Глава 5. Родня

В высоком белом терему на окраине столицы в удобном кресле без ножек сидела Сивка-бурка, вещая каурка. Она недовольно трясла длинной снежно-белой гривой, листала сваленные перед ней на полу пергаменты лёгким пристуком недавно позолоченного копыта и заодно поминала всех кикимор проклятого болота.

Ослиное ухо, спрятанное в ближней стене под лохматыми цветами в плетеных горшках, дрогнуло, развернулось, и в него дохнуло торопливым полупьяным шепотом беса анчутки-секретаря:

— К вам гость. Будет минут через пять.

— Кощею назначено на полдень, — рыкнула Сивка, не отвлекаясь от пергаментов.

Вот всем хорош ее помощник, но, кажись, снова медовуху из запасов стырил. Выгонит она его, как пить дать, выгонит и бровью не поведет!

— Не он, — шепот густо подрагивал, словно Анчутка не сидел в своем закутке, а прыгал через веревочку, что те девицы на ярмарках. Что это с ним? Боится, что ли, чего?

— Жар-птицу с выводком жду к вечеру, — Сивка хитро не по-лошадиному извернулась и копытом холку почесала.

— Нет, — ухо на стене медленно, но верно сворачивалось в трубочку.

— Объяснить нормально можешь? — возмутилась начальница и стукнула копытом так сильно, что разом перевернула десяток пергаментов.

— Не может, — донеслось очень вежливо с порога. — Слова забыл, как меня увидел.

Вещая каурка клацнула зубами и сложила передние копыта на полу. Подняла круп. Выровнялась. Фыркнула, тряхнув роскошной, до земли, гривой, с редкими косами, отливающими огненными всполохами. И на гостью свою уставилась.

Пришла все-таки. Если так долго выжидала, стало быть, за пазухой камней имеет на небольшой курган, под коим и намерена Сивку похоронить. Ох, говорила ж тебе, Славушка, выбирай девку с оглядкой! Лучше — сироту!

— Здравствуй, Остромировна, — недрогнувшим голосом поприветствовала бывшую подругу волшебная лошадка.

— И тебе не хворать, тварь копытная, — любезно кивнула Яга, просачиваясь в кабинет.

Сивка отбросила косы, перестукнула копытами. Она хорошо помнила эту манеру у Яги — ласковая, будто бы слегка недоуменная вежливость: чтоб на своем настоять, продавить, растерзать, а самой чистенькой остаться. У Полянской Сивка эту терпеливую ласку тоже разглядела, да вот узнала не сразу. Яга меж тем вышитый пояс поправила, повернулась и негромко велела в пустоту за спиной.

— Чаю с малиной, варенье из моркови и орешки кедровые.

— Как скажете, Яга Остромировна, — прошелестел из ниоткуда перепуганный Анчутка, да лесная ведьма уже и дверью хлопнула.

Бурка поморщилась. Вот и бери себе бывалых чертей в секретари, чтоб потом они перед врагом твоим ковром стелились. Ладно, не будем пока нагнетать. Воды с клюквой Анчутка начальнице и так принесет, напоминать не надобно.

Лесная ведьма прошлась по кабинету, провела рукой по дубовым стенам, хмыкнула на прозрачного стекла бочку в углу, где рыбки золотистые метались, скривилась на пальму в кадке, прыснула на Сивкины награды и грамоты, которые та любовно в рамках по стенам развесила. Каурка бровь заломила, но промолчала.

Когда-то они дружили. Навек. Потом рассорились. Навек. Потом обе, зная, что лгут, сделали вид, что у них мировая. И снова — навек. Веков столько не насчитаешь в этом мире, на скольких они клялись.

Поссорились они из-за того морока. О том, что каурка — дальняя родня Финистам, мало кто знал, а они не сказывали. Как и о своем обычае семейном — невест перед свадьбой испытывать, коль сомневались те хоть в себе, хоть в женихе, хоть в родне чьей.

Наслать морок — наука тонкая, филигранная, мужчина ни один ни разу не сподобился, тут женская рука нужна. Ну, или лошадиное копыто. Вот Сивку и обучили, а она уж сама решила не только невесту оморачивать, но и жениха тоже. Чтоб все честно было. Почти сто лет насылала тот морок и гордилась. Потому что важным считала. Потому что правильно это — перед семейной жизнью все свои страхи победить.

Сивка фрыкнула, на окне занавеска загорелась. Яга рукой махнула — потушила. Каурка снова копытами перестукнула. Когда уже скажет, с чем пришла, вот ведь порода молчаливая!

Зря каурка конечно, тогда проболталась Яге, что морочить умеет. Но что уж теперь, слабости у каждого бывают. Как лесная тогда кричала, как вопила! Да все кикиморы из болота повылезли на ее визг! Все доказывала, что нельзя, мол, в чужую жизнь лезть, что нельзя учить, не объясняя, что плевать на обычаи, если хоть одному-единственному от этих обычаев дурно станет! Каурка тогда так и не поняла — чего так разоряться-то было? Не тебя ж морочить станут! Сивка только родню испытывала, да невесту будущую. К чужим никогда с таким мороком не лезла, хоть бы и просили. Так Остромировна заразою всю жизнь была — тех не обидь, этим не солги, а прежде чем гадость какую сотворить — приди и скажи об том честно. Что забавно — сама так и делала. Приходила и предупреждала. Ей не верили, смеялись. Она плечами поводила и делала. Да так делала, что хоронить после уже и нечего было. Так что над Ягой быстро смеяться перестали, молва — сила страшная. Вперёд тебя бежит.

Обе, и Яга, и Сивка, пошли после обучения в дела государственные. Остромировна там чуток поутихла со своей правдой, хитрить да изворачиваться начала как все, но нет-нет, да и высунет голову. Но тоже по-умному теперь делала — замуж выходить повадилась. Пять раз вышла, пять раз без мужа осталась. Кто сгинул, кто к ненашам бежал. А она все обручальные кольца уменьшила слегка да в ухо прицепила — ходит, радуется.

А Сивка более всего работу свою любила. Обустроила терем тайный, сидела в притащенном невесть откуда кресле и золотые монеты собирала.

Мужи государственные — народ тоскливый: там — выпивка с мухоморами, тут — русалки с табаком, здесь — девки ненашинские и дурь заморская. А выглядеть молодцом и красавцем всем охота. И одеваться так, чтоб и скромно, и красиво, и дорого, и не ярко. Чтобы и лик, и весь образ мужу государственному приличествовали. Сивка в том знала толк. Просителю особой заботы нет: влез в правое ухо измятым бражником — из левого выпрыгнул добрым молодцем. И все довольны!

Яга подошла к окну, провела пальцем по подоконнику. На запястьях звякнули браслеты, коих Остромировна себе по десятку на каждую руку цепляла. Рубашка белая, юбка яркая — как солнце с лучами. И пояс камешками и гладью вышитый. Яга сама пояса себе вышивает. Больше ничего не умеет, ни шить, ни вязать, ни прясть. А вышивает — поди ж ты.

— Я к тебе с подарочком, солнце мое ясное, — разорилась, наконец, Яга.

— Не надо мне твоих подарочков, именины у меня весной, — насупилась каурка, хребтом чуя — вот сейчас гадость редкую лесная ей сделает.

— Этот тебе понравится, — усмехнулась лесная. — Пришла сказать, права ты с тем мороком оказалась. Выбрал твой Мирослав себе в невесты душегубицу.

Каурка повернулась так резко, что грива волной взлетела, а копыта друг от друга стукнули. Ресницами густыми хлопнула.

— Неужто правда? — выдохнула радостно. — Вот счастье-то! Эх, кабы Марьюшка дожила!

Яга очи горе подняла. Ну что за порода мерзкая! Сама ту Марьюшку на койку лекарскую уложила своим мороком, сама ей жизнь вдвое укоротила, а теперь сокрушается — не дожила, бедняжка!

— А ты не врешь, часом, подруженька заклятая? — Сивка темным облаком плюнула под ноги Яге. Пол дубовый потемнел, но выдержал. У Сивки заговор от огня ее и на тереме стоял, и на мебели, и на грамотах даже. На занавесках вот запамятовала — новые висели. А как иначе — рассердить каурку любой может! И что теперь — с домом из-за вспыльчивости своей прощаться?

— Зачем мне врать-то? — удивилась Яга, прядки рыжие со лба убирая.

— Морок с племянницы снять хитростью хочешь!

— Так я думала, срок истек. Марьюшка Финиста три года по лесам-горам в железных башмаках искала, хлебом чугунным закусывала.

— Это уже твоя родня постаралась! — искренне возмутилась каурка. — Невест у нас девять лет морочить положено, если сами морок поступком правильным снять не в состоянии! Так нет, Марье три бабы-Яги подсобили! Путь показали, яблочко с тарелочкой сунули, иголочку с ниточкой!

— Злобная у меня родня, — кивнула Остромировна, про срок в девять лет думая. — Увидали девчонку, что с ног валится, переночевать позвали, поужинать предложили, спать уложили. Звери, одно слово!

— Добро то ваше ей было без надобности! — надулась каурка. Рявкнула в ослиное ухо:

— Анчутка! Где чай с орехами?

Патлатый чертенок, по пояс человеку ростом, рыжий, рогатый и с пятачком появился в дверях. Пряча глаза, нырнул в кабинет начальницы, удерживая на коромысле два ведра, а на плече — белую скатерку. Постелил на пол, споро посуду расставил, ложечки разложил. Умоляюще глянул на Сивку — ну что тебе еще от меня, несчастного, надобно?

— Ладно, ступай, — кивнула каурка. — Свободен до завтра.

Рогатый засеменил к двери, но Сивка, понимая, что завтра его уже не увидит, огнем на прощание в спину дохнула. Хвост Анчутки запылал, рога сморщились, шерсть завоняла. Черт выскочил за дверь с проклятиями. Ничего, переживет! Будет знать, как за хозяйкой шпионить, как врагов привечать и медовуху воровать!

Каурка подошла к окну, вскинулась, зачем-то на нем запоры копытами золочёными проверила. Устало повернулась к Яге, которая спокойно разливала чай по кружкам.

— Мне меда побольше, — буркнула лошадка, глядя, как бывшая подруга сует ей в кружку всего одну ложечку.

— Обойдешься, — ощерилась баба Яга. — Фигуру береги, тебе самое время. Я вот давно хотела тебя спросить, чем тебе Марьюшка-то не угодила? Её зачем оморочила?

— Так она Финиста стыдилась! — всплеснула копытами лошадка, от стука с них искра сорвалась, — осуждения сестер своих, видите ли, боялась, ночью его в тайне принимала! А он потакал, сокол наш бесхарактерный!

— Что бесхарактерный, это точно, — кивнула Остромировна и лоб нахмурила. Ну что за мужик-то, в самом деле! Ночью без обетов к девице хаживал, а чуть грудью о ножи обрезался — так сразу обиделся и улетел за тридевять земель. Там еще и жениться умудрился! И пока Марья ноги в кровь растирала, пировал в своем резном хрустальном терему. Пировал с душой, надо думать, даже не заметил, как супружница законная ему булавки сонные в волосы сует. Ну да Жива с ним, с кем не бывает. Но потом! Что за глупость — разводиться на земле заграничной по обычаям русичей? Это у наших волшебных можно народ спрашивать: жена она мне или нет. А в тридевятом — грамоты, друг мой пернатый, грамоты! С печатями, согласием, подписями от послухов! Так нет же. Девицу в охапку — и был таков. Потом спохватился, да поздно. Жёнушка законная и руки в боки — какой тебе развод? А войну с тридевятым не хочешь, за оскорбление царевны? Князь тогда рыкнул на Финиста — не сметь с тридевятым из-за дурной бабы ссориться, политика — дело тонкое! Оно, царство, хоть великому князю вроде как и подчиняется, а всё-таки не совсем, то и дело воевать норовит, законы свои имеет, и всё как с чужими с остальными волшебными обращается. Так Марьюшка всю жизнь в полюбовницах и проходила.

Сивка копытом повела — кресло ещё одно от стены дубовой отскочило, к Яге само ножками засеменило. Кивнула на кресло:

— Рассказывай.

Лесная в кресло села, орешки к себе придвинула, бумаги на стол шлепнула, к каурке подтолкнула.

— Решетовская Огняна Елизаровна. Молодая, красивая, умелая. В войну отличилась. Героиня. Кстати! Лучшая душегубица дружины Елисея Ивановича.

— А что Елисея-то не видно? — вскинулась тут же вещая, бумаги вареньем заляпывая. — Объявился же вроде пару седьмиц назад — и снова не слыхать.

— Как не слыхать? — Яга на пятна сладкие глянула, чуть бровью дернула. — Бегает себе по столице, бледный, худой, суетливый. Прям с лица спал.

— Да, опала княжеская никого не красит, — согласилась лошадка, шебурша бумагами. Копытом стукнула, перевернула лист. Еще почитала, обиделась:

— Что ты мне преступницу подсовываешь? Да помню я этот суд, бересты вопли как будто их резали.

Яга зевок подавила, в рот пригоршню орешков кинула. Пожевала. Ну о чем ты спрашиваешь, вещая? Надзорщик твой Мирославушка, откуда ему вольную девицу найти? Ясное дело — вокруг одни преступницы. Но сказывать о том не стала, зачем злить понапрасну. Просто отметила:

— Я при чем? Твоего Мирушки воля светлая. Да и какая она преступница, ну поторопилась девка приказ выполнить, с кем ни бывает. Приговор-то пересмотрят, да вот через седьмицу хотя бы. Только прошение подать. А берестам же — дай волю, они всех приласкают.

Бурка сморщилась, бересты она сама недолюбливала. Посмотрела на Ягу, которая чай в блюдце налила и громко прихлебывала. Снова сморщилась. Вот беда, все забывает Остромировна, что она не в чаще лесной, а в доме приличном! Гривой мотнула недоверчиво.

— Врешь ты все, костяная. С чего бы тебе так волноваться о Мирославе? Ты ему одним ноготком всю службу поломала, жизнь испортила, а теперь о счастье его радеешь?

Остромировна засмеялась, на ногти свои поглядывая. Сегодня они розовые были, с золотой каемочкой, васильками расписанные. Приятно, что заметила, подруженька бывшая, считай, для тебя старалась.

— Службу и поправить можно. А тогда разозлилась я. Не на шутку разозлилась, — вдруг в голосе у Яги сталь звякнула. — Нечего к Ясне свои копыта тянуть позолоченные, не для тебя растили девочку. И не для твоего Мирушки, который счастья своего не понимает.

— Я между прочим, и Мирушку оморочила, — обиделась Сивка, — у нас в семье все по-честному.

Остромировна моргнула, закашлялась, чуть орешками не поперхнулась. Это само собой. Наслать морок, о том не сказывая, всегда честно. Ладно, она тут не для того, чтоб разных белогривых поучать, без толку это. Хотя, сказывая, — ещё хуже. Когда скажешь о мороке до того, как снимется он, так всю жизнь бедному омороченному и ходить.

— Если морок снимешь, я Мирославу службу его верну. Награды и регалии. Я могу, тебе об том известно. Ты права, не все я рассказала. Мы с ифритами обмен тюремными коммунальными казематами начали, многовато их у нас развелось, а им — забава. Я хочу Ясну в пески перевезти. Совсем одна девочка, а там — пусть и дальняя, но родня. И порядки проще, там и замуж выйдет. Ты ведь хочешь, чтоб душегубица Мирушке твоему деток родила? Финист-то царевне заморской наследников не оставил. Не потому ли, что оморочены они оба тогда с Марьюшкой были?

Каурка насупилась, все варенье подчистую с блюдца слизала, ушами повела, копытом топнула.

— Нет. Не верю. Лицедействовать ты всегда умела куда лучше меня, Остромировна.

— Вот же зануда сказочная! — устало мотнула головой Яга и пальцами щелкнула.

Из воздуха соткался мужичонка ненашенской внешности. Хиленький, плешивенький, на ногах тапочки, в руках ведро. Мусорное. Любил он то ведро в час неурочный выносить. Плешивой головой мотнул, в черта обернулся. Остромировна кивнула Вещей — знакомься, мол.

— Здравы будьте, уважаемые, — черт подбородком повел, ведро вскинул, боком повернул — а ничего не вылилось. По глади водной картинки забегали. Как Мирослав с нагой Огняной в ванной обнимаются, как рыбу рубят, а он ей улыбается, и как вдвоем на турниках качаются. А потом — как приходит душегуб в синей рубахе с подарками свататься, а душегубица, заалев, головой радостно кивает. Тут вода в ведре взбурлила, кругами полетела, на пол хлюпнула. Остромировна глаз на Сивку незаметно скосила — снова ей не так. Теперь-то что?

— Не по традиции обручение! — возмутилась Бурка.

Всеблагие боги!

— Да где тебе в каземате традиции? — простонала Яга. — Воеводу прислать, родителей? Так твой Соколович воевода и есть, а девка — сирота.

— О! — радостно вскинулась каурая. — Сирота, говоришь?

— Приятно тебе порадовать, — язвительно протянула лесная и махнула черту убираться.

Черт растаял, тут же дверь скрипнула, в щель легко скользнула голова Индрика-зверя. Сам синий, грива золотая, рог на лбу бронзовый, взгляд черных глаз суровый. Вошел, копытами серебряными перебирая, Яге поклонился, Сивке улыбнулся:

— Милая, к князю Игорю на совет отправляюсь, что тебе по пути в лавке прихватить?

— Сахарных орешков возьми, родной, — махнула ушами Сивка.

Индрик кивнул, подмигнул, вышел да дверь прикрыл. Яга насмешливо бровь вскинула.

— Ужель все-таки кого-то к себе допустила, седогривая? Девять лет, чай, молодца мариновала? Как положено, по старинному рецепту?

Каурка нахмурилась, к окну подошла, хвост вздыбила.

— Я тебе, Остромировна моих убеждений не навязываю, так и ты мои руками своими когтистыми не тронь. Пять мужей у тебя было — где они? Что за счастье — в горнице своей на простынях белых да целый постоялый двор держать?

Лесная глаза распахнула на подружку бывшую и расхохоталась звонко, как девица красная.

— Что тебе за дело-то до того? Или и на меня морок напустишь?

Сивка фыркнула, бумагу о душегубке Решетовской невольно подожгла. Копытом затушила.

— Ты мне, Осторомировна, без надобности, — ответила спокойно. — Не родная кровь — так и живи, как живётся. Тебе ни горя, ни счастья не желаю. А кому желаю — и тех не всех морочу. А тех лишь, кто боится. Или сомневается. Это ты мужей изводишь как хочешь, да нового ищешь. А девицам всю жизнь с одним жить. А разойтись — так сраму столько, что никто более не посмотрит. Потому ты себя-то не равняй к другим. Не ровня.

Еще чаю выпили, хоть и остыл. Помолчали. Яга в окошко смотрела, думала, что у подруженьки бывшей от этих обычаев всегда в голове болтанка была и без всяких мороков. Чтоб знать наверное, чтоб уверенной быть, пережить сперва нужно. Обоим. Хоть в обнимку, хоть за руки держась, хоть спина к спине. И коль кто из двоих на горе или радости сломается, значит — не судьба. Любовь взаимная, которая все выдержит, которая с тобой надолго останется, это диво дивное. Как талант. Как улыбка чистая. И заранее никто знать не может, что завтра с вами двумя станется. Яга тронула ухо в кольцах обручальных. Она ни о чем не жалеет, каждого своего мужа любила. И они ее любили. Просто, не судьба была.

Вещая чесала копытами лоб и косилась на ухо Остромировны, обручальными кольцами утыканное. Как можно так жить, с каждым, кто приглянулся — на полати да под венец? Что радости — жениться, не подумав, не узнав друг друга? Лишь того, что пригожи да хороши? Вершки — они всегда сладки, а под ними и простокваша бывает. А душу друг от друга тая, потом, быть может, и любовь, и тепло — все по ветру развеять из-за глупости, да страха, да тайн тухлых? Говорить друг с другом надобно. Что за семья будет такая — когда стыдишься перевёртыша, как Марьюшка? Себя настоящую прячешь, как Ясна? Не семья то. Понимать надобно, с кем судьбу связываешь — навек же! Да хоть бы и не навек — зачем с головой в омут, вынырнуть и нескоро можно. А морок — что морок. И без морока можно, да не все справляются.

Сивка ещё на Ягу покосилась. Вот на кого рыжая Полянская будет лет через десять похожа, на тетку свою! Счастье-то какое, что Мирослава от нее отвадить получилось — не для него девка. Не видит он её, не знает. Что омороченный, что нет.

— Хорошо, Яга Остромировна, — наконец, решилась Сивка, — согласна я.

Баба Яга пальцами щелкнула, на месте лошади в ту минуту же минуту молодуха образовалась. Высокая, губы красные, волосы белые, грудь — колесами от телеги, что на ярмарку товар везут. Платье каурое, ненашинское, короткое. Срамное — жуть.

— А поменьше нельзя? — возмутилась каурка, бюст двумя руками поддерживая. — Перевешивает же!

— Побольше только могу, — мстительно зевнула лесная, — ты ж знаешь, я большие размеры уважаю. Камушков для Колодца? Учти, у меня всего один-то и завалялся.

— Давай. Ой, что это я! — молодуха вцепилась двумя руками в волосы. — У меня ж Кощей сегодня на приеме! Верни все обратно, мне мои уши нужны! Завтра перекинешь!

— Прости, подруга любезная, завтра занята очень, — усмехнулась Яга, — и потом, знаю я, как ты тянуть кота за хвост любишь. Как снимешь — весточку пришли, загляну, расколдую. За варенье спасибо, вкусное было.

Остромировна из терема вышла, на опушку леса дошла, где ступу свою бросила. Там к сосне прислонилась, ноги не держали. Щекой о кору пахучую потерлась, иголки в ладонях сжала, вспомнила как они с племянницей воды ароматные по старинным ифритовским рецептам волшебничали, из иголок сосновых. Слезы сами набежали — эта морда лошадиная завтра ее девочку увидит, а Яге нельзя, нельзя к Ясе!

Выпрямилась, слезы смахнула, губы сжала, глаза прищурила. Пока нельзя. Она подождет. Яга ждать умеет.

Когда три года назад Ясна после учебы вернулась серая, как туча пасмурная, и сказала, что свадьбы не будет, никогда уже не будет, Остромировна ни слова не спросила. Уж если племянница с матерью своей откровенничать не стала, то ей и подавно не скажет. Скрытная, чертовка. Но мало ли что там с молодцем могло случиться. Яга вообще полагала, что чем молодцев больше, тем лучше — опыта набираешься, людей познаешь. Время пройдет, время зашепчет, время вылечит. Вот только войну Остромировна не учла.

В войну Яга с сестрой травы растили, ягоды выжимали, листья сушили. Для настоек целебных, для дружинников, для зверья волшебного, для детей малых. С утра до ночи, с ночи до утра. Сестра Яги, мать Ясина, искусница была дивная. Хочешь — на ёлке яблоки вырастит с хвойным привкусом, хочешь — клюкву стеной поставит, чтоб ягод больше было. Отец племянницы все по ненашим мотался, узнавал, примечал, договаривался. Сама племянница в Оке у послов трудилась, чуть ли не жила там. Говорили, что работала без сна, без отдыха, что чуть ли не правой рукой у Главного посла стала, что талантливая, что умница, пойдет далеко, если захочет. И тем страшнее стало, когда Ягу разбудили ночью — племянницу твою взяли. Обвинение назвали, и тут Остромировна поняла, как себя ведро чувствует, когда в колодец летит. Только вот у ведра цепь есть. А у нее ничего не было.

Первым делом к сестре кинулась. Там крыша пылает, стены пробиты, сестра без памяти, муж ее с переломанными ногами и пробитой головой. Лесная ведьма только усмехнулась — вот она, благодарность волшебная. Сколько бы ты добра ни творил, при первой же возможности затопчут тебя, все забыв начисто.

А потом суд был над Ясной. Яга стояла в зале под шапкой-невидимкой, слушала, губы в кровь кусала, но молчала. Молчала, да примечала. Судей, послухов, служивых. И понимала уже тогда, кто суд этот устроил — лишь у одного волшебного на такое силы, знания и власть была. Не удивляло ее, что племянница на все вопросы судейские даже слова не молвила. Вот только не разобралась тогда еще Яга, зачем тому волшебному это понадобилось. И не понимала почему Правь молчит. Лесной все равно было — виновата племянница или нет. Коль виновата, значит, причину на то имела серьезную.

Яга молчала. И запоминала. Всех запоминала. Каждого, кто ее девочку в казематах бил, когда племянница хрипела и воздух зубами хватала. Каждого, кто кружку с водой перед ее губами ботинком перевернул, когда Яся с ледяного пола попить тянулась. Все они, все! своё получили. Пусть и не сразу, лесная ведьма ждать умела. Но мало никому не показалось. И не конец это еще.

Про Мирослава Яга вспомнила, когда о надзирателе первом Ясином узнала. Узнала, так аж передернулась вся. Думала, у нее есть время. Ясна ведь только на вид слабая. А по сути — ива она. Гнется, гнется, но сломать-то попробуй! Понимала, трудно племяннице будет, но думала, что хоть полгода та выдержит. Пока Остромировна выход найдет. Бумаги, может, в пересмотр отдаст. Судье золота сунет. Правь на разговор вызовет, если сумеет, даже для неё это — непросто, не скоро, не сразу. Да хоть что-нибудь, Жива, воля твоя, хоть что-нибудь найдет! Так Яга шептала в ладони по ночам и понимала — искать нечего. Ничего она не сделает. Ничего не сможет. Пока. Пока не сможет. А значит, ждать нужно. Вот только сложно ждать, когда тебя голодом и жаждой пытают. Пусть и не каждый день у того надзорщика кукушка полоумная в голове куковала, но все равно — силы телесной у Яси никогда особой не было. А если воды тебе дают в день по ложке, долго не продержишься.

Остромировна тогда долго думала. Уволить этого надзирателя не в ее силах еще было — там батюшка при деньгах и делах, заступится. Поговорить с ним по-мужски? Но кого попросить? Все ж болтают, как щеглы по весне, а дело тонкое. Нужен тот, у кого есть в этом деле свой интерес, тот, кто молчать будет.

Разослала соглядатаев да лазутчиков. Всюду, куда смогла только. Понимала, что просит глупость: пойти туда, не знаю куда, расскажи то, не знаю, что. Но выгорело! Выгорело! Шепнули ей — Соколович Мирослав Игоревич. Герой войны, награды, выучка, будущее прям на пергаменте нарисованное — дай боги каждому. А все почему-то казематами ненашинскими интересуется. Да аккуратно так, словно нехотя. Потом еще шепнули — это Соколович лечил племянницу вашу. Когда ей руки-ноги переломали. И досье на того Соколовича принесли. Яга пальцем в строчку ткнула — гридь, два года при волхвах в секретном училище трудился. В Ясином, Ясином училище! Остромировна вспомнила то немногое, что племянница про ненаглядного своего щебетала, когда щебетала ещё. Мир, Мир! Мирослав, может быть?

Яга, как с Соколовичем встретилась, просить его хотела, готова была чуть не на коленях о помощи умолять. Мало ли как они с Ясной расстались — племянница-то у нее не мед, это Остромировна точно знала. Но надежда где-то на дне билась. Если спрашивает, значит, думает, если думает, значит, помнит. А если помнит, стало быть — поможет? Потому в гости к нему без спросу сунулась. И понравился ей Мирослав Игоревич. Очень понравился. Взгляд прямой, глаза честные, а по лицу прочитать ничего нельзя. Все как у Ясны. Только у этого ширма — камень равнодушный, а у Яськи — улыбка светлая. А когда обронила Остромировна про года его гридевские, те глаза честно-светлые в шрамах и морщинах так полыхнули, что Яга зажмурилась. И подумала — поймет. И поверила — поможет. И села за стол, чтоб чуть ли не в первый раз за сто лет откровенно поговорить. А как он к ней наклонился — так Сивкин дух, пополам со страхом замороченым учуяла. И еще там же на нее дохнуло Ясино горе. Прямо увидела — молчит ее племянница, ногти в ладони вгоняет, а сама улыбается. И поняла — старый то морок, ему год или два будет. Значит, еще у волхвов Сивка наволшебничала, значит, и расстались они из-за лошади той проклятой!

И что теперь было Яге делать? Просить прямо о помощи — опасно, мало ли чем тот морок обернулся молодцу. Или обернется. Искать кого-то еще? Некого, время коротко. Идти к Сивке, объяснять, умолять, чтоб морок сняла? Да не снимет она, знает Яга породу копытно-принципиальную. Вздохнула, на Соколовича глянула. И правда, по-хорошему хотела, но прости, милый, своя кровь дороже. Ты точно не станешь Ясну мучить и голодом морить, ты присмотришь. Какой бы морок ни был, он голову обманет, а сердце — никогда.

Так сделала лесная Соколовича из героя войны надзорщиком. А в том, чтоб к племяннице его приставить, особой проблемы не было.

К переводу Зоряны Яга отношения не имела, то случайно получилось. Случайно, да к счастью. Остромировна через птиц лесных за племянницей приглядывать пыталась, но получалось редко — плохо волшебному зверью у ненашей. Только один черт у нее в доме с казематом был, он через стены видел. Да встречаться с ним получалось лишь изредка, камушков колодезных Яге не полагалась, а настаивать лесная не желала. Никто знать не должен, что полюбовница министра военного — родня предательнице.

А вот тут на днях весточка с сорокою пришла от её соглядатая — племянница обручилась. С тем самым Соколовичем. Яга головой покачала — молодец ты, Мирослав Игоревич, что тебе тот морок отцовский, что тебе обвинение Ясино позорное. А еще отписал чёрт ее, что третья в каземате теперь постоялица. Из дружины душегубица. И с душегубом Соколовичем дружбу большую водит. Вот тогда и поняла Яга, как каурую перехитрить, помнила она о ее любви к девицам дружинным. Теперь осталось богов просить, чтоб получилось все.

Яга за ухо прядку рыжую завела, от сосны себя оторвала. Легко скользнула в ступу, пест вскинула, взвилась над Сивкиным теремом. Замерла на минуту над крышей с коньком резным, помелом его мазнула. Плюнула и в небе растаяла.