Глава 3. Разговоры

Пока душегубы кашеварили, Зоря, почти по-мирославовски вскинув бровь, обозревала смежный каземат с матрасом на полу. Яся громила шкаф с платьями.

— Радость моя, я конечно понимаю, что отдельный тюремный каземат — залог счастливой семейной жизни. Но скажи мне, твой Соколович из спартанцев, что ли, будет? — старшая вернулась в общую комнату, озадачено потирая виски. — Может, вам стул подарить? Или зеркало?

— Зорюш, красное или зеленое? — из-за двери шкафа появились плечики с двумя платьями и рыжая встрепанная макушка.

— Голубое, — хмыкнула Лешак, вспоминая поучения Воробья об одежде. — Мое голубое, не твое! У твоего на юбке дырка. А пояс белый свой возьми. И потешь мое любопытство, Ясна Владимировна, откуда у тебя столько нарядов-то? Мне сундук собрали братья мои любезные, лишь об их сестрице позорной первая береста написала. Все, что в доме моего было, туда и бросили, потом, надо думать, руки пошли мыть. А у тебя ж будто бы иная история?

Рыжая вылетела из-за шкафа уже в платье, закрутилась перед зеркалом, то рукава, по подол одергивая.

— У меня с собой ничего не было. И в том, первом каземате только кофта теплая лежала. А сюда перевели — посреди комнаты сундук стоял. Мой, из дому. Я платьев, которые ненашенские, нагребла в шкаф, а сам сундук в кладовку отправила. Не могла смотреть тогда. Да и сейчас не очень хочется. — Яся повернулась к подруге, крутанулась на пятке. — Так хорошо? Или другой пояс?

— Красота неземная! — серьезно кивнула Лешак, на своих плечах рубашку джинсовую поправляя. Выразительно посмотрела на Ясину шею, мирославовскими губами изрисованную, и протянула задумчиво:

— Яся, а вы как жить-то станете? С нами за стеной?

Полянская, уже красившаяся перед зеркалом, последний раз мазнула кисточкой по ресницам, изобразила возмущение и затянула наставительно:

— Жить, Зоряна Ростиславовна, мы очень хорошо станем. Пришли с работы, поели, спать легли, сны наши любимые смотреть начали. И тут у нас уже все договорено — я к тебе, а он к Решетовской.

И так Яська это забавно сказала, что подруги покатились со смеху. Лешак отсмеялась, потянулась к холодильнику — надо на стол накрывать, что ли? Пойти по соседям, попросить тарелок, или хлеб поломать и просто на салфетку пристроить? А надо ли перед Мирославом Игоревичем спину-то гордо держать? Он, поди, и без того знает, как его ведьмы живут.

Ясна что-то почувствовала, помаду бросила, обняла подругу, голову на плечо положила.

— Ну что ты, Зоренька, что ты. Жить будем, как и жили. А он у нас теперь что-то вроде гридя личного. Он молчит, ну я ж не дура. Во-первых, пока не ясно, что с Огняниными ночами делать. А во-вторых, — прикусила Яся губу, — еще о чем-то он молчит.

— О том, что Решетовскую прежде всего охранять будет? — прямо спросила Зоряна, то, о чем с утра думала. — А мы к ней прицепом идем?

— Ну это само собой понятно, тут и спрашивать не нужно, — как-то очень спокойно кивнула рыжая, стоя на пороге в смежный каземат.

Симпатичная комната, отдельная. И стены зеленые. И подоконник широкий, не в пример тому, что у них комнате. Вот на нем бы с книжкой и пледом устроиться!

— А ты чужие секреты уважаешь, — вспомнила вчерашнее Лешак.

Подумала, что ей вовек не понять такого — знать, что молодец твой птицей оборачивается, и столько лет молчать, лишь потому что он не сказывает! Она, Зоря, в тот же час пристала бы с вопросами: а что за птичка, а как чувствуешь, а что думаешь, а как летаешь? И не отпустила бы, пока все не расскажет. Ох, девочка ты моя, кто ж тебя так молчать научил? Родители, о которых со слезами вспоминаешь, работа твоя, о которой не сказываешь?

— Уважаю, — прикусила губу рыжая, мрачнея на глазах.

Лешак села на койку, подруга легла рядом, пристроила голову ей на колени. Повторила задумчиво:

— Уважаю, Зоренька. А делать что, если мы все из секретов сотканы этих бесовых? Тут или злиться на них, или уважать!

— А вот о секретах, кстати! — старшая погладила рыжие подругины волосы. — Он у тебя богатый, радость моя?

— Нет. Но, думаю, за каземат платить станет, и с нас ни копейки не возьмет, — понятливо откликнулась Полянская. — Он платил, пока тебя не было, а я работу не нашла.

Положено было так — надзорщик отвечает за оплату каземата кошельком. Потому они осужденных на работу-то и отправляют, или чем другим долги забирают, если подопечный не работает. По-разному бывает, разные люди в надзорщиках. Не почетная служба, не славная.

Рыжая потерла лоб, добавила тоскливо:

— Долго нам еще этот кредит-то выплачивать? А. И бумаги по нему на работу к себе унеси, так лучше будет.

Старшая ее обняла, в волосы поцеловала.

— Не грусти, радость моя, у тебя ж обручение сегодня?

— Оно самое, — засмеялась вдруг Яся, — представляешь, не спросила бы про порог, не узнала бы, что свататься пришел. А Мир так обиделся! Да у меня ж рубашка синяя, да у меня ж коса красивая, да чему ж тебя учили, горе мое рыжее?

— Что тут скажешь, Ясна Владимировна, жениха ты занятного себе подобрала, — кивнула Зоряна, о чем-то думая.

В ответ на её слова что-то дробно и быстро застучало из-под пола, с нижнего этажа. Ведьмы переглянулись. Яся рассмеялась, ногами в ответ затопала. Стук из-под низу повторился — злее, яростнее.

— Не обиделся бы, — нахмурилась Зоря. — Если он при Соколовиче твоём запьет и снова станет коники выкидывать…

Ясна отмахнулась — подумаешь! Лешак помолчала, посмотрела на подругу очень пристально. И вдруг спросила чуть ли не умоляюще:

— Яся! Ты правда хочешь? С ним?

— Он тебе не нравится? — смиренно улыбнулась Ясна. Вспомнила, как раньше ей рассказывали — не пара ты ему, не пара. А ведь тогда она не осужденной была, а дочкой посла. С домом каменным, ручным аспидом, службой почетной. И все равно не ко двору пришлась.

Зоря обняла ее рывком, крепко очень. Слезы сморгнула и прошептала:

— Нравится, Ясенька, очень нравится. Но тебя я люблю куда больше. Он-то тебя цветочком нежным видит, сокол твой ненаглядный. Не иначе как со зрением у мальчика проблемы жестокие.

— Он орлан, Зоря, — подмигнула Ясна, отстраняясь от подруги и распуская волосы, — тяжеленный, жуть! Обещал тебе показать, как оборачивается. Какую косу плести — ото лба или обычную?

— Х-х-хвост! В-и-и-и-той! — рявкнули с порога, и в каземат впорхнул Воробей.

— Девчонки, Светик его завтра утром снова возьмет! — нырнула в дверь голова Тефа. — Ясенька, твои б волосы, да на корабельные канаты!

Ясна с гребенкой в руках и шпильками в зубах закивала, Воробей прыгнул на стол, клюнул печенье, почесал голову и недобро уставился на хозяйку, явно имея к ней претензии.

— О, вот и вернулось солнце наше вреднючее! — затянула Лешак. — Ужель не вдохновил еще Светку на все ее художества?

— Ж-у-у-у-ть! З-а-а-а-вт-р-р-р-а! Банан! — возмущенно рявкнул попугай, устраиваясь на подоконнике. Прищурился на Ясну, которая хвост высокий собирала, кивнул, дескать, молодец, справилась. Ткнул клювом в сторону хозяйки, тряхнул крыльями на ее джинсы. — Ж-у-у-у-ть! М-р-р-р-ак! Менять! Пр-р-р-аздник!

— Ты мне еще скажи волосы заплетать! — скривилась Зоря. — Это ж не я замуж выхожу! А Мирославу Игоревичу я и в джинсах мила несказанно. Особенно, как разговаривать с ним начинаю. Всего вопросов пять задам, и вот уже на лице у нашего надзорщика написано: и где ж они, те деньки светлые, когда молчала ты, Зоряна Ростиславовна, как камень на дне морском?

— Пла-атье! — возмущенно прорычал Воробей. — П-р-р-аздник! Св-фе-е-етлое!

Повернулся к Ясне и на манер Зори протянул:

— Слу-ж-ж-ж-ивый?

— А тебе что не нравится? — устало моргнула Яся, доставая из холодильника банан. — Что он служивый, или что птицей перекидывается?

Попугай моргнул, вздохнул, на плечо к рыжей порхнул и клювом по голове погладил. Дескать: ты мне нравишься, а вот он что он за птица? Мало ли, что орлан!

— Так тебе хорошо, блюститель традиций нашинских? — старшая вышла из-за шкафа в платье, волосы со лба зачесала, губы накрасила, Воробью насмешливо поклонилась. — Вот мы теперь с тобой, Яся, красивые и нарядные. А они там на кухне — в чешуе по уши.

— Лимон-а-а-д! — устало брякнул попугай. Он прямо по полу обошел Зоряну вокруг, глянул на платье — не морщит ли? На прическу — подходит ли? На тапочки, правда, скривился — гадость какая! Кивнул хозяйке вполне по-человечьи — годится! В клетку забрался, корм от Соколовича наконец-то пробовать.

— Зорь, а тебя как сватали? — Яся достала из холодильника бутылку с лимонадом, попыталась открутить крышку, зашипела, бутылку отставила. Взялась за следующую — та же история.

— Коня красивого под седлом приводили, — Зоряна забрала у подруги бутылку, тут же сломала ноготь о крышку и черта вспомнила. Помолчала, улыбнулась. — Гнедого коня. Я верхом кататься любила. И сыр нарезали. А Миру твоему Огняна стрелу предлагала пустить в каземат.

Рыжая глазами захлопала и захохотала:

— Об этом бы мы внукам рассказывали! — села прямо, затянула торжественно. — И весь коммунальный коридор был стрелами усыпан, и ходила Даяна, подбирая эти стрелы и возмущалась — что в неделю моего дежурства мусорите? Стой! — прервала сама себя Яся. — Почему Решетовская?

— Так она ж тебя замуж отдавала, — зевнула Зоря, отпихивая четвертую не открывающуюся бутылку лимонада. — Я этих обычаев дружинных не знаю, сама только к концу догадалась, что твой Соколович сватается.

— Решетовская? Меня? Замуж? — рыжая заметалась по комнате, себя за хвост дергая, потом остановилась, будто о стену ударилась.

— А чего ты так забегала? — не поняла старшая. — Все красиво получилось. Уступила она тебя за нож, склянку живой воды и связку грибов сушеных.

Ясна отмахнулась, хватаясь за печенье, которое из всех пятерых только Мирослав и ел. Положила на стол пачку, поставила четыре бутылки с лимонадом. Вскинула на подругу странные глаза, заговорила чуть о не по слогам.

— Зоря! Решетовская у нас кто? Душегубка! А я кто? Предательница! Она счастья пожелала той, которая всех ее друзей-товарищей, считай, убила, закопала и землицей присыпала! Это что значит?

— Что дитя наше умнеет на глазах и рога опадают, как и положено осенью? — неожиданно цинично спросила Лешак. Яся — натура нежная, она вечно во всем хорошее видит. Подумаешь, душегубка ее замуж выдала. Сегодня выдала и улыбнулась, завтра, как уже сто раз бывало, пошлет и надерзит. Огняна ж как тот рак — шаг вперед, а потом обратно пятится. Чего суетиться, подождать надо. Понаблюдать, вопросы позадавать, ответы послушать, в ситуациях разных проверить.

— О, знаю, знаю этот взгляд! — усмехнулась Яся. — Только не вздумай на едва живой душегубке свое любопытство ученое оттачивать. Иди вон, к Соколовичу, что ты у него хотела выпытать? А Огнянушку твою я пугать не буду, все в ее воле, она уже давно взрослая.

Лешак недоуменно воззрилась по подругу, запуская пальцы в волосы.

— Что значит — «мою Огнянушку»? В уме ли ты, девица красная? «Моя» здесь только ты, и то, уже не моя, а Соколовича!

Рыжая выпрямилась, окинула старшую веселым взглядом. Смешная все-таки Зоря, а то не видно, что душегубка ей нравится. Много в старшей ведьме по отношению к Решетовской всего намешано. Пусть Яся и не разобралась еще до конца, но у Зори всегда из многого — одно что-то растет. Вот и посмотрим, что вырастет. Ясна плечи расправила, подбородком повела, губы надула и припечатала решительно:

— Я у тебя, Зоряна Ростиславовна, сестра любимая. А Решетовская — младшей будет!

Старшая ведьма ошалелыми глазами уставилась на подругу, и девчонки снова захохотали. Воробей покачал головой — вот что, что ему с этими странными ведьмами делать? И почему, кстати, ему корм так в пакете и оставили? Самому что ли, в миску сыпать прикажете?

Мирослав и Огняна последним взглядом окинули чистую кухню — не кухня, палата лекарская! — и в ту же минуту вошли ведьмы, с улыбками, лимонадом и бутербродами. Ясна поставила перед женихом все четыре бутылки, о которые они с Зорей ногти поломали, торжественным жестом пригласила — прошу! Душегуб непонимающе моргнул, все четыре крышки двумя пальцами снес, на невесту глянул. Дескать — в чем проблема-то? Яся еще веселее заулыбалась, Зоря глаза закатила. Подумала — теперь, наверное, и консервы открывать станет проще, соседей просить не придется. Сунула нос в духовку:

— Рыба пока не готова? Тогда поговорить бы с тобой, Мирослав Игоревич, на тему важную. Бери лимонад, и на черный ход пойдем. Нет, без вас, ведьмы малолетние, простите, тут дело только взрослых касается.

Ясна проводила жениха с подругой чуть встревоженными глазами, повернулась к Огняне, чтобы что-то сказать, но та прежде успела и ложку протянула:

— Уху попробуешь?

— Угу, — кивнула Ясна, ныряя ложкой в кастрюлю. — Такую уху я не умею. Умею со сливками. Еще умею с креветками и помидорами. Дядя учил. Во дворце ифритовском.

Ясна говорила спокойно, смотрела ласково. Думала про себя: да, я девочка избалованная, деньги прежде не считала и родня у меня заграничная. А еще я в дружине не была, хлеб печь не умею, арбалет ваш в руках не удержу. И секретов у меня столько, что на две жизни хватит, и, дай Жива, они все со мной умрут, на то они и секреты. Ты меня замуж выдавала, так что решай сейчас, девица дружинная — будешь меня терпеть, любить или презирать. Ради меня самой — видят боги, зла я тебе не делала, или ради Мирослава, с вашим братством чертовым душегубским.

Огняна взгляд на рыжую бросила и тут же отвела. Невеста Соколовича будто ей что-то глазами говорила, но душегубица не готова была ни о чем слышать. Все, что ей надобно знать про Ясну, — ее Мирослав выбрал. Мирославу эта рыжая важна. Остальное — не ее, Огнянино, дело. Потому ответила просто:

— А я хлеб печь умею. Давно хочу, никак не решусь. Не нравится мне здешний.

— Так приготовь, — предложила рыжая, вспоминая как давно когда-то дома хлебом пахло. Здесь такого никогда не было. — Тебе что для этого надо?

Решетовская вытерла вспотевшие руки о свои камуфляжные штаны. Подумала.

— Есть всё. Горшочек только дайте, для закваски.

Полянская ящик открыла, пальцем на пустые банки указала.

— Какой любишь? — спросила вдруг Огняна.

Ясна удивилась, но виду не подала. Выпалила, прищурившись:

— Черный, с семечками, изюмом, орехами, льном и тмином!

Огняна на неё посмотрела, на банки и кивнула, слова не сказала. В коридоре загрохотали шаги, на кухню вошел незнакомый мужик. Потер переносицу, сурово спросил:

— Где Сергей?

Ведьмы переглянулись. Огняна напряглась, Ясна заинтересовалась:

— Это который?

— Друг вашей разноцветной дуры, — мужик изобразил руками торчащие во все стороны волосы.

— А, тот лысый со шрамами, который все грозил ее прирезать? — понимающе закивала рыжая. — Так его почти как год уже полиция забрала за пистолет, что он в сумке таскал без нужных бумаг.

Мужик уставил на рыжую дикий взгляд, покрутил пальцем у виска, грязно выругался и ретировался. Ясна качнула головой и снова в кастрюлю с ухой ложкой полезла, рыбу вылавливая.

— Обалденно! — выдохнула она, отправив в рот горячий бульон.

— Это кто был? — нервно моргнула Огняна, не спуская глаз с кухонного порога. В коридоре затихли шаги, входная дверь захлопнулась.

— Бес его знает, — пожала плечами Яся, рассматривая Решетовскую из-под ресниц, — у Светки молодцев раньше было как зерен в колосе, у них, надо думать, друзья имеются. А у нас замку на входных дверях — шаг до смерти, как ни щелкай, они вечно распахиваются. Вот и шастают к нам гости дорогие.

Полянская с сожалением отложила ложку, подняла голову, прислушалась:

— Что-то тихо больно Мир с Зорей разговаривают. Как бы все целы остались. Накроем здесь стол пока?

И только это сказала, как по черной лестнице загрохотали шаги к кухне.

— Нет! — твердый Мирославов голос рыжая услышала прежде, чем дверь распахнулась полностью. Скривилась — не удалось Зоряне уговорить Мира попробовать на Огне свои методы научные, не такие яростные, как веревки. Значит, привязывать он душегубку на ночь станет. Рыжая потянулась к тарелке, взяла бутерброд себе, протянула второй Огняне.

Дверь тем временем с той стороны захлопнулась, не успев открыться, и возмущенный голос Зори на лестнице зарычал:

— Вот такие как ты, Мирослав Игоревич, ретрограды бесовы, вот такие тормозят науку в любом мире! И нечего на меня зыркать и приказы отдавать, я не витязь твой! Что за привычка мерзкая — прежде всего отказывать, даже не дослушав до конца? Я ведь тебе предлагаю нам всем вместе решить, как лучше будет! Четыре головы одной лучше!

Огняна с Ясной переглянулись. Огняна с удивлением — да кто так с воеводой разговаривает, без толку же будет! Ясна с насмешкой — а ведь говорила она Зоре, что с первого раза не получится. И со второго. И с пятого. Вот только интересно: Мир вроде бы и не злится вовсе, рявкает как для порядка. А сейчас и вовсе заговорил устало, слова как руду из горы добывая:

— Ты от ножа увернешься, Ясе шею закроешь, детей с дороги уберешь? Коль я за ваши жизни отвечаю, то и решаю я один. Так что — нет!

Дверь все-таки распахнулась, в кухню широко шагнул надзорщик, полоснул по ведьмам сердитым взглядом и к плите направился. Лешак за ним вошла, жуткую гримасу в спину Соколовичу скорчила и вздохнула. Подошла к девчонкам, откусила от Ясиного бутерброда, еще одну гримасу скорчила, теперь уже смешливую.

Душегуб к ведьмам повернулся, нахмурился. Подумал — где, ну где на них управа, где порядок хоть какой? Одна душегубка все понимает, а этим двоим — будто игра, в самом деле. Еще когда картошку чистили, Огняна попросила её сегодня уже привязать. Зелья ночи на две-три было, но Решетовская уперлась: а вдруг позже оно понадобится? Ей или еще кому? Мир согласился — разумно про запас иметь. И веревок у него в мешке достаточно. И тут Зоряна явилась со своей методой разработанной. Да знает он про ту методу, видел с тополя. Так она только на Зоре и действует, Яську вон — вилкой протыкают.

— Уха бесподобна, Мирослав Игоревич, — весело пропела рыжая, с Зоряной пересмеиваясь. Указала на стол с тарелкой бутербродной, налила всем ухи в тарелки, кивнула Огне, чтоб та ложки достала. Огняна перевернула все ящики в столе — только вилки. Душегуб недоуменно дернул бровями — только что были ложки, когда они готовили? Зоряна пожала плечами: коммуналка, что ты хочешь? Легла на подоконник, крикнула в открытое окно:

— Марин! Ложки возьму?

В ответ прилетело:

— В духовке!

Не успел Соклович удивиться, с каких пор ложки в духовке хранить принято, как на кухню, шипя, влетел Охламон. За ним прошествовал Викин молодец, темноволосый и кудрявый, в ярко-красном мундире, высокой шапке с кисточкой и ненастоящей саблей за поясом. Мирослав с Огняной переглянулись, душегубка жестом показала — все в порядке, тут и не такое бывает. Красномундирный взял три чашки, пошарил по столу, повернулся к Ясе, попросил вилки. Мир зубы сцепил — как тут жить-то, если вечно народ шастает и покоя не дает? Соседа взглядом проводил. Потом велел отрывисто:

— Шторы пока повесьте. Рыба скоро будет.

Яся его ласково по руке погладила.

— Повесим, Мир, ты не волнуйся. Были у нас где-то старые такие, страшные-е-е.

— Наш каземат, можно подумать, терем расписной — хмыкнула Лешак. Взглянула на Соколовича, который в свою Ясеньку глазами жадными вцепился, вздохнула, велела душегубице:

— Пойдем, Огняна Елизаровна, повесим шторы. Ты карнизы, как я помню, очень уважаешь.

Решетовская сглотнула, на Зорю посмотрела, потом на Мира с Ясей. Руками по щекам провела, сказала как отчеканила:

— Мирослав, Ясна говорит, замок на входной двери поломанный.

Соколович в тот же миг взгляд от рыжей оторвал, в очередной раз нахмурился. Кивнул Огне и Зоре:

— Шторы.

Перевел глаза на Ясю:

— Рыба.

Повернулся и пошел в коридор, больше ничего не уточняя.

— Я ж говорю, — кивнула Зоряна, — на диво просто с девицами любезен.

Весь вечер Соколович чинил замок. С душой чинил, любовью и бесконечным терпением. Ясю отправил по соседям за отверткой, ножовкой и плоскогубцами. Получил топор, пилу и нож тупой, с закругленным концом. Моргнул, решил, что и так справится, он же не лодырь какой, руками работать умеет! Сразу сообразил, что нож закругленный не подходит к этим гвоздям странным, с крестами на шляпках. Рыжая ему с острым концом принесла, а потом к девчонкам убежала. И дело застопорилось.

Ведьмак пропускал каждые три минуты малышню, вякающую, что они в гости к Дамиру. Выпускал Свету и Вику, которые возвращались как Яська его — раза по три. Правда, не для того, чтоб своих мужчин поцеловать, а чтоб с ними поругаться — тут же, в коридоре. Ловил по этажам синего Яшку — кот, увидев, открытую дверь, рванул погулять, а ненаши котам свободы не дают, изуверы. Косился на непонятного молодца из соседней квартиры: на лицо — ну чисто девица, а водку из бутылки глушит, как пять мужиков злобных.

Мир вогнал занозу под ноготь, ободрал пальцы ножовкой и забил гвоздь топором, потому что молотка не было. Понял, что собрать и разобрать автомат ненаша Калашникова на время и с завязанными глазами — это так, безделица. А вот собрать и разобрать замок дверной, которому лет больше, чем Кощею, — это уже мастерство высшее.

Да, Мир у ненашей работал, да, когда-то учился даже, но он же воевал, а не столярничал! У волшебных на войне никаких замков не было: сложил из веток шалаш, разжег костерок, а нет веток — оземь ударился и сопи птицей на ветке. А в казармах — так вообще для починки рядовые имелись. Потому душегуб не видел ничего зазорного, чтоб решить проблемы заговором. Мир пытался волшебничать, видит Жива, пытался. Но волшба или отскакивала от стен, или уходила вглубь, как вода в песок. И все было напрасно.

Наконец, из лифта выбрался Гурам, муж Даяны. Глянул на Мира, на топор, отодвинул ведьмака локтем, пошарудел, поскрипел, покрутил и грюкнул дверью с обновленным замком прямо перед носом у Соколовича. Через минуту открыл, что-то буркнул на непонятном языке, забрал у Мирослава из рук нож с острым концом и ушел к себе. Душегуб защелкнул замок, подергал дверь. Надо же, работает! Махнул рукой, собрал инструменты, пошел в каземат. Девчонки его хоть покормят.

Девчонки его кормить не собирались. Они смеялись, бродили по комнате и допивали наливку. На столе красовалась остывшая рыба, на салфетках валялся обкусанный сыр, разломанный хлеб, леденцы и осколки тарелок. Окно было занавешено простынями — видимо, штор не нашли. Зорянин телефон весело пел «Гаудеамус игитур» в крайне современной обработке, Воробей качался на люстре, а ведьмы азартно метали Огнянин нож в волшебный шкаф. Обои рядом со шкафом торчали клочьями. Пол устилала штукатурка. Скелет на другой стене подпрыгивал в такт ударам. Лешак интересовалась, сможет ли Решетовская повторить подвиг Вильгельма Телля, если она, Зоряна, найдет яблоко. Душегубица уточняла, какой дружины герой оный будет, и какому воеводе подчиняется, и что вообще за подвиг. Яся старательно складывала из листов бумаги самолетики.

Соколовичу очень захотелось обратно в казарму.