Глава 9. Барабашка

К вечеру следующего дня Мирослав устал загнанным волком, но, прыгая во дворе казармы в Колодец, всё-таки решил, что прямо сейчас оказаться в каземате он не готов, и потому выбрал заброшенный завод. Идти от него до коммуналки долгенько, как раз хватит времени чтобы выдохнуть и собраться с мыслями. А ещё покурить. Соколовичу очень хотелось курить, но пачки сигарет в его карманах, набитых мятой и клубничной жвачкой, не оказалось. Можно было всё-таки выйти из шкафа, спуститься вниз, сходить в ближайший ларёк, вот только тишины ему хотелось куда больше, нежели табака. Всё равно, хоть и начался комендантский час, Решетовская без него спать не ляжет, приказа не ослушается. Значит, можно и прогуляться.

Оттого Мирослав спокойно шел сейчас по темным улочкам равнодушного города, сунув замёрзшие руки в карманы, и думал о том, что последние дни здорово подорвали его обычную невозмутимость. Был и у Соколовича предел спокойствия, и, странно, но именно сегодня он подошёл к этому пределу вплотную. Быть может, потому что по дороге не попадалось ни одного магазина с сигаретами, а сворачивать не хотелось. Или потому что усталость и голод всегда делали его раздражительным. Или потому что Яся, и Сивка, и Огня, и Светозара с кикиморой и Преволшебной, и всё вместе и сразу.

Кощунство, но ему так хотелось на войну. Где-то на юге у ненашей опять стреляли, на востоке освободили большую группу заложников, в столице накрыли террористов и предотвратили взрыв. А он торчал в проклятом каземате и каждый день решал ворох непривычных, непонятных каких-то дел, и никак понять не мог, а решил ли он их вообще, или просто вышел из боя с наименьшими потерями, да девчонок своих спиной прикрыл. Коммуналка раздражала Мирослава сама по себе своими мелочными заботами и дрязгами, возведенными в какой-то неестественный абсолют. Тем, что в этом всем то и дело участвовала Яся.

Сигареты он так и не купил — забыл. Вспомнил уже этажу к четвертому, но возвращаться не стал. Решил сперва все-таки поужинать — он ел в последний раз, кажется, вчера. А потом можно будет и до магазина прогуляться, себе сигареты взять, Ясе — апельсинов.

В каземате глазам Мирослава предстала картина практически лубочная: на кровати Решетовской сидели в обнимку три ведьмы и упоённо рыдали взахлеб. Точнее, рыдали Зоряна и Огняна, а Ясна вокруг них по обыкновению наседкой порхала. Попугай тоскливо за окно поглядывал. На шахматном столе вперемешку валялись детские рисунки, надкусанные пирожные и разбросанные игрушки, которые племянница Огняны оставила — не понравились.

Светозару Решетовскую передали под опеку Василисы Преволшебной с полного согласия Огняны Решетовской, в каземате коммунальном по приказу князя Игоря. Василиса такого позволения добилась. Как у неё это вышло — никто не знал, добросердечием да интересом к мелким семейным делам своих подданных жестокий победитель войны, князь Игорь, никогда не отличался. Василиса ещё и нарочно опоздала — чтобы Огняна попрощалась по-человечески, чтоб день вместе провели. Так что Светозару с Кошмой Мир в каземат привел, а потом весь день коммуналка на голове ходила. Девчонка была, хвала богам, чуток помягче тетушки. Волосы посветлее, сама повеселее, что ей говорили — слушала, если просили — делала. Но вопросов в минуту задавала полсотни, и на все ответы требовала. Огняна ее на спине катала, с котами знакомила, на мечах биться учила, везде за малой бегала, жадными глазами смотрела. Девчонки приволокли игрушек, Зоря — книжек с картинками гору, Яська — конфет с пирожными. На велосипед малую сажали, в ванной купали, косы заплетали, в общем, крик гам до потолка. Потом Огняна с Зоряной на лестницу плакать бегали, а рыжая с мелкой песенки учила. Когда Василиса пришла, Мир думал — потише станет. Куда там! Вчетвером носились в коридоре, все лыжи со стен свалили. А потом уже с Василисой вместе рыдать ходили. Правда, на другую лестницу.

Одним из условий Огняны было то, что кикимора при ребенке останется, по крайней мере, пока сама Решетовская не вернётся. Одним из условий Василисы — что Огняна к ней в терем жить придет. А ещё Василиса подарок принесла. Решетовская как ткань бархатную развернула, так и ахнула. Руками в кольчугу вцепилась, под восторженное сопение Светозары на свет вынула тяжёлое текучее полотно, в руках колечками как вода перетекающее.

— Как раз то, что нужно в коммуналке, — скептически прокомментировала Зоряна.

— Это же моя, — не поверила своим глазам Огняна, и отвернула маленькую стальную бляху, на которой выбито было её имя, прежде скрытое волшбой.

Василиса нашла и могилу сына, и его жены, и старую кольчугу, отобранную у Огняны в плену.

Пока девчонки веселились, Мирослав то Кошму в ее девичьем обличье от Тефа отдирал (кикимора чары свои на ненашах испытывала с фанатизмом Лешак), то Вику слушал (трубы на кухне красить надо!), то пробки вкручивал, что перегорели, то поесть мечтал по-человечески, а вокруг одно сладкое попадалось, зачастую детскими зубами надкусанное.

Когда к вечеру время подошло, надзорщик провел Василису с мелкой и Кошму к колодцу. И теперь, домой вернувшись, рассчитывал хоть на бутерброд. Куда там. Снова рыдают! В телефон втроём вцепились, все голоса в один гул слились.

— Вот смотри, какая она на этой фотографии красавица!

— А тут такая смешная!

— А вот здесь так на тебя похожа!

— Такая умница — сразу пять букв запомнила!

— Такая ловкая — раз, и голову кукле отодрала!

— Такая добрая — Воробья блинами кормила!

— Г-а-а-а-дость! Г-гены! К-к-х-у-у-у-кла! — рычал из скелета попугай, но его никто не слушал.

Соколович повернулся к невесте:

— Ясь, ужин?

Рыжая сверкнула глазами возмущенными — какой тебе ужин, душегуб бессовестный, у людей тут переживания сердечные! Мог бы посочувствовать! Соколович предпочел бы, чтобы сочувствовали ему, а ещё не рыдали так, будто целую дружину погубили. Чего страдать-то? С ребенком все хорошо будет, все живы, все в порядке! Махнул рукой и сбежал за сигаретами. Девичьих слез Мирослав не выносил.

Елисея он увидел, едва открыл подъездную дверь. Наставник сидел на скамье, сложив руки на груди, равнодушно рассматривал какие-то жиденькие цветочки в клумбе, в темноте и не разобрать, какого цвета. В клумбе что-то шуршало — видать, еж, живущий на ближайшей помойке, никак не впадет в спячку. Зря, на самом деле, вороны днесь обещали заморозки. На пальце княжича тускло поблескивало витое колечко. На лице была обычная хладнокровная безмятежность, быть может, чуть более жёсткая, нежели обычно. А ты ли, мил друг, тут на днях с ума сходил? Мирослав ухмыльнулся. Показал бы ему кто воеводу Соколовича в тот день, когда он узнал о приговоре Ясны Полянской, то ещё зрелище было, небось. Впрочем, Глинский соскреб себя воедино быстро и ловко — сидит, как ни в чем не бывало, даже синяки с лица свел. Спокойный, уверенный, будто не под казематом, где любимая томится, а во саду около терема. Мирослав вообще не знал никого, кто был бы в притворстве более умел, нежели Елисей и Яся.

Елисей Иванович не глянул на надзорщика, даже когда Мирослав Игоревич сел рядом с ним. Только протянул пачку любимых мировских сигарет, молча. Надзорщик, уставший настолько, что у него не было сил даже возмутиться явлению Глинского, принял пачку и с удовольствием закурил, растворяя в дыме последнее раздражение. Чего он ждал, собственно? Что княжич не найдёт дороги?

— Заходил? — спросил Мирослав, докурив сигарету до середины.

Елисей повернул к нему спокойное лицо, головой покачал, чуть улыбнувшись.

— Как она? — спросил в свою очередь, откидываясь назад на скамейку и с Мирослава внимательных светлых глаз не сводя.

— Паршиво, — не стал кривить душой Мир. — Рыдает во сне и тебя зовет. Племянницу свою отдала сегодня Преволшебной. По ночам привязываю её к койке. Когда показывают — каземат разносит и бьётся насмерть. Ты за этим пришел?

Елисей снова покачал головой. О племяннице спрашивать не стал — и так все от Пуга доподлинно знал. Даже то, что Огня ему рассказать не смогла. Вынул из внутреннего кармана кожаной куртки письмо.

— Передашь?

— Куда денусь.

Они посидели ещё, помолчали. Мир докурил, новую сигарету вынул. Еж прошуршал куда-то в кучу листьев и пропал. Ночь стала ещё гуще и холоднее, и мимо них ходило всё меньше людей, а в подъезд и вовсе никто не входил. Только вышел сосед с мусорным ведром в тапках на босу ногу, да и скрылся в подворотне.

Елисей дышал холодным воздухом пополам с дымом сигарет и думал о том, что до Огняны — шесть этажей, а нельзя. Особенно сейчас. И верить тоже никому нельзя, а выбора нет. Что ему сейчас придется руки по локоть в крови выпачкать, иначе в той крови все волшебные захлебнутся к чертям. Что он никогда не хотел этой ноши, и принял её только для Огни. Что всегда, всю жизнь делал всё, чтобы не было лишних смертей. В лес наставником ушёл, девчонку свою из каземата умыкнул, под сверх-вышку головы их подставив, лишь бы войны не было, никогда больше не было, а пуще того — войны междоусобной. Что, будь его воля, Елисей поменялся бы с Миром местами, и заботился только о трёх осужденных ведьмах со всеми их бедами, такими горькими, но такими маленькими по сравнению с тем, что ему нужно переиначить целый огромный волшебный мир, предотвратить тщательно развязываемую войну и свергнуть абсолют их веры — Правь. Одному. Да, у него есть Есения, Пуг, Любомир Волкович и ещё с десяток мелких помощников, но ни одному из них он не может рассказать всего, и не потому что не доверяет.

Елисей знал, что у него выбора нет. Иные пути бывают неизбежны. Но от этого легче ему не становилось. Поцеловать бы Огняну сейчас, вымолить прощение. А ещё лучше — меч ей в руки дать, в кольчугу облачить, да рядом поставить. Когда она плечом к плечу с ним сражалась, у Елисея Ивановича всё получалось. И вера была, и сила — сокрушить, защитить, сберечь. А когда Огню ненаши уволокли, княжич Глинский на одном лишь горе и ярости воевал, не щадил никого. Страшен был и безжалостен. И теперь таким же стал. Слёту.

Мирослав от печалей побратима далеко был. Он думал о том, что не иначе наставник с чем-то ещё пожаловал, письмо-то можно было и в казарме незаметно передать. Что если в эту ночь ещё кому-то покажут, он скурит всю пачку сигарет в одиночку. А если покажут Решетовской и снова придется драться, следя, чтобы она об него не убилась и девчонкам не навредила, то Соколович напьётся. Всех под замок посадит, дабы под присмотром были, а сам напьётся. И не наливками, не медовухой даже.

Водки. Налейте надзорщику кто-нибудь водки.

— Я ей заговор от дальней смерти нашёл, — прервал молчание Соколович, что само по себе было для него большой редкостью.

— Я твой должник, — согласился Елисей так обыденно, будто они о колчане со стрелами говорили. — Что хочешь, проси.

Ответ у Мирослава всегда был готов, и всё-таки он промедлил, прежде чем произнести, и тем самым обнажить перед Елисеем душу. Впрочем, Елисей Иванович ему и так Решетовскую доверил, куда уж больше-то. Соколович наклонился, сигарету об асфальт затушил, окурок в урну прицельно метнул. Сказал в тон княжичу, размеренно и без волнения:

— Ясна Полянская. Любой ценой.

Елисей Иванович кивнул, на товарища не глядя. Побратимы, одно слово. Всё к ногам своих девчонок сложат, глазом не моргнув. И заняться этим делом придётся сейчас — пока жив, а жизнь Елисея Ивановича Глинского — вовсе не обязательное условие завтрашнего дня. Он взял со скамьи рядом с собой увесистый мешочек, поставил перед Миром на шершавые, давно не крашеные доски.

— Пригодится. Там золото и живая вода. Два флакона, Мир. Один — твоей.

«Яська с Зоряной разделит, как пить дать», — с неудовольствием подумал Мирослав, но ничего не сказал. Постучал по колену пальцами. На приятеля посмотрел, спрашивать более ни о чем не стал. Что Елисей тут парочку своих наушников поставил — это Мир и сам догадался, и, в общем, правильно наставник сделал, Соколовичу чуть проще будет. А вот во что влетел сам Глинский, уточнять без толку — всё равно же не ответит правду. Перестрахуется. А неправды о княжиче надзорщику сегодня в казармах полные уши налили. Да такой, что уши-то у него и привяли.

Мирослав на Глинского снова глянул и подумал — сейчас встанет и на войну свою уйдет. Непонятную какую-то, а, значит, опасную, и интересную, и — сомнений нет — нужную. А Мир поднимется на шесть этажей в казематы с тремя рыдающими ведьмами. Тапочки в коммуналке считать, думать, как бы ничей чайник рукой не задеть, не вовремя в ванную не войти или кота на улицу не выпустить. И так ему тошно стало, что хоть сейчас с Елисеем иди. У каждого своя ноша, спору нет, но душегубу да славному воеводе тащить лямку службы надзорщицкой — что потерчат болотных жизни учить. И не сложно вроде, да бесполезно и муторно до леших.

Елисей и правда поднялся. Куртку одернул, на дом посмотрел с тоской чёрной, к уверенности его не шедшей, к Миру повернулся:

— Как что по Ясне найду — дам знать. Бывай.

Мирослав встал следом, а потом вспомнил вдруг, он с этими соплями бабскими и позабыл.

— Постой. Огняна передать просила. Шесть лет назад к её сестре подослали Ярополка Мещерского. Чтобы девку окрутил и на Огняну и тебя через то влияние имел. Только любовь у них случилась, они и бежали. Заказчик не известен даже Василисе.

Елисей долго внимательно посмотрел на побратима, губы плотно сжав.

— Спасибо, Мир.

— Бывай.

И разошлись. Один — пешком к заводу заброшенному, другой — слезы бабские вытирать.

Вытирать слёзы не пришлось — девицы его по каземату носились за чайником. Чайник летал сам собой, водой их поливал. Бумаги Зорины над её кроватью что-то затейливое плясали. Клетка попугая за Воробьем испуганным носилась, дверкой, как пастью, хищно щёлкая. Ковёр под ногами Соколовича изогнулся, ноги его оплёл, свалить попытался. Надзорщик, как только дар речи обрел, рявкнул на всю коммуналку:

— Чур меня!

Чайник, клетка и бумаги шлепнулись на пол. Бумаги — в воду, Зоряна с криком чайки бросилась их спасать. Огняна чайник подняла, пока всё не вылилось, Яся клетку подхватила у самого пола. Ковер успокоился, попугай впервые в жизни к надзорщику на плечо сел, тяжело дыша всем телом, к волосам светлым благодарно прижался.

Ведьмы, мокрые, запыхавшиеся, виноватые (кроме Решетовской, та была скорее обескуражена), перед Мирославом Игоревичем чуть ли не в строй стали, спасённые вещи в руках держа.

— Что это было? — очень тихо, очень ровно спросил Мир.

— Убьёт, — предположила едва слышно Зоряна.

— Уйдёт, — одними губами сказала и опустила голову Яся.

А Огняна забористо и витиевато выругалась.

Мирослав погладил Воробья, сбросил с плеч куртку, сел за шахматный стол. Уставился на картинки с лошадками и змеями крылатыми, что девчонки для Светозары рисовали. Сделал широкий жест рукой — присаживайтесь. Воробей ему на плечо снова вернулся. Огняна напротив него за стол села. Зоряна — подальше о Соколовича, поближе к столу волшебному. Яся на койку свою с ногами забралась.

И в каземате так на диво тихо стало. Ведьмак молчит, ведьмы молчат. Надзорщик моргает, осужденные подмаргивают. Пять минут, десять. Пятнадцать. Мир стиснул зубы и с чувством затарабанил пальцами по чашке.

— Еды нет, — хором сообщили ведьмы, которые выучили этот жест за последнюю неделю.

Соколович удивленно двинул бровями.

— Я приготовлю! — вскочила Огня.

— Я у Даяны попрошу! — скатилась с койки Яся.

— Я прослежу, правильно ли у них все получится, — издевательски протянула Зоряна, обувая тапочки.

— Сиде-е-еть! — ласковым людоедским голосом пропел душегуб и улыбнулся губами так, что девок заново припечатало к стульям и кроватям. Воробей на мирославовском плече поежился, но улетать не стал. Мир поставил локти на стол, подбородок на ладони и вздохнул про себя. Что с ними делать? Орать? Угрожать? Объяснять? Приказывать? Может, где-то и есть в этих мирах девки покладистые и с мозгами, но ему только упрямые встречались, да с рогами. Он устал, он голоден. Он спать хочет! Последний шанс, девоньки.

— Ну?

Зоря внимательно рассматривала простыню, которая у них вместо шторы висела. Яся старательно рисовала карандашом снежинку на белой шахматной клетке — скатерть после Светозары в стирку ушла. Спокойные обе, как озера под звездами. Сговорились, парочка неразлучников. А вот Огняна нервничает. Ну, давай, Решетовская, ты ж душегубка, в конце-то концов!

Названная душегубка опустила глаза, прикусила губу и Мирослав мысленно грохнул кулаком по столу. И ты туда же, бес тебя возьми! Что ж, ладно. Достал из кармана письмо, махнул перед Огней.

— От Глинского, — и в карман себе вернул.

Перевел взгляд на старшую, уронил небрежно:

— О сыновьях твоих слыхал.

Откинулся на спинку стула, на Ясну посмотрел очень внимательно

— Твой ответ в обмен на мой ответ. Что захочешь, спрашивай.

— Мир-р-р-р-ослав не дур-р-ра-а-ак, — хмыкнул Воробей, порхнув на шкаф, — Мир-росла-а-ав у-у-у-у-мниц-ша.

— Камамбер куплю, — пообещал надзорщик попугаю, с наслаждением глядя, как у ведьм округляются глаза.

Встал, выгреб из холодильника яйца, помидоры, ветчину с сыром, взял под мышку сковородку и на кухню пошел. Нет у вас, девоньки, еды? И не надо. Нет понимания, что вранье — не выход? И не надо. Совести нет? И не надо! Я человек мирный, батюшка, покуда жив был, учил, что женщин обижать негоже. Но вы ж, девочки мои, кошмар ночной, вы ж бесы в джинсах, с вами по-хорошему — вы на шею сядете, особенно теперь, когда втроем так внезапно поладили. А подкуп — самый действенный способ, всегда был и навек останется. Главное — знать, чем подкупить, и уйти вовремя. Сами прибежите, да еще просить станете!

На кухне Марина в чем-то полупрозрачном, полукружевном, полуджинсовом хлеб черный солью посыпала и на сковороде жарила. Пропела, от плиты отступая:

— Добрый вечер, Мирослав Игоревич. Гренок хотите? Вам какая конфорка нужна? Ближняя или дальняя?

— Марин, — хмуро поинтересовалась Огняна, с Яськой на кухне появившись, — тебе какая нога нужна? Правая или левая?

Ясна чуть улыбнулась, резкость душегубки сглаживая:

— Марина, прости, нам тут поговорить нужно.

Скарапея глаза закатила и, подхватив тарелку с гренками, в комнату ушла. Решетовская забрала у Соколовича сковородку, огонь зажгла, подождала, яйца на сковороду вылила. Рыжая сыр тонко нарезать начала. Тоже помолчала. Не глядя на Мирослава, сказала:

— Огняна не знала ничего до сегодня. Это слишком давно началось. Отдай ей письмо, Мир. И Зоре о мальчиках скажи. Разговор долгий будет, пусть это сначала.

Потом сыр на яйца бросила и сказала то, чего Мирослав от нее в жизни не слышал:

— Прости меня, пожалуйста.

Соколович дернулся, но письмо не спешил доставать. Огня тарелку с яичницей перед душегубом поставила, хлеб этот мерзкий отломила. Яся скривилась, будто плакать хотела:

— Я не буду ничего спрашивать, я просто тебе все расскажу. Отдай ей письмо, Мир! Отдай! И Зоре скажи, ты вообще представляешь, что она себе придумать за это время успела!

Мирослав не шевельнулся. Рыжая еще тише пробормотала:

— Статья сорок пятая, пункт восьмой уложения о пребывании наших в казематах ненашенских. Месяц пятый, день десятый.

Надзорщик, лицом не дрогнув, достал письмо, Решетовской в руки сунул. Из внутреннего кармана бересту вынул, что несколько недель носил, забыл о ней напрочь. В одном из заглавий фамилия знакомая числилась, и ода хвалебная юным талантам. Взял тарелку с вилкой, ужинать принялся.

Решетовская обе бумаги ухватила, молча из кухни ушла, невесту с женихом вдвоем оставила. Сердце у неё колотилось страшно.

Мирослав ел и злился. И сколько, интересно, эти две красавицы под петлей ходили? И Огняну под нее подставили! Доел, руки помыл, тарелку, сковородку. Вилки переложил, чашки переставил. Спросил, заранее ответ зная:

— Чей?

Услышал то, что ожидал. Не от Яси, которая вскинулась сердито. А от Зоряны, что на пороге кухни уже стояла.

— Мой. Пойдем, познакомлю.

В каземате над волшебным столом парил в воздухе полурасплывшийся домовой. В зеленую крапинку, синюю искорку, красную точечку. Борода звездочками, глаза пуговками, лохмы спиральками.

— О, служивый! — радостно воскликнуло чудо разноцветное.

Махнуло лапами, переместилось в воздухе, над шахматным столом зависло. Щелкнуло хвостом, цвета веселенькие исчезли, бурым стал, с черными подпалинами. Зато зубы обнажились страшные. Острые, как иголки. Штук сто или больше. Домовой всю сотню эту и оскалил, зашипел, забулькал. Тут же рухнул на стол и жалобно спросил у Зори:

— Выпить есть?

Соколович только и вспомнил, что недавно сам водки хотел.

Старшая села на койку, и к ней рядом тут же рыжая пристроилась. Душегуб, грешным делом, подумал, что тещу злобную ему б пережить легче было, нежели эту дружбу их девичью. Вздохнул, чаю налил. Заглянул в соседний каземат, где очень серьезная, сосредоточенная Огняна в пятый раз письмо перечитывала.

Елисей просил прощения. И рассказывал всю правду о её заключении, о Путяте со товарищи и о том, из чего он нынче выход найти должен. Писал, что все о Светозаре знает, и решением Огняны гордится, и ею самой давно и сильно гордится. Что любит, что справится со всем, пусть она только ждёт. Бережёт себя и Мира держится.

Огняна читала, а сердце заходилось бешено. И любовь, и война бесконечная, и швабры с домовыми — всё в её жизни в одно срослось, намертво сплелось и не отпускало.

Мирослав негромко свистнул ей, знаком велел к остальным присоединиться. Сел на стул у стены и слушать начал.

Первый каземат Зоряны Лешак был прекрасен. Попав туда, осужденная долго глазами хлопала — кровать удобная, белье красивое, шкаф вместительный, стол широкий. В общем, Зоря подвох сразу почуяла, лишь только на пушистый красный ковер ступила и сундук свой в угол запинала. И, как выяснилось, права оказалась.

Каземат тот отремонтировали и набили хорошей мебелью как образцово-показательный. Но вся остальная квартира кошмаром была диким, ибо собрали четыре оставшиеся комнаты и бражников, и трезвенников, и любителей конопли, и одного безумца, что обожал котов и собак с улицы приводить и хвосты с ушами им поджигать. Крик до потолка, драки до ночи, подлянки круглосуточно. За невыключенный свет один трезвенник другого бражника по лицу теркой как-то раз погладил. И вообще, много интересного там случалось.

Еще очень любили соседи друг на друга жаловаться. В полицию, в домовую службу, в приграничное ведомство и хозяевам комнат. А у Зори хозяин, он же надзорщик, велел с ненашими в дрязги не вступать, ссор не затевать. Сиди тихо, Лешак, надоела ты мне, допляшешься. А что ей было говорить? Что она вообще из комнаты не выходит, потому что страшно? Шаг ступишь — собаки полусожженные воют, бражники с молотками кидаются, наркоманы вены на руках пилят. И все орут как заведенные. И мышки в каземате бегают, прямо по красивому красному ковру. Крепкие какие-то, ни одна отрава их не берет. Тараканов тоже немеряно, но эти твари вежливые — заглядывают исключительно ночью. Встанешь, к столу подойдешь, а они всю столешницу облепили — сидят, подмигивают.

В общем, недели через две Зоря, утомившись ночью от стука в дверь дергаться и в обнимку со стулом в ванную бегать, чтоб тем стулом дверь изнутри подпирать, купила бутылку водки и пошла с особо буйными соседями знакомиться. Все просто оказалось: себе бутылка, соседу бутылка, и вот вы уже друзья лучшие. И никто тебе леску перед дверью не натягивает, никто твой суп по кухонному полу не разливает, и даже хозяину твоему не жалуются. Только вот сухим пайком соседи не брали, выпить надобно было с каждым. Со всеми вместе не получалось — они вечно меж собой ссорились.

Пить водку Зоре понравилось. Особенно, если ее с соком смешать. Во-первых, ни о чем не думаешь. Во-вторых, все те ночи, когда показывали — она бревном лежала и ничего не помнила. Глаза себе не рвала, пальцы не выламывала. В-третьих — что еще делать-то в этом ненашинском мире, особенно без волшбы, а, значит, без блестящего, почти гениального её разума? А деньги тогда были, братья сундук собрали честно — все ее украшения девичьи туда бросили. В ломбарде принимали за милую душу.

И все бы хорошо. Да в одну из ночей водка закончилась прежде, чем показывать начали.

Осужденная Лешак плохо поняла, что тогда случилось, чем началось и как закончилось. Очнулась у себя в каземате, в крови и разорванной одежде. Двинуться не может, дышать через раз получается. На нее чем-то прохладным дуло и перед глазами что-то яркое переливалось. Голос странный в уши бубнил, с хрипоты на визг срывался.

— О стены не надо биться, даже если здесь стены тонкие. Волшбы на всё не хватит, выбирай, что лечить — пальцы или голову?

— Голову, — прошептала Зоря, чувствуя, ужас при мысли, что с разумом могло что-то случиться. Без пальцев она проживет, без остатков своего ума — нет.— Голову. Голову, пожалуйста, голову.

Сидящий рядом то ли домовой, то ли призрак разноцветный кивнул, забормотал что-то, хвостом замахал.

Шкет был не чистокровным домовым. Гулял с кем-то его батюшка. И дед погуливал. И прадед это дело любил. Так что в родне и Бай с кикиморами отирались, и ночница была, и пустодомка. Потому он иногда лечить мог, иногда — сказки рассказывать, часто — вопросы умные задавать, а когда и кусался больно, до костей. В волшебный мир наведывался по своим путям секретным, но навсегда идти не захотел — не очень там полукровок жалуют. По квартирам в городе метался, искал такую, чтоб ему понравилась. К бражникам заглянул случайно. Удивился — они его видели и не боялись, а напротив — болтали как с родным. Правда, все эти чудеса после бутылки случались, да не одной, но не в его случае привередничать. За последнюю сотню Шкет лет друзьями не оброс, единомышленников не нашел, а одиночество — оно и домовому в тягость. Жить с бражниками невозможно оказалось, и он в соседнем доме пристроился. А в гости хаживал каждый день — хоть поболтать есть с кем. А тут удача такая — волшебную рядом подселили. Почти родная, пусть и без волшбы.

Серьезно пить Шкет с Зоряной Ростиславовной начал. До этого баловался, нравилось ему, когда после пары глотков шерстка разноцветными пятнами окрашивалась. А с Зорей подошел к делу с душой. Да через полгода она за ум взялась, а он уже не смог. Пока был пьян — или веселился и шутил, или злобствовал и гадости творил. Так и карнизы падали, и шкафы как фигуристы ездили по комнате, и шланги душевые как змеи под дудочку извивались. Похмелье же у Шкета было ужасным — до бреда, горячки, потери памяти и трясучки дикой.

Зоряна замолчала, очень прямо посмотрела на Соколовича и неожиданно резко сказала:

— Прежде чем ты мне всё выскажешь, Мирослав Игоревич, хочу отметить — Шкет мне обязан не был. Я его хозяйкой не числилась, ничем кроме водки поделиться не могла. И привязывать ведьму, которая себя покалечить рвется, следить чтоб она веревки не перегрызла и уши себе не оторвала, по утрам кровь ей смывать и водой поить — не его беда была. А в том, что он барабашкой стал, водку выучившись со мной глушить с утра до вечера, мы оба виноваты.

Разноцветный Шкет сделал сальто в воздухе, засиял серебряными звездочками и подмигнул рыжей, которая Зорю за плечи обнимала. Мирослав едва удержался, чтоб глаза к потолку не поднять. Понятно, почему Яська так в это разноцветное недоразумение вцепилась. Он же Зореньку ее спас!

— А потом все просто, — продолжила Лешак, — к нам полиция начала в гости регулярно наведываться, пили-то мы громко. Меня в том отделении на учет поставили, вот надзорщик и перевел сюда, чтоб проблем особых не было. Утром пришел — собирай сундук быстро, выходи еще быстрее. Я и записку оставить не смогла — он все время рядом стоял. Мне повезло — к Яське попала. А Шкет один остался.

Серебряные звездочки начали тускнеть, барабашка потемнел, погрустнел, еще раз махнул лапами, как будто в воздухе проплыл, и рядом с Зоряной на койку опустился. Воробей возмущенно цокнул, перепрыгнул с карниза на шкаф. Огня, за столом сидевшая, на то все внимание и не обратила. Она слушала вполуха, мысли её другим заняты были. И так уже ясно, что Соколович отходит.

Мирослав потянулся к сигаретам. Отдернул руку, снова потянулся. А ведь когда-то он курил только на заданиях. Бросать надо, и Решетовской приказать, чтобы больше не притронулась. Хоть кому-то он приказать ещё может!

Шкет почесал хвостом там, где у него ухо предполагалось, и подмигнул, теперь сразу всем. В разговор вступил сиплым пьяным голосом:

— Вернулся от волшебных — Зорьки нет. В комнате — мужик какой-то злобный. Соседи молчат — какая Зоряна? Не помним! То ли последние извилины пропили, а может, ваши надзорщики так стараются. Скучно мне потом еще неделю было — жуть!

— А потом? — зачем-то спросил Мир, уже ответ зная.

— А потом Яся пришла, — как будто так и надо, сказал барабашка. И хвостом в воздухе как плёткой щелкнул.

— И сюда забрала, — кивнул душегуб.

— Что ты в нем нашла, никогда не пойму, — доверительно-громко шепнул барабашка Полянской.

Рыжая распрямилась на койке, Зорю бросила и кулаки сжала. Стремительно теряющий разноцветный окрас домовой тут же пошел на попятную:

— Но выбор твой, рыжая моя, уважаю!

Повернулся к Соколовичу и отчеканил на военный манер:

— Никуда меня не забирала невеста твоя, королобый! А я и без нее жил неплохо, я тебе не младенец беспомощный. Просто с ней жизнь ярче, я и пошёл!

— Да за твою жизнь яркую ее б повесили! — рявкнул Мир, чувствуя подступающее к горлу бешенство.

Огняна дернулась, о письме забыла, на Мирослава глянула. А нет, не остыл, оказывается, проглялела. Совсем не остыл!

В каземате, где осужденные, лишенные волшбы, срок отбывают, не могут жить неодобренные волшебные. Вешают за это всех, кто в каземате том находится. Недаром за Воробья Лешак месяцами письма писала и два года к сроку получила. Попугай — волшебная животина, да — одобренная. А барабашка этот полупьяный, полубойкий, полуобиженный — гость подпольный. И если пришлют с проверкой кикимор или симарглов служебных, все ясно станет. Небось, Кошма-то его и унюхала, и воспитаннице своей сдала.

— Ты что, служивый? С дуба рухнул? — возмутился Шкет, плечи расправляя, и рога вмиг выросшие в кольца закручивая. — Я здесь не живу! Переехал сразу, как душегубицу твою перевели! Ну… не то, чтоб сразу… но когда протрезвел, девки мне быстро объяснили, что к чему. Я теперь этажом ниже обитаю, и только в гости сюда хожу. И девчонки ко мне приходят! Я барабашка тихий, никого не обижаю, пока Ясю не тронут. Ну, и пока сам не обижусь. Вот сегодня обиделся! Обещали меня в клуб восточный сводить, а сами с девчонкой весь день возились! Девчонка, кстати, веселая. Меня видела и блинами угощала. Но кикимора, вашу бабушку! В моем доме! Предупреждать надобно, Ясна Владимировна!

— Надобно, — кивнула рыжая, глаза от Мира отвела и взялась косички домовому расплетать.

— О! — радостно втиснулась в разговор Огня. — Значит, мой кошель — твоя работа?

— Он у нас Ясеньку любит, а ты ее чуток придушила тогда, — хмыкнула Зоря в ладонь. Ясна глаза от косматых лохм не подняла.

— А ванна пропавшая и посуда на кухне? — откровенно веселилась душегубица, на надзорщика не глядя. Что глядеть, зол как бес, каменен как истукан.

— Он у нас Ясеньку любит, а ты с ее молодцем по углам зажималась, — вновь проинформировала старшая. Яся все еще молчала.

— Ботинки? — подал голос Мирослав. Два дня назад из вещевого мешка свои любимые вытащил, под стол поставил и с тех пор не видел.

— Он у нас… — затянула свою песню Зоряна, наткнулась на дикий Мирославов взгляд и махнула рукой, — в общем, морок ему ваш семейный не понравился.

— Шкет в волшебный мир наведывается! — хлопнула ладонью по столу Решетовская. — Так вот как зелье Сивке ушло!

— Какое зелье? — вскинулись Мир с Ясей.

— Молодильное, на яблоках! — тут же отбила душегубка, краем глаза заметив, что старшая смутилась.

— Волос-с-с-с-ы как ш-ш-шелк! — хмыкнул с карниза Воробей и жизнерадостно засвистел.

В каземате снова стало тихо-тихо. За стеной что-то грюкало, но тоже тихонько, словно прониклось серьезной ситуацией. Понятно стало, что за окном да из-под пола стучало, да в каземате, прежде пустовавшем, куда вилки пропадают. Огня с интересом рассматривала на шерсти домового затухающие разноцветные огоньки. Зоряна, прижавшись спиной к стене, бегала глазами с пола на стену, старательно избегая глядеть на надзорщика. Вот же ж, удружила подруге, ничего не скажешь! Яське с Соколовичем и так нелегко, а тут она со своим домовым сучья в костер подбрасывает. И не так важно, что Шкет не домовой, а друг: у Зори, так сказать, интеллектуальный, у Яси — сердечный. Мирослав не поймет, он другими мерками жизнь меряет. Он без волшбы не жил, не чувствует, как это, когда руки трясутся, ноги подгибаются, голову ведет. Тут не только домовому пьяному рад будешь. Вон, Яська по волшебничанию скучает так, что даже стол этот мерзкий кормит, притворяясь, что это он живой, а не служивые с той стороны им отраву вместо обеда выдают.

— Мир, не трогай его, пожалуйста, — неожиданно кротко попросила Полянская, наконец, поднимая голову. — Давай придумаем что-нибудь?

Соколович вздохнул, карандаши, что в руках крутил ловко, отложил. И вот куда теперь прикажите это разноцветное чудо девать? Оставить здесь? А не дай боги проверка? А как снова запьет? А вдруг на что опять обидится? А решит, что Ясеньку его драгоценную обижают? Соколович потер бровь — ну что тут скажешь? Может, перековать его? Помощник добровольный. Идейный, так сказать. Правда, пьющий, а, значит, никакой ему веры нет.

Шкет в воздухе снова перекувыркнулся, зелеными искорками напоследок загорелся и пристроился к Воробью на карниз. Надзорщик поморщился — знал пернатый все про цветастого. Этот попугай — вообще схрон секретов, похлеще его Ясеньки.

— Еще есть что сказать? — обвел взглядом ведьм. — Чего не знаю.

Три головы повернулись к Соколовичу, отвернулись, снова повернулись. Воробей свистнул. Домовой фыркнул.

— Шкет ноут Семицветику сжег, когда напился, — пробормотала Ясна, — мы сказали, что это я баловалась, и новый в кредит ей купили. Платим потихоньку.

— У меня на работе в подвале закуток есть, — подала голос Зоря, — так, по мелочи. Яды мешаю, настойки варю. Травки волшебные Шкет приносит, ненашенские — сама поку…

— Я сказал — то, чего не знаю, — перебил Мир. Зоря вздохнула. О чем ты ещё в курсе, служивый? Откуда нам ещё прилетит?

Огняна молчала, ей сказать было нечего. О содержании письма Соколович и так знал наверняка. А не знал — догадывался.

— Пр-р-р-р-еле-е-естно! — закивал с карниза Воробей. Зоряна зевнула. Ясна пристроила на волшебный стол очередную булку и огурец с вареньем. Мирослав снова подумал: а хорошо бы курить в комнате. И кресла что ли, купить? Глинский вон золото передал. И окно починить. Обязательно.

Прищурился на барабашку:

— Завтра в новый дом переезжаешь. К девкам — только со мной.

Повернулся к Решетовской:

— Жив, здоров, хорошо выглядит.

Посмотрел на Лешак:

— Поздравляю.

Перетянул Ясю от Зори, посадил рядом, волосы со лба у нее убрал.

— Спрашивай.

Рыжая пристроила подбородок ему на плечо, лбом к шее прижалась. И спросила ласково:

— Я за собой оставлю, Мир, ладно? Потом спрошу.

Душегуб кивнул. Снова прищурился.

— Больше ничего никто не утаивает?

— Чем богата, — вздохнула Зоряна, за спиной два пальца скрещивая. Муж шутил: скрестишь два пальца — один секрет сбережешь.

— Все, что знаю, — слегка улыбнулась Ясна, под столом четыре пальца друг за друга цепляя.