Часть 2. Глава 1. Обычаи

Утро после того дня, когда Огняна вернулась в каземат, выдалось тихим. Ясна с Зорей на работу выйти не рискнули — сказались больными. Обеим пообещали вычесть из зарплат все прогулы последних дней, и обе радостно отмахнулись — да ради Живы, делайте, что хотите. Не до вас. Впереди — выходные, на койке — полуживая душегубка. Голоса не слышно, движения не видно. В потолок смотрит, в глазах — печаль, что у того сирина. Её никто не трогал особо, отдышаться давали. Только спрашивали иногда что-то и удивлялись — Решетовская отвечала. Не глазами зыркала, не хамила, не дерзила. Просто говорила, неохоту свою, коль и была — не показывала. Слабо, правда, отвечала, тихо. Улыбалась грустно, но — диво какое — улыбалась. Впрочем, ведьмы и сами понимали — не до разговоров Огняне свет Елизаровне. Ей бы дышать научиться.

Она и училась. Дышать, мыслить, жить без Елисея. Не думать о нём и о том, как он там. Выходило у неё скверно. Глаза закрывала — и его лицо видела. Тогда, у камина. Когда шаг к ней сделать боялся. Всё спрашивал взглядом — уверена? Всё держал себя, отступить ей давая. Она ни за что бы не отступила. И не потому даже, что вероломство тогда задумала.

Огняна Решетовская ничего не знала о любви. Она понимала братство и дружбу до смерти. Понимала верность и преданность. Открытость душ. Доверие идти туда, куда поведут, не спрашивая. Способность пожертвовать чем угодно, даже жизнью, но только не вот этим человеком, одним-единственным. Восхищение. Вдохновение. Но не любовь. По крайней мере, не любовь к мужчине. Не понимала. Себя не понимала. Пока не оказалась в одной машине с отчаявшимся, уставшим человеком, который растоптал свою суть ради неё. Голову под секиру сунул — ради неё. У Огняны кровоточило сердце, пока она шла по ночному лесу от дома, что он для них нашёл. «Я нашел нам дом». Всё повторяла себе — не думай. Не вспоминай. Всё правильно.

Он однажды возненавидел бы её за то, что остался без волшбы. И себя. Елисей не прожил целый месяц без витого кольца на пальце, он не понимал ещё, что отдал за сомнительное приобретение — беглую осужденную. А она не смогла бы объяснить так, чтобы он поверил, услышал. Такое вообще нельзя объяснить никому. Прожить, сердце мечами изрубить, на десяток стрел нанизать — и тогда узнаешь. А словами…

И она выбрала действие — как всегда. Обманула. Впервые в жизни обманула человека, который был для неё всем. Которого — она понимала это с безжалостной честностью — любила восемь лет.

Восемь лет.

И потеряла за одну ночь.

Он дал им ещё один шанс — на побег, на разговор. А Огняна стала за спину Миру. Потому что знала: одной ей больше не выстоять. Потому что понимала: отбыть честно приговор — это химерный, но шанс на счастье. Побег счастьем не будет. Елисей этого просто не понимает ещё, мало того — не поймёт. И будет лучше, безопаснее, если он откажется от неё. Хотя бы сейчас. Волшебный рядом с казематом — это прямой путь на виселицу для всех, включая девчонок и Соколовича.

Может, когда-нибудь, у неё будет шанс попросить у него прощения. Если Правь смилостивится над Решетовской и выпустит её до того, как наставник забудет свою душегубку. Что она станет делать, если выйдет и обнаружит его счастливым с другой?

Над нею смыкалось небо, и душа куда-то падала и падала. Ей нужна, снова нужна была ниточка. Та, которая её в плену живой держала, уже не работала. Той ниточкой был Елисей, а она от него сама отказалась. Что осталось в жизни переломанной душегубки, которая жила дружиной и Елисеем? Другая ниточка, прозрачная совсем, непонятная, за которую её Мирослав вчера вывел, когда она в ванной рассыпалась в черный пепел, тоже оборвалась с его уходом. Из последних сил Решетовская пыталась за что-то ухватиться. Что-нибудь, за что держась, она выбраться сможет. Взгляд чей-то, всё понимающий. Рука. Что угодно. Смыкалось небо, и падала душа, а Огня всё искала ниточку.

И не находила.

Тихая, молчаливая Огняна полулежала на койке, с которой за прошедшие сутки встала раза три всего — в ванную и одеться. Рядом с ней на тумбочке стояла бутылка лимонада и стакан, лежали сушки с маком и румяные сухари. Огня, бледная, с синевой под глазами, обернутая в три одеяла, кормила Воробья печеньем. Попугай кивал и щурился, иногда как-то особо ласково касался огромным клювом ослабевших пальцев грустной душегубицы. Зоряна сидела за накрытым скатертью шахматным столом и что-то неохотно ковыряла в Марининой тетрадке, изредка на Огню посматривая. Волосы у старшей привычно топорщились в разные стороны, изо рта торчали три карандаша и две ручки. Ясна умчалась на кухню — соседи позвали.

Надзорщик Мирослав Игоревич вышел из шкафа. Непривычно как-то вышел. В синюю рубаху с тонкими золотыми стежками одет, волосы в косу от макушки до кончиков заплетены хитро, борода стижена да расчесана. В одной руке надзорщик держал холщевые сумки — маленькие, да целую гроздь. В другой — швабру. Швабру он к шкафу тут же поставил, руку себе освободив. Остановился — красивый, чистотой поскрипывающий, огляделся. Казенный стол снова сослали в угол. На шахматном, где Лешак сидела, белела свежая скатерть. У скелета на стене из глазниц торчали какие-то синие цветы, от того он выглядел еще страшнее. Зато жуткой картины с лысой кошкой не было. Вместо нее на дырке висело новое полотно — что-то серое, в темных разводах, светлых ягодах, и оранжевыми колосками топорщилось. Мирославу эта непонятка больше той страшной кошки понравилась.

Зоря глаза на Соколовича вскинула, карандаши выплюнула, рот открыла, чтоб поздороваться. И закрыла. Как-то слишком уж торжественно надзорщик выглядел, и явно чего-то ждал от них. Чего-то серьезного, а не предложения чая или кофе. Решетовская на надзорщика тоже глянула, брови подняла, глазами дернула. И будто воздуха свежего глотнула да свечкой робкой от костра его глаз зажглась. Села попрямей на койке, сурово спросила:

— Какой дружины девица?

Душегуб насмешливо задрал бровь. Огня сморщилась, сообразила, смех тихий подавила, рукой махнула. Зоря на неё с подозрением посмотрела, карандаши с ручками от себя отодвинула. Она вообще не слишком часто слышала, чтобы душегубка смеялась, а уж в таком состоянии — и подавно не ожидала. Мирослав не шевелился, молчал, ждал.

— Не то. Простите, — улыбнулась Огняна, и такая в тот миг радостная сквозь печаль свою непроницаемую сделалась, что Зоряна на всякий случай и тетрадку отодвинула. Бес их поймёт, душегубов этих. Чего это Соколович от Решетовской хочет-то? Да ещё такого, что она будто живой воды выпила. К слову, а не помешало бы — совсем девица сникла за сутки.

Решетовская тем временем с кровати встала, споткнулась немного, платье измятое расправила. Спину избитую с трудом выровняла. Лицо двумя руками быстро протерла, горькие складки расправляя. Подумала, будто что-то в голове местами меняя. На надзорщика глазами теплыми посмотрела. Спросила, теперь — как могла серьезно и торжественно:

— А согласна ли девица красна?

Мирослав нетерпеливо плечом повел. Дескать, откуда я-то знаю? Решетовская аж улыбаться перестала, головой качнула осуждающе — и он ещё сомневаться надумал?

— Так ты, друг любезный, Мирослав Игоревич, — заговорила она медово, глазами на душегуба насмешливо стрельнула, — ступай, да стрелу на двор… эп… в каземат пусти. Коль подымет ту стрелу голубка твоя ясная, коль не обидишь братство душегубское подарками, так и быть — отдадим тебе девицу.

— Так он, что ли, свататься пришел? — поняла, наконец, старшая ведьма.

Огняна к старшей повернулась, закивала ласково. Душегуб моргнул. Лешак прищурилась злобно. Потешаться надумал, птица-перевёртыш? Сами, мол, догадайтесь? Хотя, чего уж там, Решетовская сходу поняла всё — вон как чужому счастью радуется. Душегубское племя, крапивное семя. Одного поля ягоды.

— Вообще-то, явиться после захода солнца полагается, чтоб не сглазил никто ненароком, — заворчала Зоря. — И зачем тебе швабра, Мирослав Игоревич? Вика, кстати, по той, что ты переломал, все еще слезы льет — ей, что ли? А конь где, в красивой сбруе? У подъезда привязал? По нашим традициям гнедой должен быть, с седлом, шелком вышитым.

Мирослав воздух выдохнул. То ли фыркнул, то ли засмеялся.

— Как? — обиделась старшая. — Даже без коня? А сыр нарезанный?! Или хлеб? Или что там у вас, душегубов, положено? И что за рубашка такая синяя, почему не красная? А конфеты где? А подарки?

Мир глазами сверкнул, положил две котомки на стол перед Зоряной, одну, чуть побольше и тяжелее, — вложил в руки Решетовской. Огняна, всё ещё страшно бледная, но светло-радостная, будто сестру замуж выдаёт, а не соседку по постылому каземату, котомку на кровать положила, рядом села, за тесемки слабыми руками потянула, от синяков потревоженных поморщилась. Полагалось так, всё рассмотреть. Зоря на неё глянула, примеру последовала. И возмутилась немедленно:

— Мою Ясеньку, солнышко мое радостное, девочку мою ненаглядную, ласточку мою быстрокрылую, и всего лишь за три коробки конфет? В своем ли вы уме, друг мой любезный, Мирослав Игоревич? Да конфеты даже без орехов!

— Ж-ж-ж-мот! Уж-жа-а-а-а-сный! — припечатал Воробей и быстренько в грудину к скелету нырнул. Подальше от ведьмака, который в наличии чувства юмора никогда заподозрен не был.

Соколович кивнул, будто готов к тому был. Огня на него глянула и поняла — потешается душегуб бессовестный. И хорошо ей, тепло стало. Как масло едва согретое по сердцу потекло. Будто в дружину вернулась. Будто дома. До войны в девичьи терема четыре раза сваты приходили. К девицам, что в возраст вошли, а обучение не закончили. Тогда Елисей, над юнцами посмеиваясь, сам ответ держал. И на Огняну за все четыре раза однажды только глянул. Да так, что у неё сердце зашлось.

Что-то правильное, человеческое было в этом душегубском молчаливом сватовстве к Ясне Владимировне. То, что убитой позавчера Огняне Елизаровне по зарез сейчас нужно было. Счастье — и плевать, что не для себя. Чужое тоже сгодится. В войну всё общим было. Вот она, первая её ниточка. Слабая совсем, но Решетовской сгодится. Что угодно, только не назад, туда, где небо смыкается.

На самом верху в котомке лежал пузырек живой воды. Огняна на Мирослава посмотрела, кивка дождалась. Открыла, понюхала, признала — да и выпила весь, не задумываясь. Выдохнула, глаза закрыла, на стену откинулась. Почувствовала, как руки силой наливаются. Страх отступает. Впереди светлеет и дышится легко-легко. Может, и простит её Елисей. Она бы простила. Она бы всё ему простила. Что угодно. О смерти своей от его руки — даже и не задумалась ни разу. Он ведь тоже — на разрыв любит. Простит.

Мирослав меж тем, глазами горя смешливо, протянул Зоряне еще две котомки. В одной обнаружились грамоты какие-то старинные, в другой — пачка кофе и пакеты с орехами и сушеными ягодами. Лешак перекинула сверток с черносливом Решетовской, сунула в рот финик, пожевала, помолчала, грамоты полистала, пока Огня сладости из своей котомки вынимала. Решетовская улыбку прятала — не годится смеяться в такой момент. Конфеты вынимала — с медом. Ей вчера кто-то такие обещал. Коврижки. Медовуха. Ягоды сахарные, леденцы на палочке. Сыр овечий. Грибы сушеные. Из дому.

Огне не до улыбок стало. Это Зоряне Ростиславовне Мир притащил всё местное, с бумажками красивыми. А ей — то, от чего сердце трепещет. Может, у Лешак от грамот тех тоже трепещет, ей неведомо, но к душегубке Соколович сразу ключ нашёл. Впрочем, кто бы сомневался. Она тоже его с самого начала понимала. Огняна, преломив тоску по дому тихой улыбкой, сунула ладонь глубже в котомку, где под бесконечными свертками со снедью было что-то ещё, потяжелее. Нащупала и обмерла. На Мирослава испуганно посмотрела, но он не замечал — на Зоряну поглядывал выжидающе.

Лешак бумаги отложила бережно, на истуканом стоявшего перед ними Соколовича поглядела. Пальцами злорадно потарабанила. Наконец, протянула, прищурившись:

— Я подумаю.

И в третий раз кивнул душегуб, сунул руку в карман, достал красивую бутылочку в медном плетении. Протянул старшей ведьме, в уголке правого глаза у него три морщинки показались. Мотнул головой на тополь за окном, потом на Огню. Дескать подарочек от вчерашнего гостя, который в окна лазит и к девице этой бледной отношение имеет. Зоряна вылетела из-за стола как волк, за которым охотники гонятся. Руки к горлу прижала, на Соколовича посмотрела такими глазами, будто он ей помилование принес и бумаги на резной хрустальный терем. Мирослав снова кивнул — да, тебе. Бери.

Старшая бутылочку взяла, к груди прижала, лицом засияла. Рукой махнула:

— Забирайте! На кухне ваша драгоценная.

Душегуб губы сжал, посмеялся про себя — за вкусные конфеты Ясеньку не отдам, а за воду, от глотка которой человек помрет — забирайте! Кто ведьм этих поймет, вот кто?

— Будешь пробовать — не на себе, смилуйся, — сказал негромко. На Огню посмотрел, глаза добрые прикрыл и голову одновременно наклонил — мол, ничего такого, не выдумывай, просто подарок, даром, что особый. Решетовская голову склонила, выдыхая. Стало быть — позже разговор будет.

Мир из кармана пачку корма птичьего достал, в клетку Воробью положил. Швабру взял и вышел.

Огняна на Зоряну покосилась, что осторожно содержимое флакончика нюхала. Хорошо, что живая вода сверху всех подарков лежала, это надзиратель правильно придумал. Особенно, если учесть, что на дне припрятал. Вынула из котомки то, что в ладони сжимала — нож боевой в плоских кожаных ножнах. С ремнями мягкими — под локтем носить. Мягкая кожа, хорошая. Под курткой теплой и не видно будет, можно до самого пояса ножны спустить, можно на поясе носить. И клинок — чудо какое. В ладонь сам ложится, как прилипает. Не обошелся кузнец без волшбы редкой, ох, не обошелся. Огняна на палец нож взяла, равновесие проверила. Метнуть захотела — аж дух забрало, но вовремя на Зоряну посмотрела. Плечами пожала — сама, мол, не понимаю. Елисеев подарок Мирослав Игоревич отнял, поди ж ты. А тут сам приволок оружие, да ещё какое.

Зоря на нож посмотрела, на дверь запертую. Потом на душегубку. Флакончик, что в руках держала, в тумбочку сунула, и всем, что там было, задвинула, чтобы не увидал никто. С кровати встала.

— Вот что, семя крапивное, — сказала она Огняне задумчиво. — Переодевайся, пойдём гулять, что ли.

Решетовская кивнула, нож отложила, надевать при Лешак побоялась, хотя подумалось — надо бы. Не стал бы Соколович так просто дарить ей оружие. С кровати поднялась, глазами поискала, куда бы спрятать сокровище, когда её Зорины слова догнали:

— Нет. Это надень.

Мирослав тем временем прислонил швабру к Викиной двери и стал так, чтоб ему было сразу видно, кто из кухни выходит. Под спиной стену чувствовал и слушал, как на кухне Яся разводит в разные стороны Вику и Семицветика. Кажется, в этот раз ругались из-за каких-то труб. Серьезно так ругались, чуть не до кулаков. Мир не слушал особенно. Сварливые они бабы, вечно найдут из-за чего поссориться.

Когда Светка с Даяной за скалки и хвататься начали, а Вика — за половник, терпение у Яси лопнуло. Уже час прошел, как соседи вызвали ее на кухонную беседу, а сама та беседа с места не двинулась. Поговорить хотели о вечном: как лучше график уборки ставить, чтоб всем удобно было. А в результате скатились к извечному: да ты не убираешь, а ты кастрюлю на плите оставляешь, да твой сын зеркало в ванной заляпал, а твой хахаль обувь веником в общем коридоре метет! Кто мою швабру сломал, что у нас за дыры по всем стенам, зачем двери распахнутыми оставляете, чем трубы красить станем? И дальше, дальше, как ком снежный, который с горы толкнули.

Ясна молчала, ждала, пока наговорятся. Потом — когда выговорятся. А вот как скалками замахнулись одновременно, под скалки нырнула и за них руками ухватилась. Крикнула так, что у самой уши заложило:

— Девицы вы мои красные! Спрячьте оружие, у нас разговор, а не сражение!

Это для Вики, она такое любит. С Викой договорится проще всего, когда по-нашински начинаешь щебетать. С Даяной — если сестру ее мужа не вспоминаешь, которая у них вечно гостит. Семицветика нужно похвалить перво-наперво. С Мариной вот не всегда понятно, да Марины сейчас с ними не было.

Яся отобрала скалки, спрятала за спину, сдула рыжую прядь со лба. Голос чуть приглушила, но не сильно. В коммуналке почему-то, чем громче говоришь — тем лучше понимают.

— Девочки, вы у меня соседки не первые, и поверьте, лучших в этом мире я не встречала. И живем мы мирно, и нравимся друг другу, и квартира у нас почти шикарная, на велосипеде по коридору ездить можно! Дыры в стенах замажем. Кастрюлю, если на погасшей плите стоит, переставим на стол — мы ж помним, у кого какая! А замок на входной двери хлипкий, иногда на волосок ключ не докрутишь, так она и распахивается. Хотите, замок поменяем? Узнаю цену, поделим на пятерых, Маринка тоже пусть платит. Теперь дальше поехали. Света, когда дежурить хочешь?

Полянская высчитывала график на месяц вперед, черкала красным маркером, обнимала Даяну, шутила с Викой, благодарила Семицветика за картину, которую они вчера на дырку вместо той лысой кошки повесили. И думала: хорошо, когда из проблем — только швабра поломанная или дырки в стенах. Решить такие — что воды попить. А в следующий раз разговор разговаривать в коридоре лучше. Там скалок нет.

Рыжая новый график дежурств нарисовала, на стену повесила. Рядом прицепила пустой лист бумаги и сказала, что это для рисунков и записок, чтоб удобнее было. Внимательно соседей оглядела — вроде все довольны. Запомнила, что Вике новый половник на именины купить надо, этот весь облупленный. Всем солнечно улыбнулась и в каземат пошла, чаю хоть попить. С утра ни крошки во рту. Соседки за нею поплелись — переругивались, куда ж без этого, но вяло так. Без огонька.

Яся из коридора вылетела, на какой-то дырке в полу запнулась, да так и замерла. У каземата Мир стоял. Живой. Здоровый. Руки на груди скрещены. Бровь как всегда, когда настроение у душегуба хорошее, вскинута. Глаза сияют.

Три шага к нему, руками за шею, щекой к щеке и не отпускать, не отпускать больше. Никогда не отпускать, что бы ни случилось! Она опять первая, она всегда к нему на шею кидается первая, ну и наплевать, что первая! Наплевать, что когда-то на тысячу ран разорвали: он — ее, она — его. Главное — живой! Главное — пришел! Главное — чтобы остался.

За спиной всхлипнула Даяна. Вика протянула ладонь Семицветику, с намеком протерев пальцы друг о друга. Света крикнула в свою закрытую дверь: «Теф, пятьсот есть? Заплати, я проспорила!» Под ногами метнулся Охламон. На пол с грохотом упала швабра.

Мирослав Ясю за талию одной рукой подхватил, через порог каземата перенес, дверь закрыл.

Зоря с Огняной — уже одетые, обутые, собирались уходить. Старшая посмотрела на подругу с улыбкой и сообщила насмешливо:

— Часа через два будем. Сходим в кафе-мороженое. Или в кино, на мультики.

— Ой! — рыжая, одной рукой обнимала Мира, а второй по лбу себя ладонью стукнула. — Зоря! Купите подарок!

— Тебе, радость моя? — язвительно протянула старшая, оценивающе глядя на надзорщика. — Что, еще один?

Душегуб зыркнул, как тесаком полоснул, рыжую прижал к себе сильнее. Зоряна прищурилась. Огняна улыбнулась. Ясна засмеялась:

— Дочке Витиной, у которой день рождения был.

Ясна оторвалась, наконец, от Мирослава и схватилась за свою сумку. Вытряхнула деньги на стол, посмотрела на жалкую кучку, посчитала, поморгала. Глянула на Огняну, улыбнулась, объясняя:

— Они с Миром искали тебя той ночью, Витя говорил, что на праздник к ней не успел. Может, куклу или машинку какую-нибудь? Мирослав, сколько лет девочке?

— Пять, — Соколович достал из кармана пачку денег, положил на стол. Сам на койку Ясину сел, взял печенье. Очень внимательно рассматривал стену, будто все трещины на потертых обоях считал.

— Разберемся, — кивнула Зоря, задумчиво деньги рассматривая, но к ним не притрагиваясь. — Это наше отделение? На третьем углу которое? Пойдем, семя крапивное, в магазин, мороженое по дороге купим.

У самой двери Огняна, загривком чуя неладное, обернулась. Ясна Воробью что-то шептала, а Мирослав прямо на Огняну смотрел. И вдруг очень быстро, очень коротко глаза вверх поднял, по потолку взглядом пробежал и одновременно указательным пальцем в том же направлении по воздуху черкнул. У душегубов то означало — смотри по сторонам, могут быть стрелки и засады. Огня в ответ моргнула и указательным пальцем к правому углу губ коротко прижалась — поняла, молчать буду. И за порог шагнула как раз в тот момент, когда Ясна к Мирославу повернулась. И душегуб к рыжей потянулся. Доцеловать, дообнимать, додышать.

Яся на койке повернулась, и, как раньше, задела Мирослава локтем по ребрам. Он хмыкнул и ее себе на грудь перекинул, тоже как раньше. Подумал, что скучал по ней ужасно все это время. Дико скучал. И телом, и глазами, и губами. Ему всегда теперь нужно знать будет, что она тут, рядом, что руку протяни — и он по ее плечам пальцами пройдется, губами виски погладит. И она откликнется. Яська всегда к нему прикасалась нежно, держалась за него крепко, смотрела глазами шальными, веселыми. И всегда целовала так, что мысли плохие улетучивались.

Они лежали на ее койке под тем мехом знакомо-ласковым. Воробья Семицветик к себе забрала, для вдохновения. Сказала, будет новую картину писать. Ясина койка Мирославу не понравилась — скрипит, качается, проседает. Только и то хорошо, что узкая. Он так и сказал: ужасная это кровать, чудо мое рыжее. Рыжее чудо зевнуло и ответило: подумаешь! Новую купим. Заработаем и купим. Набросило на плечи его синюю рубашку и босиком в ванну потопало.

Когда Ясна вернулась, Мирослав со шкафом обнимался. Обхватил его двумя руками, поднял, шагнул спиной вперед. Раз шагнул, второй, потом повернулся вокруг себя и на пол мебель опустил. Теперь порог переступаешь — только и виден, что шкаф, причем не дверьми, откуда надзиратель в каземат выходит, а торцом. А дверьми шкаф смотрит теперь на стену казематовскую. А в той стене еще одна дверь — узкая, высокая. Мир за ручку подергал — открылась. Кусок зеленых обоев мелькнул и мешок здоровенный, вещевой, на пол брошенный. За дверью оказался ещё один вход в ту комнату, что все время пустовала. Там был второй каземат, временно пустующий.

Яся сложила руки ладонями в умилении, захлопала глазами, прошептала, захлебываясь хохотом:

— Мирослав Игоревич! Да никак ты нам отдельный тюремный каземат обустроил? Знаешь, сколько такие комнаты в этом городе стоят, и как за них расплачиваются? Двадцать лет банку кредиты отдают, всю зарплату в месяц! И то, если зарплата хорошая. За счастье это коммунальное — узкое, полутемное, когда в купальню очередь с вечера занимать, а к плите — с утра! И вечно кто-то в двери грюкает, а за стеной воет!

Соколович усмехнулся, поманил рыжую к двери. За талию взял, как в коридоре, поднял, перенес и через этот порог, да на землю не опустил. Яся руки на плечи ему положила, поцеловала и ласково сказала:

— Ты меня теперь через каждый порог будешь переносить?

Мирослав нахмурился с удивлением. Какие-то вопросы вы странные задаёте, Ясна Владимировна, что не понятно-то? Но ответил, только прежде плечом повел.

— Обычай наш.

— Ваш? — уточнила рыжая, его ногами за пояс обхватывая. За шею обняла сильнее, пальцы в волосы запустила и головой завертела, комнату оглядывая. У окна — стол обычный, у двери — шкаф волшебный, на полу — матрас широкий с тоненьким одеялом. У стены — вещевой мешок. Здоровенный мешок, даже на взгляд увесистый. Значит, надолго здесь, значит, случилось что-то. Рыжая улыбнулась, переспросила весело:

— Какой ваш?

— Невесту. Через порог. И вообще, когда несут живую-здоровую — за пояс берут. Как равную. — Мир, не спуская ведьму с рук, прошелся по комнате, подошел к окну. У того окна Ясна в занавеску и вцепилась.

— Кого?!

Соколович глянул на рыжую чуть ли не с возмущением.

— Ясь! Рубашка, коса, подарки! Обычай! Чему вас учили в тех подземельях? Только ненашинским обычаям, что ли?

— Красивая рубашка, — медленно кивнула она, — и коса была красивая. Подарков, правда, что-то не припомню. Ваша, значит, душегубская? Мир, но постой, ты что? Нельзя тебе с осужденной!

— Можно.

Он сгрузил ведьму на матрас. Задумчиво оглядел с ног до головы — его рубашка на ней мятая, ее шея его поцелуями изукрашена, ее ноги босые в его одело завернуты. Прищурился, и кивнул — все правильно. Как и должно быть. Снова сказал:

— Можно, Ясь.

И рядом на матрас рухнул, на себя Ясю потянул.

— Нам все можно.

И в поцелуй, как в омут, нырнул. И нескоро вынырнул.

— Откуда? — спросил Мир позже, руки её рассматривая.

На Ясиной руке, у локтя с внутренней стороны, то густо, то бледно краснели следы от ожогов, давних и свежих. Некоторых совсем видно не было уже. Полукругом и несколько точек в ряд. Полянская дернула руку, засмеялась.

— Вот охота тебе, Мирослав Игоревич, вопросы задавать. Целовал бы меня лучше.

Ведьмак поцеловал. Раз, второй, пятый. От виска к шее, от шеи к отметинам. Захватил в пригоршню ее волосы, повернул голову к себе, чтоб в глаза посмотреть.

— Подарок на обручение хочешь?

Рыжая гневно ресницами захлопала:

— А ты, что, надеялся на мне выгадать?

Мирослав кивнул очень серьезно. Хотел, радость моя, хотел. Знаю, что именно ты попросишь. Увы, не получилось.

— И я хочу. Мне в подарок расскажешь?

Яська поперхнулась, закашлялась, не зная, смеяться или плакать. Повела пальцами ему по плечам легонько. Вот она расскажет, а он снова окаменеет.

— Мир, в подарок хорошие вещи просят. Красивые. Или вкусные.

— Или важные, — продолжил он.

Ведьма перекатилась ему на грудь, обняла, в подбородок поцеловала. Ни за что б не сказала, но вечер скоро, хуже, если сам увидит. Нашла твердый Мирославовский взгляд и сказала спокойно, как будто хлеба предложила.

— Из снов наших любимых выводить всех по-разному нужно. Меня последние два раза Зоря воском из свечки поливала. Чтоб проснулась быстрее.

Соколович развернул тонкую белую руку к глазам. Провел пальцами по точкам.

— Это не воск, Ясь. Это вилка.

— Главное, что не вилы, — отмахнулась рыжая. — Мы ведьмы непривередливые. Что под руку попалось, то в ход идет. Обычно ложка конечно, но в тот раз мы их на кухне бросили.

Яся сквозь ресницы вгляделась ему в лицо очень пристало — не оледенел бы, как обычно. Да нет, ничего, только щека дернулась. Рыжая тут же на матрасе села, голые колени к шее подтянула и весело сообщила:

— Мир, я два подарка хочу!

— Два так два, — очень спокойно ответил ведьмак, стену разглядывая.

Хорошая стена, зеленая. Изрисована листиками какими-то. Последние два или три раза, когда он смотрел с тополя, как Ясе показывают, так и не понял, что Зоряна делала. Старшая спиной к окну стояла, а на свечи не обратил внимания — Яся их с работы носит чуть ли не сумками, иногда они в каземате всю ночь горят, а иногда неделями их не зажигают. Душегуб одной рукой на стене трещину на обоях пригладил, второй Ясины волосы снова зацепил. По волосам ее тоже скучал. Теплые, мягкие, до пояса. Руки, стало быть, начали теперь прижигать. Что ж, умно. Лучше, наверное, чем ножом резать. Повернул к себе Ясино лицо, поцеловал губы, подмигнул без улыбки. Повторил:

— Два так два.

Тотчас же встал, о пол ударился, в орлана перекинулся. У Яси глаза костерками засияли, губы задрожали. Надо же! Она его о таком и просить не решалась, как ни интересно ей было посмотреть. Даже не спрашивала, в какую птицу он перекидывается, раз не хочет — пусть не говорит, его секреты. Протянула руку, погладила орлана по голове. Да, те самые перышки, коричневые, мягкие. Ясна засмеялась, скрывая радость и смущение. Еще раз по голове погладила.

— И почему мне кажется, видела я птицу похожую здесь у нас. Летала. Приметная такая, потому я и заметила.

Протянула руку, орлан на нее примостился. Тяжеленный, едва удержала. Ясна глазами посверкала насмешливо и протянула как девочка капризная.

— Мир, я три подарка хочу!

Орлан оземь ударился, Соколовичем обернулся и засмеялся:

— Что тебе третьим, горе мое рыжее?

— Третьим — чтобы ты Зоре рассказал и показал, как оборачиваешься. Она ж сразу догадалась, после того пера, что ты оставил. Представь только, как ее любопытство это ученое мучает! Вторым — хочу, чтоб ты надзорщика моего бывшего не трогал.

Про надзорщика Яся заговорила неожиданно жестко. На колени на матрасе встала, но не так как просят, а словно приказывать собралась. Мирослав удивился — не было у нее раньше такого. Из одежды — только волосы, на грудь перекинутые, а чувство — словно рядом княжна в парадном платье со ставами. Говорит — и уже не речка журчит, а водопад о камни бьется.

— Не тронь его, Мир, видела я, как ты тогда окаменел весь. Он из ваших же, душегубовский. На войне досталось ему, люто досталось. С головой не все в порядке. За это не бьют, а лечат. Его из надзорщиков убрали уже, мне твой стол сказал, пока ты Огняну искал. Сидит в какой-то комнате, грамоты переписывает. Не тронь его.

Мирослав молчал, чувствуя привычную злобу, в висках бьющую. То, что бывший Ясин надзиратель — безумец припадочный, все давно знали. Он то кричал, то плакал, то смеялся, то далеко в лес уходил. Просто никто не знал, что он подопечных своих голодом морит, жаждой пытает и грамоте обучает таким способом. И при мысли о том, что он его Ясю так учил, перед глазами стелилась багровая пелена. Густая такая. Плотная. Непроглядная. А потому он пока не готов был ни обещать что-то, ни говорить об этом.

— Давай потом, Ясь?

Рыжая задумчиво его лицо оглядела, согласно наклонила голову и снова поцеловала.