Глава 11. Летавицы

Славный воевода Любомир Волкович, помимо своих ратных подвигов и чудной памяти, обладал ещё одним поистине замечательным качеством. Был он любим девицами, что человечьего роду, что ведьмачьего, что нечистью, которая к девицам себя числит. Последними — так особенно, хотя это его зачастую не радовало. Русалки не понимали шуток, корме щекотки, полудницы норовили живьём не выпустить, а о ночницах он предпочитал больше никогда в своей жизни не вспоминать.

И оттого, что было ему о ком вспомнить, и оттого, что был он нечистью любим, именно Любомир сидел в густых сумерках на богато расшитом покрывале на окраине заснеженного леса, неподалеку от западных границ и ждал девиц летавиц, что являлись на тоску по любимому, которого рядом не было. Любомир не умел печалиться о девицах, было бы о ком, в самом деле. А вот вспомнить да пожелать здесь и сейчас — это запросто, он никогда ничего не забывал.

Покрывало было браное, посуда — серебряная, яства — изысканные. Круг покрывала были воткнуты стрелы, от которых плясали красивые костры. Любомир лежал, лениво раскинувшись на теплом плаще, ел виноград да поглядывал на стремительно чернеющее небо, с которого княжичем были предусмотрительно разогнаны все облака.

Летавицы, воздушные духи, юнцы да девы — нечисть особая, любовная. Могут обратиться в того, о ком сердце тоскует, в дом да постель к человеку пробраться. Очаровывают так, что противиться им почти невозможно. Голосами сладкими манят, воли лишают, и потому опаснее иной кикиморы. Но они одни могли помочь сейчас плану Елисея.

Раньше летавицы жили по всей земле русской, летали себе в красных башмачках, куда хотели. В тех башмачках и сила их была, и воля. Кто утащит обувку — за тем воздушные по пятам ходят и итого волю исполняют. Но чародей Черномор, могучий ведьмак, три века назад похитил все красные башмачки у всех летавиц. И сто лет за ним ходили воздушные босиком, глазами несчастными смотрели, мелкие поручения выполняли. А потом решились — да и довели Черномора, что он со скалы в море бросился. Вот только башмачков никто так и не нашёл. И остались летавицы жить в одном лишь клочке неба, не в силах никуда улететь. Тосковали, долю свою проклиная, но поделать ничего не могли. Очаровывали славных воинов, что изредка проходили в их землях, но ни один башмачки им так и не добыл.

Наконец, зажглись первые звёзды, потом ещё и ещё, и звонкое хрустальное небо наполнилось огромными звёздами, словно и не зима была вовсе, а лето жаркое. Звёзды увеличивались в размере и желтели, вниз чуть клонились, будто зрели яблоки на ветках — вот-вот упадут. Любомир вальяжно приподнялся на локте и сорвал зубами ещё одну винограднику с грозди, которую удерживал в руке. Вспомнил очередную девицу, особенно хорошенькую. Вздохнул непритворно. И на вздох его сразу две звёзды с неба сорвались.

У Любомира сердце рухнуло и тут же взмыло радостно, неприятности предвкушая. И с одной летавицей совладать попробуй, а тут две к нему мчатся, из звёзд в прекрасных дев обращаясь. Едва ли по его душу обе. Стало быть, и Елисея Ивановича учуяли. Хотя он сейчас об Огняне думать не имеет права, да только кто ж летавиц-то обманет. Любомир носом дёрнул, тяжкий разговор предчувствуя. Улыбнулся что оскалился. Присмотрелся к двум фигурам, что к нему летели. Обе летавицы — девы. Юношей не было, по душу рыжей никого не отправили. Стало быть, случись что, Есения морок их разогнать сможет, она ему неподвластна будет. Вот когда бы летавицы юношу ещё вдобавок прислали, было бы совсем худо душегубам. Очаровал бы небесный дух юнку, и поминай, как звали, всех троих, никто никого уже в чувство не приведет. Но и значит то, что не о ком рыжей ведьме тосковать, ни с кем она не в разлуке, некем летавицам и обернуться. Почему-то это открытие где-то очень глубоко порадовало Любомира.

У самой земли летавицы, вниз лицом падающие, замедлились, в воздухе на ноги перевернулись, улыбнулись, губ не размыкая, и к Любомиру по воздуху как по склону вниз пошли.

Были обе белокожи и белокуры, волосы длинные не убраны, уста сахарные — едва розовые, в глазах черных звёзды переливаются. Были на них рубахи тончайшие, до самого пояса по швам разрезанные, рукава до плеч не сшитые. На ветру рубахи дымкой переливаются, хотя ветра и нет никакого. Одна летавица чуть старше и строже, другая — миловиднее и младше, оба красотой неземной светятся. Воздушные на снег холодный стали маленькими босыми ножками, огляделись вокруг, на душегуба посмотрели пристально, переглянулись, нахмурились и к Любомиру на покрывало разом кинулись. По-звериному, на колени да ладони, зло глазами звёздными в лицо ему вцепились.

— Естеш сам? — спросила старшая, и звёзды в её глазах обещали ему всё кары мира. — И ни о ком не тоскуешь? Ты нас ошукал!

Она говорила, заметно округляя слова и добавляя шипение в половину звуков. Любомир заставил себя не любоваться на округляющиеся то и дело розовые губы и протянул старшей золотое яблоко. Улыбнулся широко.

— Никакого обмана, красавица. Права ты, не в кого тебе обратиться, не тоскую я, не жду никого. Кроме звёзд небесных, красавиц воздушных, ветровеек прекрасных. Разговор есть.

Старшая летавица сунула яблоко младшей, взглядом велела в угол покрывала сесть и молчать до времени. Сама села на бок, ноги белые, длинные, на морозе не мерзнущие, вытянула, по бедру пальчиками пробежалась, улыбнулась призывно.

— Говори, коль не шутишь.

— Да уж какие шутки, — развел руками Любомир. — Никаких шуток. Хочу цвет папоротника.

— Высушёный? — деловито уточнила летавица.

— Агамсь.

— С левого нахыления, заходней части, всходнего крыла?

— Совершенно верно.

— Нье дам, — отрезала летавица.

Душегуб улыбнулся во все белы зубы, на локте перекатился, виноград красавице протянул. Сначала одной, потом другой. Не взяли обе. Сел ровно, ноги под себя подобрал.

— А как зовут тебя, воздушная? — спросил, бровью поведя.

Он играл на самом краю, едва не проваливаясь в очарование летавицы, и всё же пока выплывая. Выплывая, потому что не о ком ему было тосковать, стало быть, и жестокому духу не ведомы были его слабые места. Пока — потому что редко кто перехитрить мог белокожих девиц. Елисей рассказал, как с ними говорить, и сейчас прикрывает Любомира, а Есения готова в любой момент броситься к нему и развеять чары, и потому Любомир шел напролом, отчаянно рискуя.

— Ата, — резко ответила летавица.

— Договоримся, драгоценная Ата, — пообещал воевода и снова улыбнулся. Ладонью по короткой щетине провел. — Я — Любомир Волкович, княжий воевода. Во княжье благо прошу.

Ата недоверчиво плечом обнаженным повела, во свете костров что жемчуг перламутровым. Не уходит, стало быть — договориться не прочь.

— А как не для князя? Игор на нас полки потым поведет.

— Не поведёт, — ответил Любомир, убрав улыбку.

Можно было сказать, что не сможет великий князь с духами воздуха воевать, но это означало бы, что он солгал, и против Игоря измышляет недоброе.

Ата своей рукой прозрачно-белой полюбовалась, как костер на перста нежные блики бросает, поглядела, грудью богатой вздохнула.

— Нет, нье дам. Когда бы князю надобно было — сам бы пришёл.

— Так не ему надобно, Ата, для него надобно, — улыбнулся Любомир Волкович, блюдо со сладостями к деве подвигая.

От ифритовских сластей отказаться Ата не смогла, взяла в рот кусочек. Улыбнулась довольно.

— Чэму князю зелье любовное? — чуть милостивее спросила Ата, яблоко в красивую руку беря, а потом вдруг вскинулась, вплотную лицо к Любомиру придвинула, улыбнулась манко.

Душегуб почувствовал, как на него нежнейшим лугом скошенным пахнуло, и мысль потерял. Всякую. В глаза звездные смотрел и не дышал.

Стрела из лесу просвистела, в яблоко аккурат между пальцами у летавицы вонзилось.

— Вот как, душегубе холерный! — воскликнула воздушная, отпуская взгляд воеводы. — Нье сам пришёл, так ещё и угрожать хчеч!!!

Обе летавицы вновь по-звериному на четвереньки встали, оскалились зло, звёзды в их глазах смертью засветились. И тогда Любомир с блюда серебряного сбросил фрукты, на ребро его перед собой поставил и крутнул. Блюдо послушно завертелось, а потом что-то звякнуло — оно и упало.

На блюде тиснена была роскошная птица, а в глазу у той совсем короткая и острая стрела торчала. Младшая летавица в снег поспешно откатилась, старшая взгляд злобный на блюдо бросила.

— Убедительно, — мотнула головой летавица.

— Ах, Ата, нет Елисею Ивановичу равных, — с притворной завистью вздохнул Любомир, забирая блюдо и глядя, как младшая пытается отползти к кострам. — Ни в стрельбе, ни в поиске звездных дев, ни в заговорах: на ветер да огонь…

Младшая летавица ударилась в невидимую стену, что по линии костров проходила. Старшая вскочила, закричала звеняще-жутко, в снег ногами босыми бросилась, к кострам, что круг стрел горели — но ни стену не пробила, ни стрелы не вынула. Остановилась, прислушалась. На месте подпрыгнула и развернулась в прыжке. Улыбнулась. К Любомиру пошла походкой лихой да манкой.

— А что твуй Елисей Иванович сам не пришёл? Побоялся — тоску его услыше? — спросила змеёй Ата. Ногой младшую отодвинула, на покрывало победительницей опустилась.

— Просто он стреляет много лучше, — развел руками Любомир. — И костры тоже он держит. И…

— Люте тоска, страшне, — поежилась летавица, перебивая. — Как по мартвей. Мартвая?

— Жива, — беспечно возразил Любомир. — А дашь цветок — жива и останется. И она, и много всяких других. Очень много, Ата.

Летавица не ответила. На лес смотрела, где Елисей на прицеле её держал

— Ему без ньей ниче́го не надо. А с ньей — вшистко, всё надо. Давно тего не видела.

Ата в небо посмотрела, подумала. Подбородок вскинула.

— Три орешка хчеч! Те саме!

Воевода пахлаву с блюда взял, перепуганной младшей летавице дал, посмотрел ласково. К Ате повернулся.

— Некогда нам их искать.

— А шпевал — догово́римся! — передразнила Ата, досадливо садясь на покрывало.

— Говорил, — согласился Любомир. — Договориться — это не любую твою блажь выполнить. Это дать то, что тебе нужно. Да и зачем тебе те наряды из орешков, ты ж не мерзнешь!

— Красиво будет! — засмеялась гортанно Ата.

— И тех, кто не тоскует, морочить в них не будешь? — спросил Любомир хитро, на рубашку несшитую глядя. Трудно в таком облике убедить хоть кого, что не летавица! Это когда в любимого духи воздуха обращаются, тогда и одеяние его имеют. А так — одна рубаха.

— Тож и ты не любовное зелье приготовишь, — грустно ответила старшая. — Поклянись. Поклянись, Любомир Волкович, цо на добре просишь.

— Клянусь, Ата.

— Будь по-твоему, — вздохнула летавица. — Грася, дай ему.

Младшая улыбнулась Любомиру, чуть переборщила, но он устоял. Снова на самом краю устоял.

Грася ладони вдруг крепко в замок сцепила, пальцы переплела, зашептала истово. И такой у нее голос был ласковый, такой нежный, что понял Любомир — не зря Ата ей молчать велела. За тем голосом на край земли идти хотелось. «Есения, — подумал Любомир. — Если что, меня вытащит Есения».

Голос летавицы заполнял разум, всё меньше оставляя мыслей. И когда Любомир уже готов был подать знак своей юнке, чтобы шла к нему, Грася замолчала. В руках она держала мешочек, туго набитый чем-то лёгким.

— Як завше, — возмутилась Ата. — Вшистко в тебе, Грася, замного. Ну те ладно. Отдай ему. Что у тебе там в торбе, Любомир Волкович, отдавай и ступай себе, — сказала грустно. — Нье дашь ты для мне те, что и правда нужно. Никто нье даст.

— Тебе от Елисея, — ровно ответил Любомир, забирая у Граси мешок и отдавая Ате свёрток. — Да ты погляди, красивая, успеешь улететь.

Ата раздражённо за шнурок золоченый дернула, ткань и распалась, по коленям её растеклась. А на коленях — башмачки красные. От неожиданности Ата закричала в голос, башмачки ухватила, к груди прижала. Елисей Иванович всегда знал, что человеку или нелюдю нужно. Не чего хочет, а что нужно.

Ата на Любомира глазами полыхнула так, что его повело.

— Где взял? Где достал? Как угадал? — зачастила, а у самой глаза мокрые, в слезах звёзды переливаются.

Любомир улыбнулся широко, из рукава пергамент вынул.

— Это карта. Здесь остальные. Прости, слишком много их, дабы сюда все везти. Сами уж как-нибудь.

Грася, тихая, покорная Грася вскинулась, карту ухватила крепко, выдрала почти. В кулак зажала, потерять боясь. Задрожала вся.

— Когда нье соврал, и тут наши башмачки, — сказала Ата строго, — все летавицы вам назавше обязаны. Тылко позови — явимся.

— Благодарю, красавица, — Любомир мешочек с цветом папоротника завязал, руку вверх поднял, Елисею знак подавая, чтобы костры отпустил. — Дорога свободна. Летите, милые. За папоротник благодарствуем, доброе то дело.

Летавицы засияли, все звёздами перелились. Ата башмачки обула, на месте подпрыгнула да в воздух взмыла. Засмеялась счастливо. У Любомира от того смеха в голове зазвенело, а когда красавицы подхватили по блюду со сладостями и поцеловали его в обе щеки — и вовсе на спину на покрывало тихо опустился.

Летавицы в небо с места взмыли, а из лесу к душегубу двое бросились — Елисей с луком за спиной и малым арбалетом на поясе, и Есения с двумя колчанами стрел на каждое плечо.

— Любомир!

— Любомир Волкович!

Воевода на их крики отмахнулся, глазами по небу блаженно бродя.

— На меня смотреть! — скомандовала Есения, нависая над душегубом и косы пламенные по груди да рукам его распались.

— О, рыжая! — обрадовался Любомир, от неба отрываясь, на душегубку глядя осознанно. — Улетели?

— Улетели, — ответил Елисей, руку товарищу подавая и улыбаясь победно.

Душегубы забрались поглубже в лес, подальше от недобрых степных ветров. Оленей серебристошкурых расседлали на ночь, растопили кострами снег, дабы те могли ещё живую траву пощипать. Волшебный олень, мчащийся над снегом стрелой, не касаясь земли копытами, был куда быстрее вязнущей в сугробах лошади и скороходов. Елисей со товарищи передвигались на них с первого снега, выпавшего в этом году особенно рано, ещё в листопаде, последнем осеннем месяце.

Ведьмаки срубили из еловых ветвей шалаш, круг костра тоже веток бросили, плащами тёплыми накрыли — и можно сидеть, глядеть, как вокруг стрелы пламя пляшет, стрелу Елисееву не задевая. Есения на блюдо, стрелой пробитое, остатки от пиршества разложила.

— Надоело сладкое, — вздохнула Есения, сидя у костра и держа в пальчиках рахат-лукум, что остался от летавиц. — Оно хоть того стоило?

Елисей кивнул, да в подробности не вдавался. В этот план Есения посвящена не была, и что нужно Елисею от летавиц — не знала. И не спрашивала, помнила правила. Её с собой взяли для того лишь, чтобы, если воздушные вдруг очаруют обоих воевод, она в чувство их привела.

— Я на охоту, — Елисей перекинул за спину колчан. После удачи с летавицами он посветлел, на лбу морщины разгладились. Он даже говорил словами, а не приказами. Будто гору преодолел, реку вспять повернул. Впереди много работы ещё было, но она вдруг ему по плечу показалась.

— Мало стрелял сегодня? Я тоже, между прочим, хочу, — возразил Любомир Волкович бодро. — Я пойду.

— Сиди уже, Есению от мавок охраняй. Будет с тебя на сегодня подвигов.

— Елисей Иванович, ты вот мне…

— А вот и не подеретесь! — Есения засмеялась и совсем по-детски захлопала в ладоши.

Душегубы переглянулись, глазами друг на друга сверкнули. Им хорошо было. Быть может, потому что ликование от победы — и трудной, и важной. Любомир даже знать не хотел, что Елисею стоило те башмачки отыскать. А, быть может, потому что никого круг них не было — ни товарищей, ни врагов, ни Трибунала, ни Путяты. Снежный лес, три душегуба. Ратное братство в его абсолюте.

— А не померяться ли нам силушкой, Елисей свет Иванович? — спросил Любомир хитро.

— Кто победит — идёт на охоту, — согласился Елисей, сбрасывая колчан на еловые ветки.

— То есть меня охраняет тот, кто проиграет? — притворно возмутилась Есения. — И это славные воеводы предлагают, срам-то какой!

Они засмеялись — почти легко, почти свободно. Впервые все вместе за очень долгое время, бесконечно долгое.

— Будь по-твоему, Есения Вольговна, — улыбнулся Елисей. — Забирай победителя.

Душегубы сошлись на вытоптанной в снегу площадке — азартные, лихие. Оба умелые, оба выученные. Любомир хитрее — Елисей ловчее, Елисей гибче — Любомир сильнее. Есения смотрела на них радостно, глазами причудливого зелёного цвета сияя. В последний раз мирный кулачный бой она видала — подумать только! — три года тому назад. До войны. А уж как два наставника сходятся — того и вовсе никогда прежде. А посмотреть было на что. Душегубы то кружили по полянке, придумывая удар потоньше да похитрее, то в один клубок сцеплялись, то отражали удары друг друга, а то в захвате по снегу катались. Елисей почти победил — своим любимым захватом, под мышку да за шею. Любомир, в отличие от Соколовича, выбираться из него не умел.

— Пусти, черт лохматый! — взвыл Любомир, и захват тут же ослаб.

Но победителем Глинский не вышел — Любомир, едва его освободили, крутнулся, ногами Елисея в снег повалил, на грудь ему сел.

— Это не честно! — возмутилась Есения.

— Я попросил отпустить, но не сказал, что сдаюсь, — хохотнул Любомир и на юнку свою бывшую глянул.

Миг, который он смотрел на Есению, стоил воеводе нового поражения — Елисей сбросил с себя товарища, на ноги вскочил, ногу Любомиру на грудь поставил.

— Довольно! — рассмеялась Есения. — Вы так и будете друг друга по очереди в снегу валять. У меня есть способ получше.

Она поднялась на ноги, подошла к двум душегубам, припорошенным снегом, тяжело дышащим, но чрезвычайно довольным собой. Выставила тонкий, что веточка, пальчик и, показывая то на одного, то на другого, со всей серьёзностью произнесла:

— Яблочко катилося вкруг огорода, кто его поднял — тот воевода. Шишел, вышел, вон пошёл. Простите, Любомир Волкович!

И засмеялась, бессовестная.

— Собственная юнка вон послала! — весело возмутился он, но сердитость у Любомира не получилась.

Он подхватил свой колчан, пристроил лук, да и был таков.

Елисей на плащ своей, что на еловых ветках, опустился, лег на бок, голову подперев. Ноги к огню протянул.

— Об Огняне слышно что-то? — спросила Есения, когда молчание затянулось, а благодушное настроение наставника испарилось. Закончилось ликование, и бой кулачный закончился. Лес ветками мерзлыми потрескивает.

— Жива, — ответил Елисей коротко.

Полумавка вздохнула, со своего места поднялась, у ног Елисея присела осторожно.

— А можно я ей хотя бы орешков в сахаре передам? Я осторожно буду! — не сдавалась рыжая, но говорила очень тихо, боясь гнева воеводы.

Елисей зыркнул тяжело, глаза закатил. Ну какие орешки, блаженная! Ещё бы платье ей туда передала расшитое или гребень для волос!

— Когда всё это закончится, ты можешь ей этих орехов хоть целый кузов притащить, — ответил Елисей, когда понял, что от обиды ведьма в костер уставилась и не моргает. Поднялся, сел рядом с ней. Тесьму простую, что волосы его держала, поправил. Руки на колени согнутые пристроил.

— Не обижайся. Так и надёжнее будет, безопаснее. И тебе, и ей.

— Я не на вас, — опустила голову Есения. — Я на приговор её, и на всё… Совсем на всё.

Елисей Есению понимал. Как никто, наверное. Ведьма упрямо губы поджала, к локтю наставника виском прижалась, попросила тихо:

— Простите, что я тогда через вашу голову к ней ходила. Не думала, что всё так сложно и опасно. Порадовать её хотела.

Елисей кивнул, на макушку красную посмотрел. О стриженых волосах Огняны вспомнил — темных, прямых, то дымом пахнущих, то травами степными, а то и рассолом, когда в коммуналке девки её в чувство приводили.

Через полчаса Любомир фазана приволок. Никого к нему не подпустил, сам выпотрошил, глиной, невесть откуда зимой в мороз добытой, обмазал вместе с перьями, в огонь сунул. Когда глина растрескалась, а на запах, по лесу тянущий, волки завыли, воевода дичь из костра выудил, глину ножом подковырнул — она вместе с перьями и отошла.

— Любомир Волкович… — прошептала восторженно голодная Есения.

— Заметь, Елисей Иванович, — вздохнул воевода, разрезая сочного фазана на одном из серебряных блюд, — что влюбленность в этом нежном голосе относится исключительно к фазану.

— Отстань от девчонки, — посоветовал Елисей, не вставая со своего плаща. Он так устал за последние недели, что готов был спать голодным и стоя. — Есения Вольговна тебе не по зубам.

Ведьма глаза опустила, с одного душегуба на другого взгляд перевела. Такие разговоры её смущали немеряно. Она знала, прекрасно знала, какая молва о ней идёт. Это дружина знает и верит: коль сказал Елисей Иванович, что она сестра ему, так и сестра. И Любомир Волкович в терему Глинских то и дело ночует — так просто же ночует. Но для других она — пропащая девка, что с двумя душегубами живёт. Не в стане живёт, не в походе — там никто не допустит дурного, это все знают. У душегубов честь не запятнана. Но в мирное время, да в одном терему… Разные, поди, душегубы бывают. Сколько после войны и разум потеряли! А тут всего-то — девица незамужняя одна на двоих. И когда бы Есения не была защитницей всех тех, кого Правь осудила несправедливо, уже бы в глаза полумавке этим кололи. А пока молчали.

Душегубы разделили фазана, доели яблоки и договорились завтра зайти в любую деревню по дороге. У них закончились припасенные из дому хлеб и сыр. Не стоило, конечно, показываться на глаза кому бы то ни было, но едва ли у древлян есть наушники в каждой лесной деревне. Но бережного Жива бережёт, и жилья людского душегубы до того избегали.

— Любомир, заступаешь первым, — скомандовал Елисей, вытерев снегом губы и руки. Он чувствовал, что засыпает, теряет связь с реальностью, и дозорный из него был бы не лучший. — Через два часа поднимешь. Есения, ты после меня. Отбой, други мои.

Елисей ушел в шалаш, под правый склон. Есения улеглась под левый. В войну это было законное место Огняны Решетовской, и потому полумавка чувствовала себя не в своей тарелке. Отодвинулась подальше, в плащ укуталась, нос в еловые ветки колючие уткнула. Хорошо они пахли — домом, станом. У костра Любомир Волкович сидел, его из шалаша видно было плохо, но видно. Инструменты вынул, кольчугу скинул. Отцепил от угла висящие безделицей цепочки — запасные колечки. Чинить принялся, в двух местах износилось-истерлось стальное полотно, надёжнее будет заменить колечки, беды не дожидаясь. В лесу филины ухали, где-то далеко волки выли. Олени косили лиловыми глазами. Ветки от мороза на деревьях трещали, даже звенели чуть. Елисей Иванович дышал рядом, спал уже крепко. Есения растворилась в этих звуках да и уснула.