Глава 8. Ночь

Глухой ночью, когда Огняна и вернувшаяся задумчивая Зоряна уснули, а Ясна и Мирослав всё ещё никак не могли расстаться, тишину прорезал противный крик попугая:

— Кар-р-рау-ул! Воздуш-жнай-я тр-р-рево-о-ога! Р-р-рота в р-р-руж-шьё!!!

Мирослав вскочил с матраса, едва не запутавшись в Ясиных жемчужно-синих одеяниях. Влетел в каземат, где горел один только слабый ночник, и понял, что не знает, к кому кидаться: Лешак со стоном раздирала ногтями грудь, Решетовская молча рвала руки из веревок и из суставов, да так яростно, что что-то трещало — не то веревки, не то сухожилия. Воробей замер на карнизе, том, который над дверью зачем-то прибили, и хрипло рычал, вцепившись клювом в сырую обоину.

Всё решила Яся — она синей молнией бросилась из-за спины Мира к подруге, рукой под подушку нырнула за кольцом резиновым, в зубы сунуть. На кровать запрыгнула, за локти старшую ведьму ухватила. Мирослав всю эту программу наперёд знал, налюбовался из окна всласть. Потому, не теряя времени, к Огняне, молча бьющейся, склонился, да и рванул верёвку где-то в ногах душегубки, которая в одно движение распутывала всю сложную вязь узлов на Огняне. А чего он хотел, спрашивается. И так сколько дней спокойно было, теперь только успевай.

Огняна вскинулась сразу, как только почувствовала, что веревки ослабли. Руками в простыни вцепилась, рыть принялась.

— Елисей! — захрипела она, пытаясь разорвать матрас. — Елисей!!!

— Бинарное соединение химических углеводов… химических углеродов, — бормотала Яся, пока Соколович пытался как-то поудобнее перехватить буйную душегубку. Он стоял скалой у её кровати, и держал Решетовскую поперек туловища — со спины, чтобы ей не удобно было нападать, и никак не мог ухватить беспокойные руки. Зоряна выла — на одной ноте, протяжно, громко, жутко. Огняна задыхалась. Ясна рассказывала про нитриты.

— Богумил, помоги, да помоги же ты, — Огня в руках Мирослава поискала оружие на поясе, за спиной, а потом, извернувшись как-то, и у Соколовича на груди ремень от арбалета нашарить пальцами пыталась, — он мертв, он не может быть мертв. Он мертв!!! Елисей!!!

— Я здесь, всё хорошо, — ответил Мирослав, поворачивая к себе Огняну, изо всех сил прижимая её за шею и думая, можно ли девчонку сейчас отключить. Или, может, болевой попробовать? Нет, тогда точно нападет. Мир не умел успокаивать истерики, и понятия не имел, как выводить из этих снов. Что-то говорить, как Яся? Прижигать, как Зоря? В ванную её потащить?

— Всё хорошо, Огня, — повторил он как мог ласково.

— Елисей? — спросила Решетовская таким голосом, что у Яси слезы на глазах выступили. — Елисей? Ты?

— Я здесь, — ответил Мир, и Огняна зарыдала, обхватив руками воеводу.

Не билась больше, нож на поясе не искала. Горько зарыдала, надсадно. Мир морщился, но терпел. Он знал уже — душегубка только в одном случае плачет: из-за княжича. Каково это, Елисей Иванович, побратим любезный, девчонке весь мир собой заменить?

Мир на Ясю глянул, головой покачал — девоньки-девоньки, за что ж с вами так. Полянская всё о нитритах говорила, то громко, то тихо, на Мира с Огняной на руках большими глазами смотрела. И думала о том вечере, когда их вдвоем в каземате видела. Когда Мирослав Решетовскую обнимал, на руках качал. А потом Зоряна рассказала, что Огня с ножом гуляла. И улыбнулась Миру, только он не понял, о чем улыбка та была.

— Огня, проснись, — попросил Мирослав, когда рыдания на его плече стали утихать.

Рубашка была мокрой насквозь.

В ответ ведьма вцепилась в него сильнее и вдруг расслабилась. Руки к лицу потянула, оружие да кольчугу на себе поискала, да уже без цели, понять просто. Вокруг оглянулась глазами мутными. Мир выдохнул, под руки Огняну ухватил, чтобы не рухнула. Снова на Ясю глянул — та Зоряну укачивала как маленькую, на ухо что-то шептала, сквозь слезы улыбаясь.

— Ты как? — спросил надзорщик душегубку.

— Хорошо, — ответила она совершенно спокойным твердым голосом и на Соколовича в свете ночника исподлобья глянула. — Просто замечательно.

Огняна сделала всё одновременно — подсечка, удар ребром ладони по горлу Мира, разворот. Упала ему под ноги, сбить пытаясь. Ясна вскрикнула — громко, испуганно, на секунду перестала нести чушь свою химическую, и Зоряна немедленно вцепилась себе в волосы.

Мир среагировал сразу, он ещё по тону душегубки всё понял. Увернулся, подпрыгнул, ботинком ударил лежащую Огняну по голени, не давая встать. Сверху на неё всем своим немалым весом рухнул, захватом заблокировал, лбом о пол ударил.

— Огня, это я, очнись! — рявкнул он сквозь сцепленные от напряжения зубы.

Душегубка билась в его руках намертво.

Захват был любимый елисеевский — под мышку рукой, затылок прижать. Боль адская, если чуть сильнее рвануться — сам себе шею сломаешь. И, вспомнив вдруг, как Решетовская из веревок рвалась, Соколович руки разжал. Убьется, наверняка же. Лютая Огняна Елизаровна, как черт лютая.

Огняна откатилась в сторону, на ноги одним прыжком вернулась. Мирослав в стойку боевую стал, ко всему готовый. Он спиной девчонок от неё закрывал, но выход из комнаты у Решетовской свободен был, и куда ближе к ней, нежели душегуб. Дальше коридора не убежит, конечно, но выносить драку из каземата Миру не хотелось.

Соколович рукой на столе вазу с цветами нащупал — синими, Яся принесла. Перекинул, цветы выбрасывая, а половину воды в пузатой части вазы оставляя. Огняна ощерилась зло, руки выставила, собираясь защищаться от летящей в неё вазы. Но Мир бросать не стал, а выплеснул из неё воду — прямо Огне в лицо.

Не помогло. Решетовская засмеялась дико, на душегуба бросилась. В солнечное сплетение угодила сильно, Мирослав воздух ртом поймал, Огняну снизу вверх в челюсть ударил. Она споткнулась, равновесие потеряла. Ударила в ответ, но промазала. Ей не хватало всё-таки ловкости.

— Не трогай глаза, Зорюша, не трогай, — попросила Яся, не отрывая взгляда от Мира с Огняной. Заговорила громче, четче, к уху подруги особенно не наклонялась, потому что старшая в такие моменты головой по носу била больно. Держала той руки за локти из последних сил и пыталась не сорваться на крик — коль к глазам тянется, стало быть, снова мужа видит. Глянула на застывших в боевых стойках Огню с Миром, потом на стол волшебный. Не зло — безнадежно. Что они там, последние мозги растеряли? Чтоб двоим в одну ночь родных и любимых показывать? Да не трогай глаза, Зоря, бес тебя возьми!

— Повредишь глаза — свои пробирки больше не увидишь, переломаешь себе пальцы — свои нитриты больше не смешаешь, а еще раз мне шаровары порвешь, сама зашивать будешь, они же не мои, они клубные. Оксиды, Зоренька, окисляются…

Душегубы все еще стояли напряженно друг против друга, Огняна все примеривалась — бить или бежать. И нож заодно глазами искала. А Мирослав понял вдруг — нельзя Огню болью. От боли она дуреет и только и знает, что бить в ответ. И тогда на свой страх и риск он снова тихо, ласково позвал:

— Огня…

Решетовская напряглась, прислушалась, будто принюхалась, и атаковать не стала, повременила. Стояла, ко всему готовая, по каземату взгляд злой метая. Знать бы, как Елисей её зовёт. Солнце? Голубка? Ласточка? Ну, это только блаженному в голову придет, так душегубку бешеную называть.

— Огня, это я, Елисей, — повторил он тихо. — Девочка моя…

Огняна напряглась, подбородком повела, пригнулась — не то, не то. А Мир вспоминал судорожно. Ещё раз ошибется — она кинется. И что ему, убивать её, что ли? Соколович разговор Огняны с наставником один раз только слышал, когда Елисей на квартиру ведьму вел. И ничего такого ласкового княжич не говорил. Любушка, лапушка, лелюшка? Ага, триста раз. Огонёк? Огневушка? Да пожар это, Елисей Иванович, пламя негасимое! Как ты вообще с ней справлялся?

И тут он вспомнил. Не ласковое, конечно, откуда бы!

— Мавка, мавка моя, — позвал Мир, и Огняна, в миг воинственность растеряв, воеводе снова на шею со всхлипом бросилась. За его спиной выдохнули две ведьмы. Зоряна, кажется, пришла в себя, глазами хлопала. На шкафу полусердито-полурадостно забормотал Воробей. Мирослав чувствовал себя так, будто только что победил Чудо-Юдо — о двух головах, да обе страшные, одна другой хуже. Хорошо бы знать, что это последняя уже. Душегубка в его руках замерла, задышала часто и — узнала его.

— Мирослав?

Теперь выдохнул Соколович.

Час спустя на парадной лестнице, вглядываясь в зеркальную темноту окна, курили сразу трое — Мир и Зоря с Огней. До черного хода не дошли — далеко, а ноги не держали. Входную дверь оставили нараспашку, сил закрыть не было, да и мало ли что. Яся, измучившись, в каземате уснула — как была, в ифритовском наряде. А с открытыми дверями слышно лучше. Страдающая бессонницей Марина, которая без дела шаталась по квартире, рванула объяснять, как опасно ночью двери не запирать, как возмутительно ночью в комнате греметь, и вообще, ваши фильмы ужасов после полуночи уже всех соседей утомили! Ткнулась глазами в злого Соколовича, поежилась, махнула рукой. Черт с вами, главное — закройте двери и звук у телевизора приглушайте, а то совести у вас никакой, даже самой маленькой!

Дым висел в воздухе над лестницей и не рассеивался. Соколович одарил ведьм по второму кругу сигаретами и с какой-то злой мелочностью думал о том, что если Елисей хоть слово скажет ему о том, что Огняна по милости надзорщика курила, Мир — так и быть — на пару ночей уступит наставнику свой каземат. Решетовская косилась на старшую ведьму, тёрла синяк на лбу и прикидывала, будут ли ей высказывать за всё, что сегодня было. Не то, чтобы она понимала, что творит, когда на Мирослава кидалась, но ведь и всё равно — никто другой не повинен ни в цветах погубленных, ни в вазе треснувшей. Вазу нужно будет новую купить. Может, побитого Соколовича ей и забудут, а вот вазу — точно нет. В коммуналке всё было шиворот-навыворот, что у ненашей, что у волшебных.

А Зоря ни о чем не думала. Она смотрела на три лица, отражающиеся в окне, вдыхала густой табачный дым и заставляла себя ни о чём не думать.

— Полу-у-ундр-р-ра-а-а!!! — заорал в приоткрытые двери каземата Воробей. — Зор-р-речка-а-а-а! Яс-шенька!!!

— Откручу голову вашей птице! — рявкнул Даянин муж, выскакивая из ванны в цветастом полотеничке.

Но его не слушали — все трое мчались по коридору, и каждый думал — хорошо, что двери не закрыли, а то и не услышали бы. Волшебные стены, волшебные двери. Проклятый мир.

Ясна в каземате не обнаружилась. Зоря, ругнувшись, с разгону влетела под кровать и, ухватив там тонкую руку в жемчужно-синем рукаве, уперлась ногами в стену и потянула на себя рыжую. Мир бросился туда же, но Лешак послала его — матом и очень далеко.

Соколович понимал, что она права. Ясна, когда его видела или рядом чувствовала, только хуже замыкалась, глаза зажмуривала и ни на что, кроме боли, не реагировала. Но просто стоять он не мог, и ничего не делать тоже не мог. Потому повернулся к одной из тумбочек и принялся хладнокровно искать спички.

— Огняна, помоги! — потребовала Лешак.

Растянувшаяся на пороге Решетовская уже вскочила, захлопнула двери в каземат и упала на пол рядом с Лешак. С неудовольствием почувствовала, что плюхнулась в воду из недавней вазы и вымочила свитер. Вместе они выудили дрожащую как лист Полянскую из-под койки, чуть не ободрав той ногти — рыжая истово цеплялась за кроватную сетку. Мирослав зажигал свечу. Руки его снова дрожали. После плена они всё время дрожали, когда он нервничал.

— Ложка на столе, — скомандовала Зоряна, втаскивая рыжую на кровать. Огня метнулась к своей койке, одеяла ворохом ухватила, а обернулась — и обмерла. Соколович нёс к Ясе раскалённую ложку.

— Ты с какого дуба рухнул, Мирослав Игоревич? — прошипела душегубка.

Ясна от имени Соколовича зажмурилась и дернулась снова скатиться под кровать, но Зоря не дала. С одного душегуба на другого глянула.

— Да давайте уже эту проклятую ложку, — засипела она. — Ей же плохо! Заново накалите только!

Соколович на ложку глянул, на пол бросил, к кровати Яси метнулся, на колени упал, ногу бледную и холодную поймал, как-то хитро стопу перехватил и нажал на что-то. Рыжая вскрикнула от боли, дернулась, глаза, накрепко зажмуренные, открыла. Мутные, больные, но осознанные. Мира увидела, по имена слабо позвала, руки едва живые протянула. Душегуб у Решетовской одеяло рванул, так, что два других упали, Яську в него завернул и молча в свой каземат унёс.

Зоряна за надзорщиком проследила, Воробья погладила, на душегубку посмотрела.

— Сигареты хоть оставил?

— На лестнице лежать должны.

— Пошли.

Ведьмы курили на лестнице. Потом ели в каземате. Потом пили на кухне. И снова по кругу, пока головы не закружились, у обеих и сразу.

Парадная лестница была грязнее черной — эту Яська не мела, не убирала. И окно вроде целое и с подоконником, но какое-то неприветливое. И народу по ней шарится немеряно.

Пока Огняна с Зоряной на ступеньках сидели, на подоконнике курили, на весу в третий раз ужинали, душегубица узнала много нового. В соседней квартире — три собаки. На два этажа ниже — приют для бездомных, который в бумаги не внесен. Над ними — чердак, вон лесенка есть, да и ключ где-то был.

— А как думаешь, семя крапивное, на детях диковинная родня Мирослава Игоревича отражается? — спросила Зоряна, окурок в полную пепельницу пристраивая. Язык её ещё не заплетался, но всё же количество выпитого и выкуренного выдавал. — А то родит ему Яська какую-нибудь неведомую зверюшку пернато-копытную, и принимай потом претензии в духе царя Салтана.

Душегубица, стоящая с тарелкой снеди, ткнула котлету вилкой и невинным голосом поинтересовалась:

— Сивка-Бурка жива осталась?

— За кого ты меня принимаешь? — обиделась старшая, цепляя из тарелки Огняны солёный огурчик. — Я — исключительно мирный атом!

Проигнорировала непонимание в глазах младшей, дожевала, потянулась за чаем, стоявшем тут же на ступеньке, около пепельницы.

— Ничего этой вещей не будет — хвост и грива отрастут, парша уйдет, копыта облазить перестанут. Через девять лет, как и положено. Я обычаи чту!

Решетовская отсалютовала Лешак вилкой как мечом. Она бы, например, просто убила. Или избила. Или… в общем, до изощрённой мести Огняна бы не додумалась, ярость сделала бы своё дело много раньше. Мысль какая-то мелькнула в голове, но с наливкой столкнулась и растворилась.

Душегубица согнулась, ушибленную голень потёрла ладонью. Если они будут каждый раз с Соколовичем драться, разнесут каземат к лешим, а соседи полицию вызовут. Да потому что Светка с Тефом — пушистые зайчики по сравнению с двумя выученными душегубами, из которых хотя бы один бьётся не на жизнь, а на смерть.

— Больно? — спросила Лешак, чай прихлёбывая. Голос её трезвел на глазах. — Я у тебя Тирлич-траву видела. Хочешь — примочку сделаю.

Огняна плечом пожала, волосы со лба убрала.

— Потерплю, не велика беда. Лучше приберечь траву-то. Вдруг что посерьёзнее приключится. А к такому я привычная.

— А нам, видать, к вашим боям привыкать придется, — беззлобно вздохнула Зоря. — Стены чем мягким может, обить? Или подушек накупить, на пол набросать? Я в спортивных залах здесь очень маты уважаю, вроде и упал, но голова цела осталась, руки-ноги не вывихнул. Надо Соколовичу сказать, он оценит.

Огняна фыркнула с сомнением. Не оценит. Душегубов учат в чистом поле да на в лесах на вырубках. Где пней али злых колючек больше — наука биться быстрее идёт. Вмиг понятливым становишься.

Зоряна чай допила.

— Ладно, спать пошли.

Огняна вскинулась на старшую испуганно, и та поняла без слов:

— Нет, второй раз за ночь нельзя показывать, спи спокойно. Хотя раньше и всем сразу не показывали… Какое-то там божедурье сегодня дежурит, — рубанула Лешак и чашку на подоконник грохнула.

— А завтра?..

— А это запросто. Потому надо отоспаться. Пошли.

Огняна помедлила, пустую пачку сигарет на подоконнике покрутила.

— Привяжешь?

Лешак на душегубку посмотрела грустно и одобрительно одновременно.

— Удобств, как Соколович вяжет, не обещаю, но платочек под веревку подложу. А вообще, интересно он тебя приматывает, меня в свое время вязали так, что чуть без рук не осталась. Научиться надо, все в этой жизни пригодится. Слушай, а то, что вы с Яськой сделали? Ну, на ноге? Меня так можно выводить? Быстро, легко, следов не остается. Красота!

Решетовская снова помедлила, думая, что сказать. Врать не с руки, но говорить старшей правду? Обидится же. А они так хорошо покурили.

— Огняна? — старшая прищурилась, ответа честного требуя.

Огня стиснула зубы. Ладно, рискнет. Риск — дело благое. Повернулась к Лешак, глянула на нее прямо и очень спокойно ответила:

— На тебе не выйдет. Ты боли не боишься. Ты сама боли хочешь.

— Да, пожалуй, — кивнула Зоря.

Не обиделась, не удивилась, пальцами защелкала, о чем-то задумалась.

— Вот если мы еще одну вещь попробуем…

Увидев тот самый, странно-диковатый «ученый» Зорин взгляд, душегубица немедля сунула ей чашки в руки и попросила очень ласково:

— Попробуем, все попробуем. Но завтра уже, хорошо? А сейчас спать пойдем, я тебя узлам научу.

— О, узлам! — восхитилась старшая, и бодро запрыгала по ступенькам в каземат.

Решетовская закатила глаза и пошла следом. Интересно, если предложить Лешак научить человека по точкам убивать, она так же радоваться будет?

Утром Зорю и Огню разбудил звон, запах кофе и ворчание попугая. По каземату сновала синяя Яся, переливаясь своими камешками, цепочками и помахивая бахромой. Усталый Воробей злобно щурился на рыжую с подоконника. Рядом с ним облизывался синий Яшка. Под окном бил хвостом Охламон.

— Поляна моя ясная, какого беса ты звенишь? — взмолилась старшая. — Пожалей нас! И не буди раньше полудня! Выходной же!

— Не могу, Вика пообещала костюм зашить, но только на мне, спешит на детском празднике березу играть. Или подберезовик, — Яся потерла лоб запястьем, показала на стол с крохотными чашками, тарелками, рогаликами, булочками. — Света с Тефом уехали, кофейную машину оставили, разрешили пользоваться. Я сервиз у Маринки одолжила красивый и кофе всем сварила. И с пенкой, и с цветочком, и с молоком, и капучино, — в голосе у рыжей подпрыгивало что-то радостное, она одной рукой держала маленькую булочку с завитками, на один укус. Второй — сервизную чашку Маринину, на один глоток.

Старшая и младшая ведьмы уставились на стол, не иначе как для куклы сервированный — все такое мелкое, что плакать хочется — и тоскливо вздохнули. Хором. Яська фыркнула, на них глядя.

— Все учтено, девицы мои красные. Если не понравится кофе с цветочком, никто не силует. У Вики я еще одолжила глиняные чашки-тарелки, почти как дома, а пироги и морс купила. Мир на службу ушел, сказал чтоб сидели смирно и его ждали. Вот я подумала — лучше красиво сидеть, если выйти нельзя.

Решетовская подумала — если выйти нельзя, то откуда Ясна пироги, булки и морс взяла?

Рыжая сдернула со второй половины стола салфетку, появились нормального размера кувшин, миска с пирогами, тарелки, чашки. Еще раз фыркнула, глядя на девчонок, затолкала завитковую булочку в рот, на волшебный стол на салфетке большую булку положила и из каземата выпорхнула.

— Всем вот хороша Ясна Владимировна, но это ее воспитание дипломатское иногда утомляет душу мою грубую, — Зоряна скорчила гримасу в сторону кофейного сервиза и уселась на кровати. Поманила рукой пирог со стола — иди сюда, милый, я тебя съем. Еще раз поманила. Пирог не шел. Лешак печально моргнула, буркнула: «А что, попробовать-то можно?», вздохнула, сползла с койки, сама к столу пошла. Потянулась к миске, как тут в каземат Ясина рыжая голова нырнула:

— Миру пирог с грибами оставьте! — и за дверью исчезла.

— Ну еще бы, а то вдруг оголодает Соколович наш драгоценный, — снова зевнула Лешак, методично разламывая все пироги. — Тебе с чем, семечко крапивное? С вишней есть, с мясом есть… О, с курицей есть!

Огня встала, прицеливаясь к круглому, который с вишней. В ту же минуту пол под ногами задрожал и завибрировал. Коты метнулись к Полянской на койку. Попугай рыкнул и порхнул на шкаф — на волшебном как-то спокойнее. Зоряна радостно засияла, зачем-то загибая пальцы. Огня поискала глазами стенку, чтоб головой удариться. Надоело, боги, как надоело! Почему тут не могут жить нормально? Почему здесь вечно что-то случается? Всегда какая-то глупость, гадость. Почему за пять минут на кухне с этими соседями она устает больше, чем за ночь с волшебным сном, дракой с Мирославом и попойкой с Лешак?

— Четыре, — тем временем говорила Зоряна, разгибая пальцы, — Три. Два. Один. Пли!

В ту же минуту за стенкой заорали на три голоса. Ведьмы привычно рванули посмотреть.

По коридору прыгала стиральная машина. Бодро так прыгала, почти как черт на помеле. По полу текла вода. За водой ползала Марина с тряпкой. Рядом стоял какой-то незнакомый молодец, чесал в затылке и бормотал: «Ну, не вечный же у нее заряд, в самом деле?»

Чуть дальше высокий дуб задумчиво покачивал лохматой зеленой головой, тряпичной, конечно, но очень правдоподобной, и твердил:

— Это болты транспортировочные. Ты не сняла.

Чуть левее девица в красном сарафане и кокошнике, крутясь с иголкой вокруг заморской принцессы Полянской в шароварах, возражала:

— Это пружины на амортизацию. Ты не поставила.

Заморская принцесса стояла, не двигаясь, и говорила в телефон:

— Конечно, я все понимаю. Три раза. Отработаю. И еще отработаю. И штраф сними, конечно. Что? Какую делегацию? Нет, ни за что. Слушай, а ты не знаешь, почему стиральная машинка прыгает? — чуть отодвинула трубку от уха, и добавила свои пять копеек:

— Это еще гладкий пол может быть, скользко ей.

Лешак перевела взгляд на изрытый ямами и щелями пол, сложилась вдвое, застонав от хохота. Огня закрыла глаза ладонью. Досчитала до пяти. Отвела руку. Вдохнула. Вспомнила, что Вика, а ныне девица в сарафане, — актриса. Вроде на сцене играет. И костюмы шьет. А в роли дуба — её молодец, тот, который в старинной военной форме щеголял. Хороший костюм, кстати, сразу понятно, кто таков. Ствол в сучках, ветки в стороны, мочало на голове зеленое, издалека вполне за листья сойдет. Сама Вика в длинном сарафане зашивала на Ясе ее многострадальный синий ифритовский костюм. Марина ругалась сквозь зубы, собирая воду. А машинка стиральная и правда прыгала.

— Зоря! — громким шепотом позвала Ясна через коридор, будто так её никто услышать не мог. — Зоря! Это наш?

Лешак округлила глаза и тут же в воздухе растаяла. Только дверь входная хлопнула. А Огняна как-то сразу вспомнила, о чем вчера спросить забыла. Если Зоряна так уверенно пообещала Сивке девять лет жизни без гривы, но с паршой, как старшая, скажите на милость, до каурки добралась? В волшебный мир из каземата? И как снадобье сварила такое? Или волшбу нанесла… И… что…?

— Да из розетки выдерните, идиоты! — рявкнуло у душегубицы за спиной.

Решетовская оглянулась, пригнулась и чуть не взвыла мысленно. Снова, снова за спину ей зашли, а она не почувствовала!

Даянин муж, собственно, за спину зашедший, и, видимо, окончательно решивший перейти на понятный всем язык, переступил через Марину, скорчившуюся на полу, выдернул шнур и пошел на кухню. Через минуту пошел обратно, на этот раз переступив и через Марину, и через лужу. В руках Гурам держал огромную кастрюлю в полотенце.

— …А обед по расписанию, — кивнул кудрявый дуб мочалом, провожая глазами широкую спину.

Рядом с Огней нарисовалась Зоря, махнула рыжей, отрицательно покачала головой. Потом вдруг непривычно пристально глянула на Решетовскую, нахмурилась, взяла Огняну за плечо и в каземат потащила, особо не церемонясь. Толкнула на койку, втиснула в руки чашку с морсом. Села напротив и спросила спокойно, будто так и надо:

— Коммунальный синдром начался? Хочешь не просто всех их убить, а прямо сейчас убить?

— Не хочу, — не зная, что ответить, Огня всегда открещивалась. Во всяком случае в коммуналке этой — всегда. Ты брала чайник? Нет! Ты видела веник? Нет! Ты открывала дверь? Нет!!!

Здесь проще сказать нет, чтоб потом не быть ни в чем виноватой, не слушать вопли, не вникать в нытье, не дергаться из-за мелочности этой, из-за глупости! Решетовскую раздражало здесь все, все! Но больше всего — свое непонимание. Как она, которая в плену выжила, в Трибунале смолчала, Елисея от себя оторвала по живому и рассудком не тронулась, как она может слушать про ботинки какие-то и думать, что их на место поставить нужно было? Как та, которую вешали, два раза вешали! расстраиваться может, заходя на кухню и понимая — обе печки заняты, ей подождать придется? Да она только ночью сегодня сама, сама подумала, что Соколовича избитого ей простят, а вот за вазу извиниться надобно и новую купить. Вазу! При том, что ночью они с женихом рыжей на смерть дрались, пока та на них смотрела. Что ж за мерзость — квартира эта коммунальная, что она в человеке воспитывает? Или, может, мерзость эта всегда в человеке есть, да просто не всегда наружу вылазит?

Огняна дернулась. Ей вдруг так страшно стало, так дико страшно, словно она из ведьмы в тину какую-то болотную превращается. Попыталась встать, чтоб в ванну метнуться — то ли тошнило, то ли крутило, то ли плакать хотелось. В ту же минуту Зоряна ее обняла, как она одна умела — со спины. Чтоб смотреть на старшую было не обязательно, чтоб она твоего лица не видала, да еще чтоб рука с чашкой у Огни была свободная, и та пить смогла. Старшая держала крепко. Не качала, словно маленькую, не шептала ласково, как рыжая, от чего вечно рыдать хотелось. Зоря говорила спокойно и четко, как со взрослой. Будто на занятиях. Но обнимала так, чтоб все равно легче становилось.

— А ты чего хотела, птица моя? Ты думаешь, нас просто так в эти коммуналки запихнули? Тут все просчитано, все продумано. Коммуналка каждой волшбе сопротивляется, любую развеет, расплавит, размажет. Волшба — дело тонкое, личное, а в коммуналке все общего пользования. Коммуналка — это не друзья, не соратники, это не дружина твоя и не наука моя, что была когда-то. Соседи — это твои попутчики вечные: не близкие, не далекие, никакие. Но если вдруг не поладишь с ними — жизнь адом сделают, растопчут, выживут. Быт, птица моя, быт всего сильнее в этом мире. В любом мире. Быт всех перемелет, всех пережует, быт все убивает. И всех калечит. Ты вот видела, как головы из-под мечей падают, как пытают на войне. А я — как человек перестает человеком быть, как резать, мучить соседа бросается, как подлости одна за одной делает и с ума сходит. Из-за мелочи какой-нибудь, из-за ботинок или света невыключенного. Знаешь самую страшную казнь? Капля воды на темечко. Вот коммуналка — это та самая капля воды и есть. Ты пей, птица моя, пей. Наливки сегодня не дам, а сигареты Соколович на службу с утра уволок.

Решетовская стучала зубами о край чашки и бездумно смотрела на израненный ее ножом волшебный шкаф.