Глава 14. Время визитов, часть третья

Я не успела отпрянуть, не успела среагировать.

И, наверное, очень хорошо. Потому что губы Гевина оказались мягкими и нежными. От принца пахло каким-то древесным ароматом, а ещё кофе и сладким кремом. Сладкоежка, краем сознания улыбнулась я. Трогательный сладкоежка…

Нет, Ксюха, стоп!

Он насилует служанок на нижних этажах!

Он не прекрасный принц из сказки, а наглый мачо, иногда прикидывающийся клоуном!

Но как не хотелось отрываться от его губ…

Однако я сделала это — огромным усилием воли.

Приняла возмущённый вид и спросила:

— Соскучился по сковородке?

— Ты была не против, — усмехнулся Гевин, вытирая рот непередаваемо сексуальным жестом. Подавив желание самой наброситься на него с поцелуем, я фыркнула, задрав нос:

— Много ты знаешь!

— Не я, а мой аватар.

Я только головой покачала, возобновив восхождение по лестнице. Не хочу. Не желаю всех этих штучек с магией, внутренним зверем и истинной парой! Хочу нормальных отношений с сомнениями, кокетством, завлекающими взглядами и верой в трепетный искренний поцелуй.

Но фиг получу.

Потому что тут такие законы.

Прежде чем войти в свою тюрьму, я оглянулась на Гевина и сказала:

— Ну, ты заходи, если что.

Разумеется, он не понял, но мне хотя бы стало легче, когда я увидела его большие от удивления глаза.

Пройдя сквозь стену, как заправский призрак, я огляделась. Никого. Слава богу, меня не спалили. Вот и ладушки. Ухватив кусочек мяса с почти пустой тарелки, я плюхнулась на кровать, растянувшись во весь рост. Еда — это хорошо. Но сон… Сон в стопицот раз лучше! Посплю немного, подумаю обо всём, что произошло…

Пять дней! Пять дней, Карл! Я тут меньше недели, а случилось столько, сколько не случалось в моей прошлой жизни за месяц. И ведь события всё какие-то суровые, нерадостные… Схватили, привезли, принудили. А теперь давят. И ладно бы считали богиней. Нет же, считают выгодным товаром и таким же выгодным вложением времени и усилий.

Мои глаза закрылись сами собой.

Я уснула.

И почти сразу же подхватилась: мне показалось, что в дверь постучали. Замерла, прислушавшись, а потом снова опустилась на подушку. Но стук повторился, и я со вздохом встала, потянулась от души и выдохнула:

— Войдите.

Дверь открылась, и началось нашествие.

Я даже удивилась сначала. Череда молчаливых служанок принесла кресло, стол побольше, треножник, картину на треножник, высокие подсвечники, свечи, ковёр, подушки на кресла, а потом я перестала следить за ними. Потому что меня саму взяли в оборот.

Две камеристки в строгих белых передниках и таких же накрахмаленных чепцах притащили ворох одежды и принялись вертеть меня во все стороны, пользуясь моим сонным состоянием. Раздели, обтёрли салфетками, смоченными в лавандовом растворе, несмотря на мои протесты и «я сама!», потом затянули на мне тугой корсет и нарядили в панталончики с кружевами — в подобных щеголяла когда-то прабабушка…

Одна из девушек помогла мне влезть в роскошное платье с широкими юбками и неглубоким, но кокетливым декольте, и начала подгонять его по фигуре, вооружившись ниткой и иголкой. Вторая камеристка взгромоздилась на табуреточку и занялась причёской.

Подавив естественное чувство бешенства, я смирилась.

Принц Арман не собирался ужинать с оборванкой, одетой в старое платье королевы, предназначенное для садовых работ. Он решил нарядить куколку, чтобы не потерять аппетит.

Бесит!

Но чёрт с ним.

Главное, чтобы не казнили.

Наконец, настал момент, когда камеристка закончила дёргать и телепать мои волосы, слезла с табуреточки и обогнула меня, сцепив ручки на переднике, любуясь сотворённым. Вторая откусила последнюю нитку и присоединилась к коллеге. Несколько секунд они обе цокали языками, наклоняя головы то в одну сторону, то в другую, а потом синхронно протянули, как близнецы:

— Красота-а-а!

— Дайте, что ли, зеркало посмотреться, — раздражённым голосом попросила я.

— Э-э-э! — бросила девушка. — В зеркало даже Её Величество глядится раз в году по большим праздникам!

— Зеркало бесов тешит, — осуждающим тоном сказала её подружка. — Хороши вы, славная госпожа, хороши, мочи нет!

— Не оторваться, — поддакнула первая.

— Для его высочества герцога Армана постараться не в тягость!

— А даже в радость!

— Стоп, — прервала я подпевал. — Вот это вот всё — моё? Или после ужина отберёте?

— Вашего-нашего, славная госпожа, тут ничегошеньки нет, — фыркнула первая.

— Всё короне принадлежит, всё Их Величествам.

— Вот выйдете замуж за принца Армана — может, вам и подарят этот наряд…

Пф-ф-ф! Больно надо! Я, если выйду замуж, поменяю тут все порядки нафиг! И сама себе наряд закажу — какой захочу, а не эти пошлые розочки и кружавчики!

— Вы закончили? — спросила у камеристок. Те степенно кивнули и принялись собирать свои манатки. — Ну и идите с миром, — пробормотала, садясь в кресло.

— Не туда! — вскрикнула одна из них.

Я вскочила с перепугу.

— Сейчас вам принесут пяльцы, — с неудовольствием продолжила девушка. — Его высочество подобает встретить за рукоделием.

Я закатила глаза. Божечки-кошечки, тут есть какая-нибудь область жизни, не обнесённая частоколом из правил и директив? То нельзя, это нельзя, а надо так и вот так! Шаг влево, шаг вправо приравнивается к побегу, прыжок на месте — к попытке взлететь… Как же мне было хорошо на кухне! Поработала, поела, поспала, похихикала с товарками, и никаких тебе этикетов.

Через минуту после ухода камеристок две утренние служанки притащили тяжёлую конструкцию из отполированного дерева. Это действительно было похоже на пяльцы, а между реек посредине белела туго натянутая ткань. На ней углём был размечен рисунок, а в мешочке, привязанном к пяльцам, нашлись нитки.

— И как мне прикажете вышивать? — вздохнула я. — Гладью не научили, а крестиком… Ведь сикось-накось выйдет…

Но делать было всё равно нечего, и я вдела красную нитку в толстую иголку, воткнула в ткань снизу и принялась, высунув от усердия язык, вышивать что-то непонятное.

Принц объявился, когда я уже начала позёвывать и клевать носом. Сначала, как всегда, постучались, потом вошла фрейлина, потом камердинер, а потом появился прекрасный принц в самом своём прекрасном костюме. Камзол, расшитый золотой и серебряной нитью по нежно-голубому полю, рубашка с пышными рукавами и кружевными манжетами, чулки, как у барышни-кокетки, и великолепные мушкетёрские сапоги с отворотами и шпорами. Даже красота принца меркла перед роскошью его костюма, а у меня неприлично отвисла челюсть, когда Арман стащил с головы широкополую шляпу с плюмажем и помахал ею на манер придворного из фильма «Анжелика и король».

Мать моя пряха, а отец садовник!

— Безмерно рад тебя видеть, Ксения, — Арман склонил голову точно отмеренным движением и сел в кресло. — А особенно рад, что ты прилежно занимаешься вышиванием. Но, прошу тебя, оставь это занятие, отужинай со мной.

— Ничто не доставит мне большего удовольствия, — пробормотала я, пытаясь изобразить реверанс — не иначе как от потрясения.

Арман махнул рукой, и из-за двери потянулась вереница девушек-подавальщиц. В мгновение ока стол оказался уставлен подносами с яствами, а также бокалами и бутылками. Камердинер отослал подавальщиц и быстрыми, точными движениями аранжировал всё в одному ему понятном порядке, встал по левую руку принца. Арман жестом пригласил меня сесть напротив, но никто не озаботился придвинуть моё кресло. Пришлось самой. Впрочем, я привыкла.

Камердинер прислуживал безупречно, хоть я и не сильна в столовом этикете. Нам сервировали напитки, еду, и Арман первым взял рукой ножку, похожую на куриную, но слишком тонкую и длинную:

— Как и обещал, я хочу поговорить с тобой об искусстве. Сильна ли ты в рисовании?

— Нет. Чего не умею — так это рисовать. Впрочем, петь тоже, на музыкальных инструментах не играю, — сообщила я о своём отношении к искусству скопом. — Хотя я очень люблю… любила ходить в Третья… в художественную галерею.

— Хорошо, хорошо. Мы пригласим преподавателей по рисованию и музицированию. Моя матушка, Её Величество королева, великолепно играет на клавинете, когда ты послушаешь её, тоже захочешь научиться. Ещё она поёт редкими семейными вечерами. Впрочем, мы давно уже не собирались все вместе.

— Боюсь, если я начну петь, лето закончится и начнётся затяжная осень, — рассмеялась я, осторожно обгладывая хилую ножку. — Скажи, что это за птица?

— Будурь. Андро обожает охотиться, он убил несколько тушек три дня назад.

Угу, в волчьем обличье?

Я оглянулась на фрейлину, на гвардейца, потом посмотрела в глаза Арману:

— Скажи, ты можешь опять сделать свой фокус, — повертела пальцами в воздухе, — чтобы поговорить наедине?

Принц прищурился, словно прикидывая варианты дальнейшего поведения, потом повёл рукой вокруг себя. Над нами заискрился прозрачный магический купол. Арман наклонил голову:

— Теперь нас никто не слышит.

— Я хочу услышать последние новости по моему случаю. Думаю, что совет магов уже собрался, что он решил?

Принц глянул на меня, встал. Прошёлся. Купол следовал за ним, аккуратно огибая гвардейцев и прислугу.

— Твой случай, Ксения, не очень-то и прост.

— Чего же в нём сложного? — удивилась я. — Проявить здравый ум и отпустить меня. Абсолютно ничего сложного.

— Ты собственность короны, куда ты собралась идти? — спросил Арман, морща лоб. — Не скрою, я хочу, чтобы ты стала моей женой. У тебя непростой нрав, но ты приятна.

«Люблю сиамских кошек, у них скверный характер, но они такие красивые!»

Только я не кошка!

Я человек!

Свободный человек.

Однако Арману об этом гордо не заявишь… Он просто не поймёт. Для него все бабы — объект, который можно продать или забрать себе. Как если бы я пришла к заводчице и выбрала себе котёнка. Наверняка они тут делают так же: приходят к отцу семейства и покупают одну из дочерей, на которой женятся. Девица переходит из рук в руки, как товар…

Бесит!

Так, Ксюха, спокойно… Беситься будем потом. Надеюсь, бить посуду мне позволят?

— Что ж, — как можно спокойнее ответила я. — Пусть. Я стану твоей женой, если так надо.

— Совет должен высказать своё мнение. А король решит.

— Ясно, — я не смогла удержаться от едкого высказывания. — Ни у кого здесь нет собственного мнения, только у совета. Король за тебя всё решит, даже пойти ли тебе покакать утром или вечером!

Принц дико глянул на меня и задрал подбородок:

— Ты забываешься!

— А как же мой непростой нрав? Мне надо соответствовать! — бросила с вызовом.

Арман быстро подошёл, схватил меня за руку и рывком поднял. Я оказалась прижата к нему, жёсткие ладони крепко держали за спину. Глянув в глаза, увидела в них злость и растерянность. Божечки, да он понятия не имеет, что со мной делать! Даже Гевин сообразительней, чем этот прекрасный автомат по имени Арман!

Я подняла лицо повыше и улыбнулась ему. А потом просто отступила на шаг. Арман безвольно отпустил меня. Мда… То ли он такая тряпка, что мама не горюй, то ли это у меня опять магия играет. Но если бы магия — жгло бы? Метка уже давно себя не проявляет. Видимо, ей не интересно, что со мной станет, главное — я на своём месте. Пусть и в одиночной камере с видом на лес.

— Видишь, — глухо пробормотал принц. — Видишь, именно из-за этого совет магов скорее всего решит тебя казнить.

— Не понимаю, — я покачала головой.

— Освободи меня, женщина…

Вглядевшись в его глаза, я увидела там отчаянье и страх. Арман не шевелился, только грудь его равномерно поднималась и опускалась в такт дыханию, а ресницы дрожали. Что значит «освободи»? Я его не держу…

Магия!

Господи, что же мне делать-то? Я всего лишь улыбнулась, а эта чёртова магия сработала на поражение! Как снять чары? Что это вообще за чары такие?

Я схватила Армана за руку, потом за вторую, тряхнула, приговаривая от балды:

— Отпускаю, я тебя отпускаю, двигайся, ну же! Я же сказала: отпускаю!

Всё зря!

Я со злостью крикнула:

— Хватит!

Кому я орала — не знаю. Может, магии, искрам, метке, а может — самой себе. но всё сразу закончилось. Арман отмер, сделал шаг назад, раздул ноздри.

— Ты опасна, Ксения. Ты очень опасна…

Его слова больно отозвались в сердце. Опасна я им, тоже мне, нашли преступницу! Разве я виновата, что по воле магии творю всяческие странности? А лилии вырастила просто чудесные! И вообще, нечего меня трогать! Тогда и вреда никому не причиню!

— Уходи, — бросила ему, прижавшись спиной к стене. — Забирай своих слуг, свою еду и просто уходи.

— Ксения! Ты выгоняешь принца, наследника королевства, второго человека по значимости на много миль вокруг! — изумлённо пробормотал Арман, и глаза его странно блеснули в мерцании свечей. Я выдохнула и рассмеялась:

— А вдруг я этим спасаю тебе жизнь?

Смех прозвучал совсем невесело. С горечью. Мне было горько. И страшно. И так одиноко, что хоть из окна… Нет, из окна не буду. Буду бороться до конца! Пусть валит. А магия моя, которую искры дали неизвестно зачем, пусть замурует дверь и тайный проход. Тогда никто ко мне больше не придёт…

— Надо всем этим надо хорошенько подумать, — тихо сказал Арман сам себе и повёл рукой в воздухе, убирая купол. Кивнул камердинеру: — Пусть здесь уберут. Визит окончен.

Когда он вышел, даже не посмотрев на меня, я села на кровать, наблюдая, как служанки уносят всё, что принесли недавно. Через некоторое время комната на верхушке башни осталась полупустой — какой и была утром. Дверь заскрипела, закрываясь за прислугой, гулко стукнула, и я осталась одна.

Первым делом, вскочив, я принялась ковыряться за спиной в крючках и петлях платья. Чуть ногти не сломала, но расстегнуть его мне всё же удалось. Что за мода дурацкая? Ничего самой не получится сделать! Буквально сорвав с себя платье, я безжалостно отшвырнула его в угол. Не хочу ни носить, ни даже видеть.

Самым тяжёлым испытанием стало снять корсет. Шнуровка на нём была завязана сверху, прямо под лопатками, и у меня долго не получалось дотянуться до кончиков, которые ещё и заправили под корсет. Если бы у стен моей тюрьмы были уши, они бы точно завяли от того количества мата, который я выдала в столь короткий срок. Я уж было совсем отчаялась, но вдруг всё вышло само собой. Шнурки развязались, я подёргала за края и смогла вылезти из утягивающего пыточного предмета.

Если кто-то думает, что его жизнь — это ад, советую надеть настоящий старинный корсет и туго затянуть его. Когда снимете — поймёте, что вот это и был ад.

Оставшись в тонкой рубашке и жутко кокетливых панталончиках (слава богу, без начёса!) я поискала своё старое платье — королевское «для сада». Но не нашла. Видимо, камеристки утащили. Нет, я могу и в таком виде походить, однако… Вдруг опять кто заявится без спроса? Ещё помрут от шока при виде моих прелестей! Нет, надо сообразить что-то в качестве одежды…

О, сундук!

За кроватью стоял длинный деревянный ящик с тяжёлой крышкой. Когда я её подняла, то не удержалась и чихнула несколько раз, разметав пыль по комнате. Думала, там давно сгнившие меха или горы золота и драгоценных камней… Но в сундуке оказалось почти пусто. Только платье из плотной ткани приятного серого цвета лежало аккуратно сложенное и завёрнутое в холстину, а поверх — мягкие и высокие кожаные сапожки.

Когда я вынула всё это добро, то обнаружила ещё и плащ с капюшоном, подбитый шелковистой тканью глубокого тёмно-синего цвета. Платье было простого, очень простого покроя — как туника, но закрытое, с горловиной, вышитой белыми нитками. Узор красивый, геометрический. Поясок в шлейках остался. Вот и хорошо, я как раз люблю свободный крой. Натянув на себя платье, попыталась рассмотреть, как оно сидит. Но в отсутствие зеркала не получилось. Зато ощущение от ткани оказалось необычным — тёплым и уютным.

Глупо было надевать платье прямо сейчас — мне хотелось спать, но я не решилась его снять. Так и улеглась в постель, завернулась в покрывало, устроилась поудобнее. Господи, пусть новый день принесёт мне хоть какую-нибудь радость, а не вот это вот всё!

А вдруг мне даже удастся сбежать отсюда?

С этой приятной мыслью я, походу, уснула.

А проснулась от того, что на меня кто-то смотрел.

Молодая, очень красивая девушка, одетая дорого и богато, с чёрными кудрями, уложенными в высокую причёску, с чёрными же жгучими глазами, стояла и пялилась на меня неотрывно, сверля зрачками.

И в глазах её была ненависть.