Глава 3. В которой появляются родственники, слёзы, угрозы и первый зубчатый листик

Нести тяжёлый горшок с тремя прожорливыми растениями в подвенечном платье, да ещё и по тёмной лесной тропинке, — занятие, мягко говоря, не из приятных. Каждые несколько минут раздавалось тихое, но отчётливое щёлканье. Сначала я вздрагивала, потом начала ругаться.

— Успокойтесь вы, черти зубастые! — шипела я, спотыкаясь о корень. — Мяса дам, только доведите меня до дому, не привлекая внимания!

В ответ самый большой кустик, тот, что пахнет, по словам старика, мёдом, легонько щипнул меня за палец. Не больно, скорее, напоминающе, нежели в стремлении причинить вред. Я посмотрела на него с подозрением. А не они ли всему виной? Может, это они наколдовали мне всю эту карусель? Нет, глупости. Хотя… в мире, где существуют эльфийские кружева и морские демоны, зубастая герань уже не кажется такой уж фантастикой.

Вольдемар проводил меня до задней калитки нашего парка, тотчас, что выходила к старой оранжерее.

— Ну, вот и дома, ваше… то есть, Алисия, — поправился он. — Дальше сама. А мне пора. Дела.

— Какие ещё дела могут быть ночью? — устало спросила я, перекладывая горшок из руки в руку.

— О, самые что ни на есть разнообразные, — он загадочно улыбнулся. — Не все же невест спасать. Счастливо оставаться. И… удачи с вашими новыми питомцами. Кормите их регулярно. Голодные они злые.

Он повернулся и растворился в темноте так же быстро, как и появился. Я осталась стоять у калитки с ощущением, что всё это был очень странный, очень пьяный сон. Но тяжесть горшка в руках и лёгкая ноющая боль в укушенном пальце убеждали в обратном.

Мне повезло — задняя дверь в особняк была открыта. Видимо, слуги, взбудораженные скандалом, забыли её запереть. Я прокралась по тёмным коридорам, прижимая к себе свой драгоценный, дурацкий груз, и благополучно добралась до своих покоев, не встретив ни души.

Комната встретила меня гробовой тишиной. Всё здесь было подготовлено для брачной ночи: лепестки роз на кровати, два хрустальных бокала на столике, приоткрытая дверь в гардеробную, где висело моё приданое. Всё кричало о том, чего не случилось.

Я швырнула горшок на туалетный столик. Он приземлился с глухим стуком, и все три герани дружно защёлкали, выражая возмущение.

— Заткнитесь! — прошипела я. — Или сдам вас на удобрение!

Щелчки стихли. Растения замерли, словно прислушиваясь. Я с силой дернула шнурок звонка для горничной. Почти сразу же в дверь постучали. Вошла Эльза, моя пожилая нянька, с красными от слёз глазами.

— Дитя моё… — начала она, но я резко прервала.

— Эльза, милая. Принеси мне, пожалуйста, еды. Что-нибудь… мясное. Сырое. И побольше.

Она уставилась на меня, как на безумную.

— Дитя… ты в своём уме? После всего, что случилось… тебе нужно лечь, отдохнуть…

— Мне нужно мясо, Эльза! — голос мой дрогнул, и в нём послышалась истерическая нотка. — Сейчас же! И… и воды для полива.

Эльза, всё ещё не понимая, кивнула и вышла, качая головой. Я с трудом стянула с себя свадебное платье, сковывавшее меня, как панцирь. Оно упало на пол бесформенной грудой платинового шёлка и слёз. Надев простой ночной халат, я упала в кресло и уставилась в окно, на тёмный парк. Алкогольное опьянение постепенно сходило на нет, и его место начинала заполнять тяжёлая, липкая реальность.

Вернулась Эльза с подносом. На нём лежал большой кусок сырой говядины и кувшин с водой.

— Граф и графиня… они ждут вас внизу, — тихо сказала она. — Все родственники собрались. Они… очень взволнованы.

— Пусть подождут, — безразлично бросила я, отламывая кусок мяса. — И, Эльза, можешь идти. Я сама.

Она хотела что-то сказать, но, увидев моё лицо, лишь вздохнула и вышла. Дверь закрылась. Я осталась наедине с тремя зубастыми свидетелями моего падения.

— Ну что, голодные? — прошептала я, поднося кусок мяса к горшку. — Ловите.

Реакция была мгновенной. Все три кустика ожили. Их стебли потянулись к мясу, а маленькие зубчатые листики раскрылись, словно рты. Раздался звук, похожий на тихое чавканье. Они впивались в говядину, разрывая её на мелкие кусочки, и проглатывали. Это было одновременно отвратительно и завораживающе. Через пару минут от большого куска остались лишь жалкие клочья. Растения, похоже, удовлетворились. Они обтрясли листья и замерли, издав довольное, похожее на кошачье мурлыканье, пощёлкивание.

Я сидела и смотрела на них. Что я делаю? Я сижу в своей спальне, только что пережив публичное унижение, и кормлю сырым мясом какие-то мутировавшие цветы. Моя жизнь превратилась в плохую шутку.

И тут дверь в мои покои с грохотом распахнулась. На пороге стояла моя мать, графиня Виктория фон Брауншвейг. Её лицо было искажено гневом и горем, за ней теснились отец, мой дядя с супругой и ещё пара двоюродных тётушек. Настоящий семейный трибунал.

— Алисия! — возопила мать. — Наконец-то! Мы ждем тебя уже который час! И что это за представление ты устроила? Мы все в ужасе! В абсолютном ужасе!

Я медленно подняла на неё глаза. Усталость и остатки алкоголя делали меня дерзкой.

— Какое представление, матушка? То, где мой жених за полчаса до свадьбы объявляет, что женится на моей лучшей подруге? Или то, где я в ответ на это плюю ему в лицо? Уточните, пожалуйста. Мне важно понять, что именно привело вас в такой ужас.

— Алисия! — вскрикнул отец, граф Фридрих. Его обычно спокойное лицо было багровым. — Ты не смеешь так говорить с матерью! И вообще, твоё поведение… оно непростительно! Ты опозорила наш род!

— Я опозорила? — я медленно поднялась с кресла. — Я? Это я заставила Элиана облизывать губы этой… этой Лирейн под свадебной аркой? Это я организовала этот цирк?

— Ты, должно быть, сама что-то сделала! — вступила тётушка Агата, ярая сплетница. — Наверняка ты была холодна с ним! Или слишком требовательна! Мужчины, а уж тем более герцоги, такого не прощают!

— Да, именно! — подхватила мать, находя в этом удобное для себя объяснение. — Ты, наверное, недостаточно старалась его удержать! Я же говорила, не нужно быть с ним слишком умной! Мужчины этого не любят!

— А эта твоя дружба с этой… с этой баронской выскочкой! — фыркнула другая тётушка. — Я всегда знала, что ничего хорошего из этого не выйдет! Воспитывать змею на своей груди!

Голоса сливались в оглушительный хор обвинений. Они не видели моей боли. Они видели только испорченную партию, запятнанную репутацию и повод для пересудов. Их слова били по мне, как камни. Каждое обвинение, каждый упрёк впивались в и без того израненную душу.

Я стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, и слушала этот адский хор. Во мне снова закипала та самая ярость, что поднялась у свадебной арки. Но теперь она была холоднее, острее.

— Молчите! — крикнула я, и голос мой прозвучал так громко и резко, что все разом замолчали, уставившись на меня. — Молчите, все!

Я обвела их взглядом, полным ненависти и презрения.

— Вы… вы все здесь собрались не для того, чтобы поддержать меня. Вам нужна жертва. Виновная. Чтобы свалить на неё всё, умыть руки и сказать: «Ах, сама виновата!». Так вот, знайте. Я не виновата. Ни в чём. Он — подлец. Она — подлая интриганка. А вы… — я посмотрела на мать, — вы готовы оправдать кого угодно, лишь бы не признать, что твой блестящий зять оказался мразью. А ты, — перевела взгляд на отца, — боишься испортить отношения с герцогом больше, чем увидеть, что твою дочь публично унизили.

В комнате повисла гробовая тишина. Они смотрели на меня, как на незнакомку. Как на чуждую, опасную стихию.

— Я больше не намерена этого слушать, — продолжила я, и голос мой дрожал, но уже не от слёз, а от гнева. — Если моё присутствие, моя «испорченная» репутация так вас смущают, то не беспокойтесь. Я исчезну. Я уеду. Сгину. И тогда вы сможете спокойно, без помех, лизать сапоги герцогу де Корвин и его новой пассии. Может, они вас на свадьбу позовут. На настоящую.

— Ты не смеешь! — в ужасе прошептала мать. — Куда ты денешься? Что о тебе подумают?

— А мне плевать, что они подумают! — выкрикнула я. — Плевать! Вы все мне опостылели! Этот дом, эти условности, эта ложь! Я лучше буду мыть полы в соседнем королевстве, но буду свободна! Чем оставаться здесь, где меня считают бракованным товаром!

Я схватила со стола первый попавшийся предмет — хрустальную пудреницу — и швырнула её в камин. Стекло разбилось с оглушительным треском.

— Вон! — закричала я, указывая на дверь. — Все, вон из моей комнаты! Оставьте меня одну! И если кто-то из вас ещё раз попробует мне что-то сказать, я в самом деле исчезну! И вы меня больше никогда не увидите! Клянусь… — я искала, чем поклясться, и мой взгляд упал на горшок с геранью, — клянусь этими зубастыми проводниками! Они уведут меня так далеко, что вы и следов не найдёте!

Моя родня замерла в шоке. Возможно, от моих слов, а возможно, от вида горшка, где один из кустиков, тот, что пахнет полынью, угрожающе щёлкал в их сторону.

Мать, рыдая, выбежала из комнаты. За ней, бормоча что-то невнятное, потянулись остальные. Отец на секунду задержался в дверях. В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль и понимание, но он лишь тяжело вздохнул и закрыл дверь.

Я осталась одна. Дрожащая, с бешено колотящимся сердцем. Я подошла к окну, распахнула его и вдохнула холодный ночной воздух. Слёзы наконец хлынули из моих глаз, но это были не слёзы жалости к себе, а слёзы гнева, обиды и… освобождения.

Я сказала это. Вслух. Я бросила им вызов. И теперь нужно было либо выполнять угрозу, либо навсегда остаться в их глазах истерящей истеричкой.

Я повернулась и посмотрела на горшок. Растения сидели тихо, лишь тот, что пахнет мёдом, слегка покачивал листочками, словно одобряя.

— Ну что, проводники, — прошептала я, вытирая слёзы. — Похоже, вы мне в самом деле понадобились. Так куда же нам бежать?

Я подошла к туалетному столику, и дубовый паркет тихо вздохнул под моими босыми ногами. Позолота на раме зеркала была слегка потёрта — я помнила каждую царапину с детства. Я опустилась на бархатную табуретку, и платье, некогда шитое для бала, бессильно взметнулось и улеглось вокруг меня помятым облаком. Горшок с геранью стоял рядом, на привычном месте, его глиняный бок красноречиво темнел от сырости.

Я смотрела на своё заплаканное отражение, на эти три нелепых, зубастых кустика волос, в отчаянии вздыбленных моей же рукой. Мысль о побеге, которая ещё утром показалась бы сумасшествием, достойным помещения в лечебницу Святой Анны, теперь обретала чёткие, пусть и безумные, очертания. Она пустила корни, как плющ в трещине старой стены.

Другое королевство. Другая жизнь. Без титулов, без этих душащих условностей, без вечного, прилипшего к коже страха — «а что подумают?». Я зажмурилась, и передо мной проплыл призрачный образ: маленький беленый домик где-нибудь на краю света. Не дворец, не вилла — именно домик. С низкими потолками и каменным полом, который скрипит под ногами. У моря, где солёный ветер будет свистать в щелях, или в горах, где по утрам долины тонут в молочном тумане. Место, где никто и никогда не слышал о графине Алисии фон Брауншвейг, которую за несколько минут до финального аккорда вальса бросили посреди бального зала — под залп ошеломлённого, гробового молчания.

Это было страшно. До тошноты, до дрожи в коленях. Но оставаться здесь, в этих стенах, пропитанных запахом лакового дерева, воска и лжи, где каждый портрет предка смотрел на меня с укором, а каждый взгляд родни — даже самый сочувственный — прожигал насквозь, было страшнее. Это был медленный духовный распад.

Я потянулась к горшку с геранью. Мои пальцы, ещё дрожащие от недавних рыданий, осторожно коснулись бархатистого листочка того самого кустика, что пахла не цветами, а диким мёдом и тёплым летним дождём. Этот запах был моим тайным якорем с детства.

— Ну что, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно в гробовой тишине комнаты. — Покажешь дорогу к счастью? Настоящему? Только, чур, без герцогов с надутыми щеками, без подруг-змеюк, что пьют твой чай и твой яд из одних и тех же фарфоровых чашек, и без родственников-обвинителей с их вечными «я же тебя предупреждала».

Листок затрепетал у меня под пальцами, будто от лёгкого порыва ветра, которого в наглухо запертой комнате быть не могло. А потом… он с тихим, едва слышным щелчком отломился и упал мне на ладонь. Я ахнула, задержав дыхание. Но это был не просто отломанный, безжизненный лист. Он лежал на моей коже ровно и недвижно, как отлитая из изумруда стрелка компаса, и его зазубренный, стреловидный кончик был направлен чётко и недвусмысленно — на северо-восток. Туда, где за гребнем лесистых холмов лежали границы моего мира и начинались земли чужие, незнакомые, полные неизвестности.

Я сидела, не двигаясь, держа в раскрытой ладони этот холодеющий знак. Тиканье каминных часов на камине сливалось с бешеным стуком моего сердца. И я понимала — с ледяной и окончательной ясностью, — что мой побег больше не был просто угрозой, брошенной в пылу ссоры в лицо холодному, как мрамор, Артуру. Это был — план.

Сердце ёкнуло, забилось чаще, но уже не от страха, а от предвкушения. И начинается он прямо сейчас.

Я медленно поднялась, подошла к шкатулке для украшений и вытряхнула из неё всё содержимое: жемчужные нити, фамильные броши, тяжелые серьги. Безделушки прежней жизни. На дне, завёрнутый в шёлковый платок, лежал простой кожаный кошелёк — моя детская «секретная казна». Этого должно было хватить на первые дни. Затем я сняла с себя это дурацкое бальное платье, сбросила его на пол, словно змеиную кожу, и надела тёмное, простое шерстяное платье, в котором когда-то гуляла по осеннему парку.

Взгляд упал на упавший лист герани. Я подобрала его, бережно положила в маленький бархатный мешочек и спрятала за корсаж. Мой компас. Мой первый и самый настоящий знак. За окном занимался рассвет. Пора.