Глава 6. Василиса

Мирослав, ушедший на рассвете, и ради этого даже разбудивший ни свет ни заря Решетовскую, появился на пороге каземата только к обеду, когда тоскующая без свободы и турников Огняна в полном одиночестве мучила томик Дефо и уже полностью прониклась ненавистью к Робинзону Крузо и его злоключениям.

Соколович, не входя, посмотрел на пустующие кровати Яси и Зори и кивнул измаявшейся за его отсутствие Решетовской идти за ним.

— Холодно, — сообщил Мирослав, одним словом давая понять и то, что они выходят из дому, и то, что одеваться нужно потеплее.

Душегубка подчинилась безропотно и быстро. Только в глаза надзорщику заглянуть попыталась — есть ли у неё надежда? И на что она вообще надеется? Мир был спокоен и размерен, и это могло означать все на свете, но означало: «Делай, как я». Да если бы она могла!

На улице было действительно ужасно холодно. Тяжелое небо налилось близким дождем или, быть может, даже снегом. Ветер срывал душегубам под ноги листья с тополей, и они шуршали радостно и легко, но Огняне было отчего-то страшно и немного муторно.

— А куда мы идём? — спросила она, в третий раз свернув за Миром в новый переулок.

— Вам нужно поговорить, — ответил он строго, и Решетовская остановилась даже, обомлев.

— С ней? — переспросила вызывающе. — С Василисой?.. Не о чем нам!

Соколович остановился, повернулся к подопечной. Руки на пояс положил, но говорить ничего не стал. Приказывать — тоже, хотя это было проще всего. Огняна посомневалась, покачиваясь с пятки на носок. Посмотрела на терпеливого Мира — истукан, а не человек, Елисей бы её уже за руку тащил. Независимо сунула руки в карманы и пошла по засыпанным листьями улицам рядом с Соколовичем.

Мирослав куртку застегнул — ветер до костей пробирал. На секунду прикрыл усталые глаза. Ночью его из сна выдернул Огнянин плач. Рванул к девкам в каземат (дверь-то всегда меж ними открыта, мало ли что), а там привязанная к кровати душегубка во сне скулит, а у кровати — ясное дело! — Яська уже на полу сидит, слезы той вытирает и шепчет что-то. Мирослав в миг рядом стал, да сразу понял: обе они шепчут. Огня, запинаясь, Елисея зовет, Яся отвечает, что живой он, а раз живой, то придет обязательно. Душегуб глаза закатил: ну сколько можно, в самом-то деле! Ни дня, ни ночи без того Глинского не прожить! Одно хорошо — Решетовской и не показывают вовсе, просто сон плохой снится. Он так рыжей шепотом и сказал, мол, что за глупости, надоело уже!

Яся его по руке погладила, глазами показала, чтоб в каземат шел. Просидела с Огней еще чуть ли не час, пока та совсем заснула, что-то ей говорила, пела, укрывала, свечи зажигала. Потом к нему босиком пришла, легла рядом, за шею обняла, по голове погладила. Мир так распалился, что говорил вдвое больше обычного. Шепотом кричал, что не стоит этот княжич, все мозги свои растерявший, ни слез, ни горя. Нельзя убивать, наперед не зная — воскреснет ли! Нельзя играть жизнями, тех, кто тебе доверился!

Яська кивала, рук не разжимала, по щекам его своими ресницами царапала. И когда душегуб уже выдохся, замолчал, совсем тихо сказала:

— А ты представляешь, чего ему стоило её убить?

И в Мирослава будто стрела попала. В самое больное.

Соколович сейчас шел рядом с Огняной и в который раз за день представлял. Как по капле в губы воду мертвую цедить. Как дыхание замирающее слушать. Как на мертвую, ту, что больше жизни нужна, глядеть. Думать, что делать станет, если ошибся, если живая вода не подействует. Вспоминал, какие глаза у Глинского были у Колодца.

Глядел на Решетовскую, которая вчера ему рассказала, как сама убила, чтобы спасти. И чувствовал — руки у него леденеют. Потому что понимал — если б ему в том каменном мешке, где Яся переломанная лежала, сказали не: «Вылечи, чтоб жила», а: «Убей, чтобы, возможно, выжила», у него бы рука дрогнула.

— А она — та самая? — спросила вдруг Огняна, не слишком рассчитывая на ответ.

Мирослав брови вскинул, на девчонку глядя. Кивнул. Василис за последнюю сотню лет родилось лишь шесть — Прекрасная, Премудрая, Преволшебная, Лебедь, Лягушка и Синеглазка. Получить такое имя и не получить вместе с ним чудесную судьбу — случай настолько редкий, что лишь самые отважные давали дочерям имя чудное. Василис любили, уважали, но всё равно побаивались. Добрым нравом Василисы если и отличались, то уж хитростью и волшбой ни одна обделена не была.

— А которая? — не удержала любопытства душегубка.

Это было так по-детски, что Мир едва слышно фыркнул. Решетовская вполне справедливо предполагала, что этот звук заменяет ему смех. Интересно, а кто-то слышал, чтобы Соколович смеялся? В голос хохотал? Есть ли такие люди, которым открывает душу каменный воевода? Полянская — та видела его настоящим? Хотя и видела бы — не поймет. Это для Огняны Мирослав был простым и понятным, как берёза, для Ясны же — загадкой, которую она и и разгадать-то не пыталась.

— Спросишь, — сказал он насмешливо.

— Ага, триста лет оно мне надо, — независимо дернула головой Огняна. — Я, между прочим…

Что-то засвистело и взорвалось в ближайшей подворотне, ещё и ещё. В ту долю секунды, пока они не поняли, что это петарды, Мирослав безотчетно руку выставил, Огню останавливая, собой закрывая. В подворотне засмеялись подростки, высыпали на освещённую улицу перед душегубами, заорали что-то веселое, заулюлюкали, да и двинулись себе вперёд. Один только смех за его спиной остался — Огнин.

— Мирослав Игоревич, вы меня с Полянской перепутали, — безжалостно смеялась душегубка. — Я сама себе защита.

Мир коротко качнул головой, но сдержался — не напомнил ей, как она за его спиной от княжича своего пряталась да в руку Мирову пальцами цеплялась. Хотя там не от страху было, права она.

— Защита, — согласился он. — А цена какая?

Идущая рядом с ним Огня головой мотнула, не понимая.

— Женя, — подсказал Мир.

Она снова остановилась, а потом догнала надзорщика, обогнала, в лицо заглянула просительно:

— Откуда знаешь?

Соколович плечами пожал — не велика тайна.

— Он сам под нож полез, — опустила голову Огня. А потом вскинулась зло:

— Тоже защитить хотел, защитник.

Это её «тоже» знатно повеселило Соколовича, он даже уголком губ дёрнул. До чего девчонка рогатая, не диво, что от Глинского сбежала. Не посадишь ветер в клетку, мил друг Елисей Иванович. Хоть где щёлочку найдет — просочится.

— Мир… — Огняна загребла ногами звонкие тополиные листья и спросила не то, о чём на самом деле хотела. — На ноже волшба. Ясна тоже определила. А какая — мы не поняли.

Соколович зубами скрипнул. Подумал — сюда бы Ясю сейчас, чтоб рядом была, чтоб прижать к себе крепко, в висок поцеловать и на ухо шепнуть: «Да не лезь ты, горе мое рыжее, куда тебе не надобно!» И не думать о том мешке каменном и лице её избитом. И выборе страшном.

— Заговор, — ответил он Огняне ровно. — От дальней смерти.

Решетовская головой мотнула. Нет такого заговора! Пуля, стрела, нож метательный — то всё дальней смертью считается, и когда был бы такой заговор, в войну он на каждом воине висел бы! Мирослав плечом дёрнул, две морщинки у левого глаза в насмешку сложились.

— Твари волшебные изредка благодарными бывают.

И так он это сказал, что больше спрашивать Огняна и не стала, поняла — не скажет. Зато теперь ей ясно стало, как это надзорщик так легко её из дому выпускает. Потому как здесь что ни здание — удобное место для стрелка. Попробуй, походи по таким улицам, да без волшбы и чутья звериного, вместе с утробной волшбой отнятого. Только с таким ножом и можно. Хороший ты ведьмак, Мирослав Игоревич. Недаром у тебя друзей — что семян в подсолнухе.

До тихого ресторанчика, где ждала их Василиса, душегубы дошли молча. Перед входом Мир остановился, Огне взглядом показал напротив стать.

— Огняна, — начал он строго. — Война закончилась.

Решетовская посмотрела на надзорщика непонимающе.

— Не сражайся с ней, — велел он. — Выслушай.

— Ничего не закончилось, — покачала головой душегубка. — Елисей…

— А это уже не твоя битва, — отрезал Мирослав резко.

Огняна тоскливо посмотрела на верхушки тополей, на затейливую вывеску ресторанчика. Подумала, что Мир, конечно же, прав. О Светозаре нужно думать, а не о себе. Но отдать ребенка, просто так отдать неизвестной старухе, которая знать о ней не желала столько лет?.. Огня над бумагой о передаче Светозары Василисе всю ночь думала. Ненавидела всё, проклинала всех, включая себя. Думала о том, что недели не прошло с того дня, как она умерла, едва не оставив ребенка на старую кикимору и вовсе древнего лешего. Сомнительная семья для маленькой ведьмы. Жаль, в душегубы с пяти лет не берут. Она отвела бы Светозару в стан. Не лучшая судьба, быть может, но всяко не на болотах век коротать.

— Я поняла, — сказала Огняна Соколовичу. — Ничего не обещаю, но я поняла.

Василиса ждала Огню за дальним столиком, где было совсем тихо и укромно. Соколович с подопечной своей не пошел, куртку у неё забрал и остался у барной стойки. Заказал ей и себе чай. Сел на высокий стул — ко всему готовый, внешне безразличный. Смотрел, как Решетовская идёт к указанному столику, осторожно обходя посетителей и особо — снующих официантов. Она страшно боялась хоть где-то споткнуться сейчас, хоть немного ошибиться, и потому спина душегубки была прямой и жесткой.

Василиса привстала, встречая Огняну, и с достоинством опустилась на стул. Старухой, вопреки ожиданиям Огняны, она не была. Немолодая — да, но краше многих девиц. Одета в закрытое длинное платье, чем-то напоминавшее то, в котором пришла Огня. Длинные русые волосы, с заметной проседью собраны в простую косу. Острые черты строгого лица, не по-женски твердый взгляд. Уверенные движения. Спокойствие в глазах. Плавные руки без витого кольца, но волшба, казалось, потрескивает между прямыми пальцами. Огняна присмотрелась — волшба действительно была. Едва заметная, возможно, для ненашей невидимая. Лиловая. Лиловую волшбу Огня встречала один раз в жизни — когда в семнадцать лет босая и простоволосая поздней ночью обнимала Елисея. Она так и не поняла, что то за волшба тогда светилась.

Что ж, стало быть, Преволшебная это Василиса.

И было в Преволшебной что-то ещё, что-то такое отчётливо-материнское, Огняне знакомое плохо. И теплое вроде бы, и до слёз обидных пробирающее. Лада такой к Огне была, но Лада — былинка на ветру, ею всякий помыкать может. Василиса же была воплощением стойкости.

Если бы Решетовской не нужно было делить с Мещерской единственную родную кровь, Преволшебная понравилась бы ей.

— Мирослав Игоревич сказал, что с тобой лучше говорить сразу и на прямоту, — сказала Василиса красивым низким голосом, когда ведьмы обменялись осторожными приветствиями.

Огняна покосилась на невозмутимого Соколовича. Стало быть, хитрый душегуб каждой из них наставления прочёл. Значит, врага в Василисе не видит.

— Возможно, — кивнула Огняна.

Ей принесли чай, и она снова посмотрела в сторону барной стойки — это как, это откуда? Мирослав глаза прикрыл — мол, верно всё, пей.

— Огняна, я понимаю твои чувства, — продолжила Василиса, когда официант ушел. — Пойми и ты меня. Я ни в коем случае не жажду отнять у тебя Светозару. Я просто хочу, чтобы она жила в терему, а не на болотах, ела калачи, а не одни сушеные грибы, и могла играть с другими детьми.

Глаза Решетовской стали острыми. Она пригнулась к столу, на Василису исподлобья глянув.

— А что ж только сейчас она вам понадобилась? — прошипела тихо и злобно. — Где вы были, когда они Ладу мучили? Где вы были, когда Светозару, полуживую, медведь грел? Когда…

Решетовская закусила губу, давя всхлип. Заметалась руками по столу, едва не снесла чай. На Мирослава глянула — помоги. Соколович чашку свою отставил, со стула привстал, но тут Огнянины руки поймали очень теплые и очень уверенные ладони.

— Я не знала о ней, — сказала тихо Василиса, не отпуская тонких рук. — После войны узнала и год искала. Говорили — замучили Решетовскую и Мещерского. А потом вдруг в берестах — судили Решетовскую. Так я и нашла тебя.

Мирослав сел обратно на стул, чай к себе подвинул. Наблюдал, как Огняна руки свои у Василисы отбирает, но смотрит уже не так яростно. А потом и вовсе слушает внимательно. Но спину не гнёт. Вспомнилось лихому душегубу, как он месяц назад Огняну из-за сон-травы невыпитой придушил — сломать пытался. Нашел, кого. С него в плену хотя бы тайны выдать требовали, те тайны его и держали. Над ней же просто — потешались. А она выжила.

Он не знал, какой Огняна Елизаровна в двенадцать годков была, но что наставник Елисей Иванович силу её сберёг и приумножил — с этим не поспоришь. А такую силу Мирослав, как всякий воевода, уважал. Знал — на ней одной возможно и дружину вести, и вражескую рать снести. И много, много нужно духа, чтобы силу ту не переломить, а душегуба, да славного душегуба, все-таки воспитать. Мир всего два года с толмачами пробыл, и то — гридем, не наставником, так и они ему седых волос добавили.

Огняна, Василису слушая, легко запястья потирала — от ночной веревки, небось, всё равно саднили, хотя они и перемотали ей руки платками под веревками. Мир ладонью по шее провел. Вспомнил, как Огня говорила — Глинский ее могилу год искал. Тот год, стало быть, когда и дружину свою оставил. После победы год. Не хотел, но усмехнулся — побратимы, одно слово! Оба победу не успели отпраздновать, оба к девчонкам своим кинулись. Только Мирослав — к живой. Пусть переломанной, осужденной, приговоренной, но живой. А Глинский мертвую искал.

Соколович на Огняну посмотрел, ровную да напряжённую. Вспомнил тот час, когда думал, что Яся умерла. Подумал — такого никому и минуты такой не пожелал бы. А Елисей так год жил. Год. Мир сделал знак — еще чаю. Покрепче, да поживее!

Решетовская, Василису слушая, на Мирослава больше не смотрела. Всё понять пыталась — лжет ли ведьма, или правду говорит. По всему выходило, что правду, и правда та Огняне не нравилась. Хотелось придушить Кошму — что согласилась вообще с Василисой разговаривать, что сказала, где Огняну искать. Светозара была Решетовской, и прав у Василисы на неё не было никаких. На том и стоило остановиться, когда бы не была права Преволшебная — ребенку жизнь нужна нормальная. В терему теплом, с псом-симарглом у крыльца, тёплыми пирогами и молоком парным, с друзьями со всей околицы и былинами нам ночь. И если у Огняны всего этого не было, она не имеет права и Светозару того лишать.

— Ярополк ко мне за благословением не пришел, — рассказывала Василиса, чашку на блюдце крутя. — Прятались они с сестрицей твоей, сильно прятались. Я ни Ладу не знала, ни о Светозаре не ведала.

— Кто вам вообще сказал о Светозаре? — спросила Решетовская ровно. Она даже отпила чай, нашла в себе силы. И улыбнулась — вежливо. Насколько могла сейчас.

Василиса локти на стол поставила, погрустнела.

— Есть у меня серебряное блюдечко, — ответила она. — Катишь по нему яблочко — оно и показывает, что хочешь. Я сына показать просила. Счастливым его видела, её смеющуюся иногда, рядом, а большего мне и не надо. Да вот затейливое то блюдечко. Только с одной яблони яблоки признает. А яблоня та проклятая усохла в первый же год, как голуби наши сбежали. Я год сорт подбирала, полгода — размер и оттенок. Подобрала, да все равно — показывает один раз на сотый, да и то… В войну вовсе молчало. А после войны вместо сына показало мне рядом с кикиморой внучку. Ты знаешь, что у неё его очи? — и голос Василисы упал до хрипа.

Огняна знала. Она в те карие глаза один раз всего глядела — когда Ярополк на неё посмотрел и в согласии молчаливом веки смежил. Один раз глядела — на всю жизнь запомнила.

Всё складывалось в голове у Огняны, будто нитки на ткацком станке в уток ложились. Елисей сказывал, будто говорили ему — замучили насмерть Решетовскую и Мещерского. Так они, почему-то без имён, в документах ненашинских значились. Может, и не назвали имен, может… да много чего в плену быть может. Ярополка знали, один у Василисы сын. Думали, что и Решетовскую знали, одна у Елисея Ивановича любимица. Так и вышло, что наставник год Огняну оплакивал, а гляди — живой нашел.

Одно непонятным оставалось:

— Почто бежали? От какого такого горя? — спросила Огняна, глаза сузив. — Ладу родители не искали бы, никто бы не искал, не княжна, чай.

— Ошибаешься, — ответила Василиса, вскинув на Огню острые глаза. — Не княжна, да, но сестра Огняны Решетовской.

Душегубка бровь выгула, руки на груди сложила. Дрожь в груди ощутила, но не поддалась.

— Светозаре пять, — проговорила она неспешно, мысль по бусинкам собирая. — Стало быть, сбежали они не позднее, как шесть лет назад.

— Шесть, — согласилась Василиса.

— Шесть лет назад мне было четырнадцать, от силы пятнадцать исполнилось, — скривила губу Огня. — Я ещё не была славной душегубкой, на войне не отличилась, никто имени моего не ведал. Я была всего лишь…

— Юнкой Елисея Ивановича Глинского, — грустно закончила за неё Василиса, опуская безвольные вдруг руки на колени. — Любимой юнкой.

Огняна на Василису вскинулась гневно, руками в стол упёрлась, себя вместе со стулом отодвинула. Встала. На Мирослава глянула. На Василису, печальную, посеревшую от воспоминаний. Подышала глубоко, ещё раз посмотрела на Василису и села.

— Рассказывайте, — потребовала она. — Родом заклинаю — только правду.

Василиса кивнула, остатки чая допила. Подождала, пока официант чашку унесет, попросила им ещё по чашке. Руки локтями на стол поставила, в замок беспомощный сцепила. Она сильной была, до чертей сильной, и Преволшебной до самых кончиков ресниц, но от рассказов о сыне слабела, таяла, водой сквозь пальцы утекала. Видно было — сына как свет в оконце любила.

— Ярополк не сказал мне всего тогда. Говорил — небезопасно. Говорил — сам решит. Говорил — верить ему… У него друг тогда появился, какой-то княжич древлянский, старше его. Имени так и не знаю, не сказывал. Втянул он Ярополка в дело… В мерзкое дело, Огняна, мне гордиться нечем. Нужно было ему девицу одну очаровать, на себе женить, и влияние на неё иметь. А через неё — на сестрицу её, совсем ещё юную. Потому как до смерти влюблён в ту сестрицу другой княжич, несговорчивый. О благе родной земли не радеющий. Сказать тебе имя его, Огняна?

— Елисей.

— Полагаю, что да, коль у тебя других очарованных тобою княжичей не водится. Правда, о том я узнала только седьмицы две как. Когда тебя искала, и все слова, сыном сказанные, к бумагам с именами-фамилиями прикладывала. Так и сложила.

Решетовская глаза опустила, скатерть кулаками сжала. Мирослав у барной стойки отложил свою чашку и поднялся со стула. Официант принес ведьмам чай, вежливо поинтересовался, не нужно ли чего ещё. Ушёл.

— Не думай о моём сыне лихого, — попросила Василиса, с болью на Огнянину макушку встрепанную глядя. — Он думал, что дело правое делает, во благо земли нашей. Только потом понял, во что влез, а поздно было — он Ладу полюбил. Так сильно полюбил, Огняна, что всё ради неё бросил, против дружков своих могучих пошёл, девицу забрал и в леса утащил. И благословение нарочно не брали они — чтобы путь назад им был, случись что.

Огняна подняла на Василису очень больные, очень тяжёлые глаза.

— Их мучили из-за меня? Из-за Елисея? — спросила яростно, так, что, будь в ней волшба, скатерть, в которую она вцепилась, загорелась бы.

Василиса головой покачала.

— Ярополк спасал наковальни, — сказала Василиса почти беззвучно и голову на руки уронила. Не могла она больше.

Ненаши в войну охотились превыше всего за двумя вещами — тварями волшебными, что всякую разную силу дают, да за кузнецами, дивьими людьми и их инструментами, что могут оружие выковать такое, которое промаха почти не знает или кольчуги рубит, и ненашинские тоже. Или кольчугу знают выковать, которую и пуля не берет. Больше дело Ярополк Глебович делал. Было за что его пытать.

Василиса добавила, головы не поднимая:

— Благодаря тебе они были счастливы. Четыре года, почитай. Не было бы тебя да Елисея — Ярополк Ладу даже не встретил бы.

Огняна зачем-то встала, развернулась, думая, где воды достать, да в Мирослава Игоревича врезалась. Душегуб её за плечи твердо ухватил, развернул и обратно усадил, сам рядом на стул сел. Официант бутылку воды и стакан принес. Мир воду налил, Василисе подвинул. Та глянула на него благодарно, воду выпила, да и задышала. Непросто сыновей хоронить.

— Светозара, — напомнил Мирослав и посмотрел на Преволшебную.

— Она — моя единственная кровь, — сказала Василиса твердо. — У неё будет все, что нужно.

Огняна глазами что-то поискала, подумала. Спросила напрямик, строго, резко:

— И что ей, по-вашему, больше всего нужно?

— Любовь, — пожала плечами Василиса и улыбнулась печально. У неё была красивая честная улыбка. И едва заметная лиловая волшба между пальцев.

— Завтра. Я скажу вам завтра, — бросила Огняна, вставая. — Всего доброго.

— Завтра утром я пришлю весть, — пообещал Василисе Соколович и пошел следом за Решетовской.

— Мир, что ты от ней знаешь? — спросила Огняна, когда они вышли на холодную улицу. Небо прояснилось, не дав ни снега, ни дождя.

Соколович плечами пожал — ничего такого, что каждому не известно.

— Преволшебная. Добра, сильна. В войну много сделала. Не знатна, да не бедна — князь Игорь щедро одарил за помощь. Овдовела лет десять назад. О Ярополке слышал разное, что из того правда — не ведаю.

Огняна кивнула, под ноги себе глядя. Подумала, что надо не то Зориной наливки напиться, не то на турниках до седьмого пота отработать, не то с кем-нибудь подраться. Или всё вместе, потому что — душегубка понимала это совершенно точно — слишком много. Она вот-вот сломается.

— Лиловая волшба — это что? — спросила она погодя.

Мир уголком губ дёрнул. Вспомнил, как три года назад текли лиловые нити из ладоней его по Ясиным волосам, по простыням разметанным. Сейчас не текли. Ифриты мешали.

— Чистая любовь.

В дальнем домике в лесу, в комнате под крышей, где для двоих горел один ночник, полумрак был отчётливо лилового оттенка. Так вот оно что. Огняна закинула голову к светло-серому небу, по которому было не понять время суток. Улыбнулась тоскливо. Головой покачала, боль свою убаюкивая. И рассказала Мирославу о Ярополке.

— Это нужно знать Елисею, — закончила она рассказ. — Быть может, это и не важно, а, может статься, и значимо.

Соколович кивнул. Надо — расскажет. Посмотрел на Огняну, которая шла так, будто кровь из раны по дороге теряла. Бледнела, замедлялась, чаще обычного спотыкалась. И воевода понял — почему. Уточнил:

— Огняна, ты приняла решение? — спросил он, когда она совсем медленно идти стала.

Решетовская кивнула и невольно усмехнулась. Мирослав Игоревич перестал обращаться к ней как к осужденной — по фамилии, а стал, как в дружине, — по полному имени. Вообще, по фамилии в мире нашей обращались редко. У душегубов бывало — когда долго вместе у ненашей работали, там в привычку входило. Елисея Мир, когда злился, всегда Глинским величал. Могли кого-то из княжичей называть, чтобы различать, но князя или великого князя — никогда. К преступникам же — к тем всегда по фамилии.

— Василиса сказала, что встреча наша разрешена была. Если она добилась встречи, то пусть теперь другой добьётся: я, она и Светозара с Кошмой. Я не могу отдать ребенка просто так. И у меня будут условия. Много условий, Мир. Я могу ставить ей условия?

— Можешь.

Они прошли ещё немного, а потом одновременно остановились и одинаково вскинулись — двое гончих, учуявших след. Огняна нож из-за пояса осторожно вынула, Мир свой из рукава вниз в ладонь спустил, перехватил удобно. Прямо на них размашисто и подозрительно быстро шла, почти бежала фигуристая светловолосая молодуха, стуча по тротуару металлическими набойками туфель, будто подковами.

— Славушка! — радостно воскликнула она грудным голосом.