Глава 2. Душегубы

В магазине ненашинских игрушек душегубка, от живой воды будто посветлевшая, сперва застыла минут на пять, потом головой закрутила в изумлении. Потом, после Зоряныного: «Слушай, выбери сама, только ты хорошую выбирай, чтоб не поломалась сразу», робко двинулась все пробовать. Крутила колесики у блестящих повозок — надо же, сколько их, и все разные! Гладила пушистых щенков, и еще много зверей игрушечных и непонятных, перебирала крохотную посуду — зачем такая вообще? Долго смотрела на кукол, там вообще глаза разбегались. Есть — как дети малые, есть почти в детский рост, как царевны одеты, есть худые, страшные, в каких-то платьях срамных, даже, кажется, с грудью, которая под платьями угадывается. Огняна, чтоб не растеряться, твердила себе — той девочке, дочке бойца ненашинского — пять лет. Пять. Как Светозаре. Что же ей выбрать такое, чтобы понравилось? Что им обоим выбрать? И если попросить Мирослава Игоревича, может, он передаст Светозаре? Может, не откажет?

И это была вторая её ниточка, появившаяся из пустоты — Светозара. Куда крепче и надёжнее, чем чужое счастье по соседству. По ниточке этой можно было уже и выбраться. Только бы удержаться. Не потерять, не оборвать. Тихонечко к свету выползти. Что ещё остаётся.

Одну игрушку Огняна выбрать не смогла. Положила перед равнодушной продавщицей на кассе железную дорогу, коробку маленьких разноцветных кирпичиков с надписью «Конструктор», красивую куклу, нормальную, на ребенка похожую, без груди и длиннючих ног, которые будто на дыбе тянули. Для Светозары она тоже выбрала куклу — Кошма делала мелкой мотанки, конечно, но не такими они были славными. Кукла для племянницы была одна и не слишком большая — чтобы Мирослав не отказал, чтобы мог припрятать в котомку, и никто бы не догадался. Красивая кукла, волосы как у Лады.

Рассчитывалась Огняна под внимательным взглядом Зоряны, не видя денег от слез, которые застили глаза, но так и не капнули.

В полицейском околотке того Вити, что всю ночь её искал, не оказалось. Сказали — выходной у него, отсыпается. Огня растерялась и расстроилась чуть снова не до слез, но Лешак руки на груди скрестила и молодцев зашутила так, что они и пакеты взяли, и Вите позвонили. Посмеивались в трубку, отчитались: кто пришел, зачем пришел, да что принес. Поклялись каким-то Макаровым, что подарки в сейф спрячут и даже Огне трубку сунули — благодарить пришла? Давай, не тушуйся! Решетовская поблагодарила коротко, но так искренне, что полицейские даже переглянулись. Услышала в ответ веселое: «Нет проблем, воскресшая, обращайся».

Ведьмы из участка вышли, под редким октябрьским солнцем пошли. Душегубка, как учили, по сторонам да по крышам скрытно поглядывала, всё подмечала, все запоминала. Будто снова в первый раз в город захваченный входила. Лешак шла с Огней рядом, не спрашивала, не мешала, о второй кукле, что душегубка в пакете несла, молчала. Что-то тыкала в телефоне, потом голову подняла, сказала, что Яська прислала сообщение, каких продуктов докупить, и потащила Решетовскую в магазин. Там в корзинку на колесиках быстро покидала лук, морковку, банки какие-то.Пробормотала что-то под нос, добавила хлеб, печенье. Пробормотала еще, глядя в свой телефон: «Да где я тебе пирог с грибами возьму?» и потащила Огню к полке, где эти самые грибы стояли — снова в банках. Ведьмы вдвоем остановились и недоуменно моргали на эти чудища за стеклом, которые на грибы похожи были как сама Огняна — на русалку. Зоряна сказала, что она грибы терпеть ненавидит, так что сложно выбирать. Наконец, Решетовская ткнула в «Лисичек маринованных». Вроде, они на лисичек были похожи. Если прищуриться. Ведьмы переглянулись и улыбнулись друг другу. Синхронно плечами пожали и засмеялись.

В коммуналку они зашли, прижимая к груди разноцветные пакеты, двери ногами закрывать пришлось. В коридоре застали надзорщика с кухонным топориком наперевес. Мирослав внимательно рассматривал мигающее солнце над входом в ведьмин каземат. На девок зыркнул, снова на солнышко уставился. Тут же в коридор выскочила Полянская — румяная, веселая, с зацелованными губами и синяком на шее. Другим синяком, не тем, что от пальцев остаётся, когда человека душишь.

Душегуб махнул топориком на солнышко, дернул в сторону Яси бровью.

— Выключатель, — зевнула Ясна, прикрывая ладошкой рот, — уже сто лет как сломан. Мы и не включаем. Вон у Светки над дверью горит, Вика иногда включает, вполне светло получается.

Она снова зевнула, моргнула, будто только что девчонок увидела, снова заулыбалась:

— Хорошо сходили? Какую игрушку выбрали? О, пойдемте, что покажу!

Мирослав в последний раз нахмурился на солнышко, кивнул Зоре, сделал знак Огняне идти за ним, и так же без слов пошагал на кухню. Зоряна одобрительно закивала, скидывая кроссовки.

— Вот что мне особенно в Мирославе Игоревиче любо, так это то, как он с девицами приветлив. Чай, отказать на такую ласку сложно?

Рыжая гримаску скорчила, подхватила пакеты, в комнату пошла, Зоряну за собой потянув. Огняна плечом повела на ехидство Зоряныно — что, воевод не видели, что ли? Что он вам, антиком с гвоздикой рассыпаться должен? И обмерла, будто мешком ударенная. Воевода же! Мирослав Игоревич! Огняна девчонкам пакет с куклой в двери каземата передала, попросила под койку забросить. И на кухню помчалась, все свои синяки и ссадины разом почувствовав. Как могла сразу не понять-то? В надзорщике героя не признать?

— Мирослав Игоревич! А Карповка? Ваша? — выпалила Решетовская и замерла на пороге кухни. Пол был устлан пакетами, на пакетах лежали досточки, на досточках растянулись ее вчерашние рыбины — без потрохов, но нечищенные. Кто-то додумался вчера выпотрошить, чтобы не пропали, но вот как их теперь чистить прикажете? Мирослав, в черной футболке вместо синей рубахи, задумчиво пробовал пальцем острие топорика и сокрушенно качал головой. Вот как раз о таких вопросах он мечтал, ага. После рыжих волос в горстях и губ Ясиных.

— На полу нельзя, — вспомнила душегубка поучения рыжей. Что-то там было ещё такое сложное, про столы и про свары, но она запомнила только, что на полу нельзя.

Соколович мотнул головой, явно продолжая о чем-то думать. Взял со стола топорик, чей-то соседский, у девок такого не было. Протянул за лезвие Решетовской.

— Ясна пол помыла и с соседями договорилась, — ответил резко Соколович. — Час на все.

Долго, внимательно на Огню посмотрел и смягчился вдруг:

— Моя Карповка.

Огняна сглотнула, кивнула и вперед шагнула. Будто светом озарилась. Бой под Карповкой большим был, страшным. Две армии сошлись, рать на рать, и обе большие. Дружина же Мирослава Игоревича и Велеслава Вороновича ту вылазку придумала, затеяла и выиграла.

— Мы успели к середине битвы, правый фланг твой вместо погибшей дружины Изяслава Добрынича закрыли, — заговорила Огня быстро, но тихо как-то.

— А потом отрезали часть ненашей и погнали их к Пустоши, да не вернулись, — ответил Мирослав так же тихо. Глаза его светились — Решетовская и не видела надзорщика таким. И голоса такого у него не слышала, как молоко парное. — Я Елисея едва успел в бою увидеть, и то мельком. Вы тогда вовремя, смяли бы нас ненаши.

— Нас гонец потом встретил, к северу направил — там Богдан Ярополкович в засаду попал, — объяснила Огняна, и Мир кивнул в ответ — знаю, мол. — А потом к Светловке нас оттеснили, мы и не вернулись за ранеными и погибшими. Елисей сказал — ты позаботишься.

Мир снова кивнул.

— Многих не досчитались тогда? — спросил он, опустив топорик и позабыв о нём, на Огню глядя.

Война — она дани требует ещё много лет после того, как закончится. Памяти, боли, снов. Тоски и разговоров. Особенно разговоров. Но только с теми, кто тоже там был, другие — не поймут. А ему не с кем было, и некогда. И ей, через два дня после победы схваченной, ведь тоже — не с кем. У них обоих хмель победителей тогда отняли безжалостно и безвозвратно. Он видел дело — Огняну после победы сразу взяли. Он тогда по тем же казематам зверем раненым метался. Не видел её, правда. Он тогда и света белого не видел.

— Пятерых потеряли, — Огняна руку на пустой чей-то стол положила, губы поджала. — Деян потом нас нашёл, сказал — трое мёртвых, а Богумила, из витязей, ранена. Высокая такая, чернявая и смуглая? — на лице Огняны отразилась такая надежда, что Соколович совсем смягчился глазами.

— Елисей тоже меня о ней спрашивал. Мы оставили её старухам в Карповке. Говорили потом, что выходили и домой отправили калекой.

Решетовская скривилась, будто плакать собралась, но сдержалась. Не знала — радоваться ли? Наверное, все-таки радоваться. Живая ведь! Но калеки бывают разные, и не каждому дома рады. Не каждому. Потом глаза на надзорщика вскинула. Ещё шаг сделала, пакеты под ногами зашуршали. И спросила тихо, глядя на душегуба во все глаза, влажные от проступивших слёз:

— И Китеж-град твой?

И тут случилось то, что случиться с Мирославом, казалось, не могло никогда. Он улыбнулся. Прямо как настоящий человек — губами. О Китеж-граде, о тьме тьмущей волшебных зверей, что там укрылись, говорили в войну много. И что, как всякие волшебные, несговорчивые звери были, прятаться не желали, а славный воевода Мирослав Игоревич уговорил их всех. Теперь-то понятно, почему — он и сам наполовину перевертыш. Твари его за своего принимали. Ну потому что уговаривать Соколович явно не умел.

Огняна улыбнулась ему, нос тыльной стороной ладони вытерла, топорик у Мирослава взяла, лезвие по привычке попробовала. Глаза опустила. И не спросила, как он в надзорщиках после всего оказался. Не смогла.

— Стало быть, вы с Елисеем — побратимы, — сказала едва слышно.

— Стало быть, — согласился легко Мир и присел, подтянул к себе первую рыбину. Холодную до ужаса — в холодильнике ночь пробыла. Топорик на нож сменил. Чертов Глинский.

Эта девчонка, маленькая душегубка его побратима, отданная ему под опеку, вдруг, в самый неожиданный момент, будто и нечаянно, к Мирославу в самую душу пробралась, врасплох застала. В то заветное, о чем ему среди надзорщиков и поговорить-то не с кем было, будто жизнь вдохнула, из-под завалов вынула и к груди прижала трепетно.

— Он принес тогда в дружину весть о Китеж-граде, — рассказала Огняна, опускаясь на колени рядом со своей досточкой. На корточки не смогла — спина болела. — Страшно тобой гордился.

Три морщинки образовались у правого глаза Мирослава, но Огня того не видела. Только ощущала, как третья ниточка потянулась — от Мирослава к ней. Крепкая ниточка. Родная. И спросила, даже рискуя своим вопросом оборвать эту нитку к лешим:

— Мир, а… как он?

Соколович на ведьму зыркнул, на рыбу ножом показал. Он этого вопроса с утра ждал, в глазах её читал, но выдержка у Решетовской была отменная.

— Чисть, время идёт, — ответил ровно. — Жив твой Глинский, здоров. Вляпался по самые уши.

Вляпался? Во что? Огняна нож опустила, на Мирослава посмотрела. Но тот затвердевшую за ночь чешую ожесточенно чистил, и пояснять ничего не спешил. Значит — не знал. Не будет Соколович Огняну за здорово живешь молчанием мучить. Не говорит — стало быть, говорить нечего. Чешуя летела, а Огняна понимала — Соколович злится за что-то на наставника. Когда про Карповку рассказывал — Елисеем кликал. А тут — «твой Глинский». Да только что же такое с Елисеем приключилось, что Огняне теперь с ножом ходить надобно? Что же с тобой случилось, сокол мой ясный? Как помочь тебе? Решетовская дыхание выровняла, уточнила:

— Поэтому нож и портупея? — и как ни в чем не бывало подтянула к себе вторую холодную рыбу и тупой кухонный нож.

— Мгм.

— Расскажи, — попросила Огня, глядя на сбитые костяшки на руках Соколовича, — о Елисее.

Мир вздохнул — лучше бы она о себе переживала. Княжич-то выплывет. А она — не обязательно. Посмотрел на душегубку недовольно, чешую с ножа пальцем снял. Нож отложил, топорик в руке попробовал. Замахнулся и рыбе голову со всей дури отрубил — даже, казалось, окна в коммуналке зазвенели. Огняна быстренько свою рыбину перевернула, нож в чешую вогнала. Чешуя весело летела во все стороны и цеплялась на одежду. Руки мёрзли. Решетовская ждала рассказа, да сживалась с мыслью, что к её приговору добавилась ещё и угроза, только неясная пока. Странное дело, но это придавало сил. Он умела жить, когда нужно было сражаться. Это пугало, и Решетовская поклялась себе — обязательно научиться жить иначе. Когда всё это закончится.

— Всего не знаю, — Соколович перетянул рыбу на досточку поудобнее, ножом принялся надрезы делать. Заговорил — много, да слова будто из штольни добывая:

— Сказал тебя защитить. Если он что-то там не сделает, тебя убьют. Запас времени есть, пока он трепыхается, но бережёного Жива бережёт.

Огняна не дышала, слушала. И потянулась к Елисею не то что нитка — тесьма целая. «Сказал защитить». Стало быть — он всё ещё с ней, о ней и для неё. После её вероломства и предательства. С ней! И Огня улыбнулась сама себе тихой, новой улыбкой, от которой Соколович глаза закатил. Ничему её жизнь не учит. Впрочем, его, пожалуй, тоже.

Огняна, посветлевшая и засветившаяся, с пола поднялась, да плечом, что в ссадинах более других было, сильно за угол стола зацепилась. Зашипела, зажмурилась на миг, но улыбаться не перестала. Елисей справится. Обязательно справится, он всегда побеждает. Разве ему привыкать?

Ей нужно только выжить для него. Всего лишь.

— Работай, Огняна, время идёт, — сказал Мир, возвращая её на землю. Время заканчивалось, а с соседями ругаться в такой день неохота. Он снова взял топорик и короткими ударами перебил хребты в надрезах.

Рубили, раздирали, мыли. Клинок от Соколовича все так же висел у Огниного пояса, свитером прикрытый. Страсть как хотелось вынуть и опробовать, да только на кухне, где любой зайти может, не стоило. К ним заглянула старшая ведьма — сообщить, что гарнира не будет, гречка с рисом закончились, картошка проросла, а пасту Яська отдала очередному Даяныному дитяте на поделки. Домик тому нужно было из макарон построить. Муки, кстати, тоже не наблюдает. На клейстер пошла. Придётся в магазин снова топать.

Огняна, лихая какая-то, в крови до бровей перемазанная, на Зоряну посмотрела, потом на руки свои, в рыбе перепачканные.

— Кошель в тумбе, — сказала так, будто каждый день всех в свои вещи и кошельки пускает.

Соколович посмотрел на душегубку одобрительно. Добавил:

— Такси возьмите, тяжело. Внизу встречу.

Лешак перевела взгляд с одного душегуба на другого. Как-то они оба ей с новой стороны сегодня ей открылись, она дивиться не уставала. Мирослав выразительно попробовал на глазах у Лешак острие топора и бросил:

— Наточить?

— Это конечно. Это обязательно, — закивала Зоря, полезла в стол и сунула Соколовичу в руки странную вещицу на ручке. Вещица была похожа на кубик, разрезанный пополам, и в щели скрежетали множественные металлические колесики. Душегубы одновременно вскинули на старшую ведьму очень нехорошие глаза. Издевается, что ли? Оселок где, ремень кожаный? Лешак указала на кубик, объяснила ласково:

— Вот суете в эту щель хоть нож, хоть топор, если втиснуть сможете, и точите, птицы мои, сколько вашей душе угодно. Как раз к завтрашнему утру справитесь. Если вдвоем. Меняться тут хорошо бы, а то руки, знаете ли, устают.

Расхохоталась и из кухни ушла. Мирослав вслед ей посмотрел, убедился, что в коридоре нет никого, подошел к перепачканной рыбой Решетовской, заговорил тихо, но твердо:

— Он думал — спасает тебя. Не знал, что вас по снам отслеживают. Тебе показали бы, и нашли в тот же час.

— И сверх-вышка? — спросила Огняна ровно. Мир кивнул.

— В ту ночь дневальным Ивор был, знаешь его?

Огняна головой покачала.

— Он сон тебе и не дал. Но следующая ночь — не его дежурство.

Душегубка дорубила свою рыбу, в большую миску скинула. Надо же. По лезвию ножа прошла. И Елисея следом провела. Почему не рассказал, сразу спасать бросился? Да и сама хороша — не выслушала, круг пальца обвела. Нельзя им так. Всегда прямо говорили, никогда ничего не таили, кроме пламени сердечного. И стоило один раз двоим промолчать, решить, что в одиночку лучше знают — и всё вдребезги. Огняна зажмурилась, на Соколовича посмотрела просительно.

— Значит так, Огня, слушай меня, — Мир отпихнул от себя миску с рыбой и нож, напротив Решетовской стал. Лицом заледенел. Огняна тоже отложила всё мигом, стала ровно, внимать готовая — выучка сработала. Всё-таки воевода — он всегда воевода, у него тон этот приказной сам собою получается.

— Нож снимаешь только на ночь. Спать ложишься только когда я в квартире, и когда сам тебя привязал. Я жить теперь буду в соседнем каземате, что пустовал. К вам дверь оттуда ведёт, она за шкафом.

— Видела, я её сразу нашла, — кивнула Огняна.

Мир уголком губ похвально дернул и продолжил:

— Она теперь всегда открыта будет. По улице самой не ходить, если идешь — все правила выполнять строго. Если меня нет, можешь с Зоряной и только днём. Она ведьма внимательная. Ясну…

— С собой не брать, под удар не подставлять, словом неосторожным без особой надобности не пугать, — ухмыльнулась понимающе Огняна. — Можешь не сомневаться, я её сберегу.

Мирослав умолк, кивнул. Куски рыбы в миске руками перебрал. На окно кухонное посмотрел. Тополь у девок за окном ему нравиться ещё вчера перестал. Надо будет окно починить, и шторы пусть повесят. У Соколовича теперь новый наблюдательный пункт.

— Я бы тебя не оставлял, но мне нужно на службе появляться. Хотя бы раз в дня два.

Решетовская от возмущения воздухом поперхнулась, нож на стол бросила.

— Знаешь, что, Мирослав Игоревич! Я Елисею его заботу чрезмерную ещё могу простить. Он вовек забывает, что мне уже не двенадцать лет, и я сама могу за себя постоять. Но ты-то! Днем и на шаг ко мне не смей приближаться, у тебя на то Ясна Владимировна есть. За ночь — благодарю покорно, не могу я там одна.

— Прости, Огняна Елизаровна, лучшая душегубка из дружины Елисея Ивановича, — серьезно ответил Мирослав. И добавил ласково:

— Значит, ты все-таки его юнкой была.

Огняна кивнула, Мир усмехнулся. Елисей, бес бы тебя побрал, Иванович. Выбрал себе отроковицу лихую, да избаловал напрочь. Но хорошо выбрал, спору нет. Под стать себе, черту безумному.

— Война пришла, когда мне семнадцать было, — Решетовская кивнула и пошла мыть руки. — Три четверти отвоевала, четверть в плену была. Вот и весь сказ.

Мир глянул на напряжённую спину душегубки, голову на миг закинул. Девчонки. Яська всего на три года Огни старше, да нежнее на порядок. И хорошо, что в дружине не была, хорошо, что войне в глаза не смотрела. Соколович еще тогда узнавал — толмачи, те, которые, как Яся, все два года войны на вес золота были, — там и о ядах со змеями договаривались и пауков за информацией к ненашим отправляли. В бой не ходили, в плену не бывали, крови не видали. И хорошо. И слава богам.

Огняна вдруг крутнулась к Соколовичу, глазами в лицо его вцепилась.

— Мир, а ты привык? — спросила требовательно.

Он бровь выгнул вопросительно.

— К жизни мирной? — объяснилась душегубка нетерпеливо.

Соколович посмотрел на свою подопечную, плечом дернул, головой медленно покачал.

— Каждую ночь арбалет под койкой ищу, — признался горько и снова улыбнулся — виновато и печально.

— И я, — сникла Огня. — Я ж не знаю совсем. Как оно — жить после войны. Как оно, Мир?

Соколович нахмурился. Нашла, кого спрашивать. Ему-то откуда знать!

— Не знаю. Я победу часа два отмечал. А потом всё закончилось.

Она посмотрела на него непонимающе, только Мирослав ответить не смог. Посмотрел в коридор, откуда доносилась Яськина речь — журчание речки, Огня теперь совершенно отчётливо в этом уверена была. Решетовская тоже зачем-то в пустой коридор посмотрела, потом на душегуба, лицом затвердевшего, и ничего больше не спрашивала.

Ясна заглянула на кухню только когда душегубы рыбу уже порубили, по кастрюлям-духовкам распихали, и теперь кухню от чешуи отмывали. Рыжая поставила на стол два стакана с лимонадом, задумчиво на обоих посмотрела, Мирославу подмигнула и спросила, класть ли в салат сельдерей. Соколович на лимонад посмотрел, к раковине пошел, руки мыть. В ту же минуту на кухню вплыла, выпадая из платья с глубочайшим декольте, Марина в кудрях и румянах. Закатила глаза, замахала ресницами:

— О, Мирослав Игоревич, приятно вас видеть, часто вы теперь нас навещаете!

Полянская вздохнула, закатила глаза. Взяла со стола сковородку и на ногу взвизгнувшей Марине бросила. Смущенно развела руками:

— Ну, надо же, Мариш! Как нехорошо получилось. И ведь счастье, что не чугунная, а то знаешь, давно купить хочу. Чтоб побольше и потяжелее. Представь, упала бы такая на ногу. Синяк тут же!

— У самой вон, вся шея в синяках! — огрызнулась Марина, явно собираясь что-то еще сказать, но в этот момент Мир полотенце, что руки вытирал, бросил, к Ясе шагнул, а на Марину так глянул, что соседка из кухни пропала. Надзорщик посмотрел на рыжую устало-насмешливо, мол — что творишь? Спиной к себе повернул, в висок поцеловал, толкнул легонько — иди, тут люди заняты. Рыжая хмыкнула и послушно ушла. Вернулась, переспросила про сельдерей. Соколович скривился, кинул в Полянскую полотенцем. Та поймала. Ушла. Вернулась. Тоже швырнула в него полотенцем, но уже чистым и новым. Снова ушла. Вернулась. Из карманов конфеты достала, рядом со стаканами положила. Опять ушла. На этот раз действительно.

Соколович, ни бровью не дрогнув, оторвал, наконец, глаза от коридора, где металась его Ясенька драгоценная, выпил свой лимонад, пододвинул конфету Огне. Показал знаком — попробуй, вкусно. В кастрюлю с ухой зелень закинул и огонь выключил.

Готовить с душегубом оказалось проще и, что важно, — значительно быстрее, нежели с девками. Он с мясорубками не возился, каждый хребет отдельно в муку не макал, про соус не заикался. Сгрузил одну порезанную рыбью тушу в духовку, сметаной полил, зеленью посыпал, дверцу закрыл. Вторую в пакеты распихал, отнес в каземат в морозилку. Овощи в две руки они вообще за пять минут начистили-нарезали. У душегубского котла обычно по парам и стряпали. Когда мало человек — двое стараются, когда целая дружина — и шесть могут. Привычная работа, привычно пополам разделенная. Огня всего раз порезалась и раз обожглась. Соколович ей пластырей целую пачку из кармана вытащил, слова не сказал.

Пока Огняна последние тарелки осторожно домывала, Мир упорно ножи точил и на Яськины банки с вареньем смотрел.

— Зеленое вкусное, — сказала Решетовская, отставляя тарелку и дожевывая конфету, которую одновременно с мытьем посуды кусала. Встретилась с прозрачно-серыми Мирославовскими глазами и честно призналась:

— Но мне не нравится.

Надзорщик усмехнулся понимающе.

— Ты в плен сразу после Стрижовки попала? — спросил он вдруг. Ему важно это стало.

Огняна тарелку на место поставила. Улыбнулась тоскливо.

— Не после. Вместо, — и пояснила горько в ответ на непонимающий требовательный взгляд:

— Я даже не знаю, где она находится.

Мирославу вдруг выпить захотелось. Он почти никогда не пил, обычно только вид делал, а тут, надо же, так захотелось, что хоть вой. Вспомнил о сигаретах, поискал в карманах, не нашёл. Он курил редко, но пачку всегда с собой носил. На случай. Пока Решетовскую искал — леший знает сколько у мужиков отобрал, вся одежда пропахла дымом. А свататься к Ясе шел — не прихватил.

Он думал всё время — нашли, за что судить девчонку. За то, что приказ выполнила, другого не дождалась. Вчера, Елисея слушая, сообразил — нашли хоть что-нибудь, чтобы зазнобу княжича в каземат упечь. Теперь же, на Решетовскую глядя, понял — и не искали. Выдумали. А что же Правь? Как допустила?

Впрочем, а ему ли удивляться. Соколович в окно посмотрел и твердо решил, что именно у Елисея попросит за работу гридем при Решетовской.

— Мир, — Огня села на табурет напротив надзорщика, руки полотенцем вытирая. — А Елисей…

— Я ему ход в этот мир закрыл, — Соколович отложил нож, который точил. — Чтобы глупостей не делал и тебя лишний раз не подставлял.

— И Ясну заодно.

— Разумеется. И Зоряну. И себя, и меня. Хватит того, что я твою смерть один раз пережил. Мало приятного.

— А как… как я умерла, ты знаешь? — не унималась Решетовская. Уж если надзорщик заговорить решил, этим пользоваться нужно. Не иначе Полянскую за то благодарить.

Надзорщик и не против оказался — настроение было. Знала бы душегубка, что за бумага у Мирослава в кармане лежит, о другом бы говорила. Но Соколович решил — хватит с Решетовской на сегодня, и с него, пожалуй, хватит. Он бумагу ту утром ей покажет. Пусть ночь поспит спокойно. Успеют.

— Мертвая вода, — бросил надзорщик зло, и лицо его стало совершенно каменным. — Глинский отравил тебя.

Почему-то именно это он так и не простил Елисею.