишь один возможный выход, и он даст Елисею достаточно времени.

Мирослав сделал единственное возможное — приподнялся, насколько мог, ухватил согнутые в локтях руки Елисея и сильно, со звериным рыком прижал к себе. Чувствуя, как безжалостно быстро немеют руки, Глинский заговорил сквозь сцепленные от напряжения зубы, быстро и четко:

— Отпусти её, Мир, Живой прошу. Её убьют, в любой момент убьют. Я очень хочу верить, что ты не имеешь к этому отношения. Потому отпусти. Дай нам уйти.

Елисей разжал занемевшие руки, отпрыгнул от рвущегося из захвата Соколовича. Ему нужно было несколько секунд, чтобы восстановить кровоток в кистях, но Мир ему их не дал.

Мирослав поднялся, развернулся на месте, чтобы быть лицом к лицу с кружащим вокруг него Елисеем, больше и не думающим бить. Мотнул головой, бросился в атаку и — пробил. Угодил Елисею в голову, да так сильно, что наставник не устоял на ногах, рухнул без сознания на лестничную клетку. Мир навалился, ударил ещё раз, и ещё.

Кровавая пелена спала с глаз надзорщика в тот момент, когда он наклонился над Елисеем и занес кулак для последнего удара. Соколович отшатнулся, посмотрел на свои руки в крови и свежих ссадинах, за рубашку на груди схватился. Надо же, как его Глинский довел. Давно ни у кого так не выходило.

Мир подышал, отряхнулся. Нашарил в кармане рацию, которую так и не отдал товарищам, включил.

— Вить, прием, — прорычал он в приемник. Разговаривать нормально надзорщик все ещё не мог.

— Здоров, — прохрипело в ответ с помехами. — Только не говори, что девка твоя опять сбежала.

— Организуй мне машину к дому, будь другом. И наручники не забудь. С меня причитается.

Всю дорогу до заброшенного завода Елисей молчал, кровь с губ рукавом утирал. Его кинули полулёжа на заднее сидение, рядом с лысым полицейским в форме, Мирослав сел вперёд. С тремя, из которых один душегуб, а двое вооружены, закованный в наручники наставник не справится. Оставалось молчать и ждать.

— Мир, а, Мир, — весело интересовался лысый. — У тебя патлы длинные, у… товарища твоего по службе, — он особенно насмешливо выделил эту формулировку и покосился на избитого Глинского, — тож не короткие. Что ж это за служба всё-таки, а? Мы с пацанами все головы сломали, где так ходить можно.

— Пусть твои пацаны голову над другим ломают, — беззлобно буркнул Соколович.

Лысый захохотал и откинулся на сидении. Злющий Мирослав развлекал его неимоверно. Машину знатно тряхнуло на ухабе.

— Да найду я того живчика, и дружков его, — пообещал лысый. — Рано или поздно выползет, куда денется. Ожившая твоя опознать сможет?

Елисей напрягся, Мирослава плечо глазами побуравил, но Соколович не обернулся.

— Трепло ты, Вить, — сказал надзорщик недовольно. Поискал по карманам сигареты, не нашел, просить не стал.

— Обижаешь, — развел руками полицейский, но и не думал обижаться. — Был бы треплом, не шел бы ты ко мне каждый раз. Но всё равно спрошу. Ты хоть на этом заводе не мочить собрался… товарища по службе? А то это ж явно не местный нарик, тут рыть заставят. Обломно под конец года висяками обрастать.

Мирослав фыркнул — больно надо руки марать. Витя же на Елисея покосился — реакцию проверял. А то кто их знает, этих длинноволосых ребят с какими-то непонятными корочками и колечками на пальцах, повидал он таких товарищей за пять лет-то, что здесь служит.

— Можешь через полчаса прийти и проверить, — предложил Соколович. — Я друзей не подставляю.

Это был камень в огород Елисея, и наставник принял его с усмешкой. Говори, Мирослав, что хочешь, только Огняну защити. На тебя одна надежда.

Протащив полуживого Глинского через Колодец, Мирослав бросил Елисея в придорожную пыль недалеко от столицы. Он нарочно выбрал этот Колодец — чтобы раненому божедурью добираться было ближе с одной стороны, и чтобы не светить княжича в таком виде в казармах — с другой. Из кармана наставника показалась красивая бутылочка в медном плетении. Мирослав наклонился, флакон вынул, головой покачал, да и в карман себе сунул. Зоряна Ростиславовна пусть разбирается. Глядишь, и правда мертвая вода.

Елисей тяжело закашлялся, перевернулся на бок, выплюнул кровь на мелкие острые камни.

— Я не знаю, может, это ты должен её убить, или нет, но знай. Если с ней хоть что-нибудь случится, я уничтожу тебя и Полянскую твою, — тяжело предупредил Глинский, пытаясь встать и помогая себе руками. Про Полянскую он наугад, конечно, сказал, но всё на то указывало — и прилет Мира в первые же дни с требованием что-то сделать с буйной душегубкой, и назначение его в каземат к дочери Полянских как раз тогда, когда её перевели на новое место. И всё же, не был Елисей уверен до конца. И потому добавил:

— Помни, Мирослав Финистович, что я всё о тебе знаю.

Мир сплюнул, но от искушения ударить ещё разок отказался. Стоял, ждал, слушал. Ему сейчас было наплевать на любые просьбы Глинского, на его угрозы и обещания — слишком зол был. Но Решетовскую он оставлять не собирался. И за Яську страшно было — где планируют убить одного, там может достаться и другому. И особо тому, который отродясь всех спасает.

— Говори, что знаешь.

Это были первые слова, которые Мир сказал Глинскому после коммуналки. Елисей сел на землю, тяжело оперся на опалубку Колодца. Лицо окровавленное к товарищу закинул:

— Если я не сделаю одно очень поганое дело, её убьют.

Мирослав молчал, слушал.

— А дело то много жизней стоит, Мир.

Соколович руки на груди сложил, ботинком камушки на дороге пнул. Значит, не подкупить ради Решетовской никого. Во что-то особливо мерзкое Глинский сам влез и девчонку втащил. Надо было добить дурака, пока в груди клокотало, ей-свет. Всем бы легче было.

Мир с тоской подумал, что придется объяснить княжичу, что он сотворил. Словами объяснить, а не кулаками.

— Их отслеживают. По снам, — обронил он наконец. — Ты бы её сегодня же вечером из петли вынимал.

Елисей посмотрел на Мирослава такими глазами, что тот на мгновение даже глухую ярость свою растерял.

— Защити её, — попросил Елисей разбитыми губами. — Что хочешь проси, только защити её, пока я выход найду. А не найду — меня убьют, она не нужна им станет.

«От тебя, от тебя её надо было защищать», — подумал Соколович, но промолчал. Зло на Елисея смотрел, все удивлялся, что ж ему свезло так — побратима такого заиметь. Ударился оземь и взмыл ввысь. Что-то крикнул по-птичьи, и прямо из воздуха вокруг него соткался десяток гарцуков. Покружив с ними несколько минут, орлан улетел в столицу. Один из гарцуков, нечто среднее между орлом и сипухой, напротив, спикировал вниз, приземлился на землю возле Елисея, который сидел, опершись спиной на опалубку Колодца, и тяжело дышал, держа голову руками. Гарцук начал таять в воздухе, являя вместо себя нечеткую фигуру, получеловеческую-полуптичью. У этого полупрозрачного существа был длинный нос, похожий на клюв, круглые глаза с вертикальным зрачками и впалые щеки. Руки длинные, с когтями на тончайших пальцах, бесформенная одежда мало отличалась от перьев.

— Не ходи сюда больше, — не то каркнул, не то сказал гарцук резким приказным тоном. — Прав он, нельзя тебя пускать. Ни в один Колодец больше не ходи, не пустим — ни с камнем, ни без. Через неделю сундуки твои принесем, так и быть. Плату за то не забудь!

Гарцук снова стал плотной осязаемой птицей, осуждающе крикнул и взмыл в воздух.

Соколович появился у дома с казематом через два часа после полуночи. Стукнул в окно неприметной машины, в которой курил лысый Витя, сказал два слова, пожал руку. Машина фыркнула, темным вонючим облачком плюнула и уехала. Мирослав поправил на плечах здоровенный вещевой мешок и пошел по лестнице, внимательно все окна, двери и щели оглядывая.

В каземат зашел тихо, лишний раз поблагодарив Зоряну за то, что та двери смазывает. Первое что увидел — окно распахнутое. Чертыхнулся про себя, вспомнив Ясино: "Окно тебе откроем". Что ждала — приятно. Что в окно это мог влезть кто ни попадя — страшно.

Защелкнул раму на древний шпингалет. Посмотрел на своих девчонок — в порядке. Огня тихая под зельем, ей еще дня на три хватит. Зоряна спит, на Ясину койку руку закинув. Рыжая тоже одной рукой к подруге тянется, другой — к окну. Бледная, даже в мареве ночном видно.

— По-р-р-р-ядок, служивый. — очень тихо пророкотал Воробей, и Мирослав невольно вздрогнул. Попугай сидел на карнизе, черт знает зачем прибитом над дверью, прятался в тени лохматого клубка проводов. Увидеть птицу было невозможно, если не приглядываться. Молодец, Воробей, соображает. И как он подслушивать-то все умудряется?

Мирослав так же бесшумно вышел, закрыл дверь. Прошел по коридору в дальний угол, к соседней двери. Повернул ключ, зашел в комнату, ту, в которой не жил никто, и от которой стол был на кухне всегда свободный. Бросил мешок в угол, рухнул на матрас. Спать. Остальное завтра.

Елисей где-то в то же время добрался до своего терема в Синичанке, что около столицы. Толкнул дверь в сени, тяжело ввалился внутрь. Надо было к Владимире заглянуть, парочку бутыльков её чудесных выпить, да не хотелось Сейку будить — его названный сын в последнее время стал неважно спать, Володя совсем с ним измучилась. В конце концов, бывало Елисею Ивановичу и похуже, не подохнет. Да и дома что-то валялось на такой случай, помнится. Самобранка знать должна.

Наставник подул на ближайшую свечу, зажигая. Взял её вместе с подсвечником и побрел в библиотеку.

На длинной скамье у стены спала Есения. Она лежала на животе, в полном душегубском облачении, держа рукой лежащий на полу заряженный арбалет. Колчан со стрелами и наплечный мешок лежали тут же. Спала она крепко, хотя на твердой скамье, да ещё и на животе девице едва ли было удобно. Но она даже не пошевелилась — ни когда он вошёл со свечой, ни когда бесшумно сел за стол, застеленный самобранкой. На светлой ткани лежало два кольца — серебряное витое и золотая печатка. Елисей подумал немного и надел печатку на палец. Тихо постучал по столу.

— Елисей Иванович! — возмутилась самобранка шепотом. — Не буди девчонку, изувер!

— Найди мне зелья, что дома есть. Голова болит — сил нет, — тихо ответил душегуб. — И не надо мне говорить, что ты только снедь умеешь, я тебя прошу…

Есения проснулась, увидела его, арбалет из рук выпустила. Самобранка проглотила возмущение и затихла — искала. Елисей устроил локти на коленях, свесил ниже плеч голову в окровавленных волосах — держать её уже не было совершенно никакой мочи. Перед его глазами тут же очень близко оказалось лицо его бывшей юнки — Есения скатилась с лавки, оказалась у его ног, да так и осталась на полу. Села на колени перед наставником, заглянула испуганно в его избитое лицо, в свете единственной свечи выглядящее особенно страшно.

— Елисей Иванович, что с вами?! — заговорила она быстрым встревоженным шепотом. — Огняна? Что-то с Огней, да? Ну не молчите же вы! Кто вас так? Елисей Иванович!

Душегуб мотнул головой, не зная, что ответить этим испуганным зелёным глазам. Смотрел на пальцы, которые она к его ранам тянула, а коснуться не решалась. Живой, силой жизни, лечить Есения не могла. Хотя училась тому яростно, а, видно, мавковская кровь не давала.

И что ему делать? Сказать ей, что все нормально, лишь бы успокоилась? Угроза смерти, нависшая над Огняной, возможность новой войны для волшебного мира, государственные распри, промолчавший Мирослав и разбитая голова — это все входит в «нормально»?

— Живы все, — ответил Елисей и отвернулся, взял со стола соткавшиеся из воздуха пузырьки. На ещё полдюжины свечей подул — на те, что стояли на столе и в высоких напольных подсвечниках. Откупорил бутылек, выпил. Есения так и сидела у его ног, ожидая.

Подышав с закрытыми глазами, почувствовав, как легчает голове, Елисей посмотрел на душегубку у своих ног более осознанно. Нахмурился.

— Ты что здесь делаешь вообще?

Есения опустила глаза, губы в тонкую ниточку сжала. Покраснела даже. Руки в волосы спрятала. Готовилась, слова подбирала. Она всегда так. Две крови, лесной девы и древлянского княжича, сплелись в ней, да не смешались. И то одна верх брала, то другая. То хитроумная мавка всякого мужа очаровывала, то робкая ведьма слова подбирала. То гордая древлянка за арбалет хваталась, то душа леса умоляла зверя пожалеть.

— Вы простите меня, Елисей Иванович, — ответила тихо и покорно Есения, собравшись с духом. — Мне… Словом… Мне идти некуда было. В казармы мне нельзя, най… Нельзя, словом. Кошма где-то в болотах сгинула вместе с Пугом, носа не кажут. Мавки полукровку знать не хотят. Володи дома нет, терем заперт — у неё мать при смерти, помириться перед смертью жаждет, Вовка с Сейкой и уехали третьего дня. Она записку вам через скатерть оставила, а самобранка мне сказала, не серчайте… А я…

— Некуда идти, говоришь? — переспросил Елисей и понял, что ему не померещилось в неровном свете свечей. Душегуб наклонился, крепко и резко ухватил тонкое, как у любой мавки запястье в кожаном наруче. Есения испугалась, глазами ярко сверкнула, дернула руку, но куда там. Из-под наруча виднелся красный свежий синяк. Елисей дёрнул шнуровку, отвернул мягкую выделанную кожу. Так и есть, след от веревки. Ухватил вторую руку Есении, а та и не сопротивлялась уже, только лицо пылающее отвернула. Из-под наруча виднелась тоненькая кромка второго синяка. Елисей отбросил от себя руки душегубки, встал. Прошёлся по библиотеке, унимая злость.

— Путята? — рявкнул он.

— Отец… — едва слышно ответила ведьма и совсем низко голову склонила; растрёпанная красная коса почти вся на пол легла. Наруч на место подтянула, резко, зло как-то, зубами шнуровку затянула.

Елисей скривился яростно. Что он там обещал себе? Отбить Есению у древлян? Пусть теперь попробуют, отберут у него ещё и её.

— Здесь останешься. Комнату займешь, что после пира твоей была, — приказал наставник. — Будешь мне сестрою, никто тебе слова лихого сказать не посмеет.

Есения несмело кивнула, головы не поднимая, ладонью нос вытерла. Поблагодарила едва слышно.

— Как она, Елисей Иванович? — спросила, показав, наконец, лицо с несчастными мокрыми глазами.

Наставник прошел по библиотеке непривычной пружинящей походкой. Плечами пожал. Вспомнил, какой Огняна к нему из ванной вышла. Мокрая, горькая, со ссадиной на лице. Где это она так? Гордая, в решении своем уверенная. Что ему с того решения, если хоронить её придется? За Мира укрылась — Елисей едва не озверел.

Это теперь, когда к нему вернулась волшба вместе с уверенностью, он понимал, что на самом деле сделала Огняна. Не принимал, злился, и всё же понимал. Тогда, в коридоре коммуналки, — чувствовал только боль.

— Я вытащить её хотел, — признался Елисей после долгого молчания. На корешки книг смотрел, к Есении головы не поворачивал.

— Не получилось? — осторожно спросила Есения, подбирая под себя ноги в кожаных штанах. Кинжал у неё на поясе прошуршал по полу.

— И слава богам, что не получилось.

Полумавка замотала головой, не понимая, но наставник объяснять не стал. Пожал плечами, рассматривая неровные ряды книг. Вот бы маменька серчала, что не по росту, вот серчала бы.

— Мне Путята вилку поставил, и что делать — я не знаю, — суровый, не клонящий головы наставник на глазах у собственной душегубки становился непривычно отчаянным. — Совсем не знаю, Есень. Мне не пойти против всех древлян сразу, я не снесу их. Война будет. Игоря свергать, как хочет Путята, я тоже не буду, это тоже означает войну. Новой войны нам не выстоять.

Глинский вдруг подумал, что зря его Мирослав не добил. Лучше всем было бы. Так может, в том и есть выход? Не будет Глинского — не будет ничего. Так просто.

С этим следовало поспать ночь, утро вечера мудренее. Убрать всякие чувства, оставить холодный расчет. Правда ли он сможет так освободить Огняну и остановить войну? У Путяты только на Глинского всякая надежда, и это весьма похоже на выход.

У Елисея стали такие страшные глаза, когда он на Есению посмотрел, что она чутьем своим нечеловеческим, мавочьим, поняла его мысли. Глазами озлела, волосы будто живые круг головы зашевелились. Есения вскинулась, с косы тесьму кожаную потянула. Пламенем кудри по плечам пустила. Встала, выровнялась. Плавно, будто не шла, а по воздуху летела, к наставнику и воеводе своему подошла. Лесом зелёным от неё дохнуло. Из-под бровей соболиных глянула остро. Зашипела змеёй:

— Только попробуйте ещё раз об этом подумать, Елисей Иванович! Не вы будете — дядюшка найдет кого другого. Через год, десять, двадцать, но найдет и своего добьется. А Огняна одна останется.

Елисей уголком губ дёрнул. Не велика беда. Найдет его мавка того, кто её любить и беречь будет, а не под сверх-вышку подводить. Это ему она — свет в окошке. А он ей…

Есения взвилась кошкой, в лице злобная стала, жестокая. В куртку его кожаную пальцами тонкими вцепилась.

— Я клянусь вам, Елисей Иванович, матерью покойной клянусь! Задумаете себя погубить — я Огняну сама за вами следом отправлю. Не будет в вашей смерти смысла, так и знайте. Не повезло княжичем родиться? Не повезло, что все войско за вами одним пойдет? Потерпите. Поборете. Мне тоже не повезло — у меня в роду одни мавки да убийцы. Хотите правду? Хотите?!

На глазах Есении дрожали злые слезы.

— Хотите знать, за что вот это? — она рванула наруч — показать синяк, да шнуровка сидела плотно. — За то, что подслушивала. А знаете, что узнала, знаете? Что Глинских, Ивана Ярополковича да Любославу Глебовну, не враги убили. А кто, знаете?! Знаете?! Вольга Микулич, славный древлянский княжич!!! — заорала Есения, рванула из-за пояса кинжал и бросила в стену с такой силой, что он вошёл в твердое выстоянное дерево до середины клинка. Душегубка завыла по-бабьи и снова опустилась на пол, обнимая себя и рыдая.

Елисей на красные волосы, что по полу текли и будто своей жизнью жили, глянул. К стене подошёл, не с первого раза нож вытащил. Провел пальцем по следу в древесине, подул — тот и пропал.

— Знаю я всё, — сказал наставник, присев на корточках перед полуведьмой и протягивая ей нож рукоятью вперёд. — Тебе говорить не хотел.

— Прогоните? — спросила, глотая слезы, душегубка, не давая вою своему наружу ещё раз вырваться.

— Дура ты, Есенька, — улыбнулся Елисей грустно. — Сказал же — сестрой мне будешь. Не отдам тебя ни Вольге, ни Путяте. Придумаем что-то.

Душегубка на полу голову подняла, лицо зло и резко двумя руками вытерла, носом шмыгнула.

— Вот что, Елисей Иванович. Древлян вы не снесете, вам никто не позволит, — сказала она, поднимаясь. Глаза её уже просохли, будто на ветру весеннем, и сияли истинным вдохновением, пусть и горьким каким-то. Мавки на выдумки были большие мастерицы, и Есения унаследовала от матери это со всех сторон замечательное умение. — И войной мы все сыты по горло, вы правы. Но можно снести Правь.

Конец первой части