Глава 4. В которой пакуются чемоданы, подделывается прошлое и прикусывается язык

Решение было принято. Оно витало в воздухе моих покоев, пахнущем слезами, дорогими духами и странной смесью мёда, полыни и чего-то острого, зубного. Тот самый листок-стрелка, упавший мне в ладонь, я засушила между страниц молитвенника. Не как святыню, а как первый чертёж моего побега. Северо-восток.

Следующие несколько дней я провела в состоянии странного, отрешённого спокойствия. Для семьи я была готовым сгустком истерики, который вот-вот рванёт. Они стучались в мою дверь с подносами еды, которую я почти не трогала, и пытались завести разговор через запертую дверь. Я отвечала односложно или молчала. Мне было не до них. Я составляла план.

Побег — это не романтическое бегство в ночь. Это логистика. Я сидела ночами у камина, притворяясь, что читаю, а на самом деле на клочках бумаги, которые потом сжигала, вычисляла, сколько мне нужно денег, как их перевести, что взять с собой. Главное — нельзя было выглядеть как беглянка. Я должна была выглядеть как респектабельная дама, путешествующая по своим делам.

Я начала с драгоценностей. Мои шкатулки ломились от фамильных бриллиантов, но тащить с собой всё — верный способ привлечь внимание воров и лишние вопросы. Нужно было превратить камни в наличность. Я отобрала самые незаметные, но дорогие вещи: пару бриллиантовых брошей без гербов, изумрудную подвеску, несколько золотых монет старой чеканки. Всё это я спрятала в потайной карман своей дорожной сумы. Остальное пришлось оставить — грустное напоминание о жизни, которая могла бы быть.

Затем — документы. Алисия фон Брауншвейг, опозоренная невеста, должна была исчезнуть. На её месте должна была возникнуть… кто? Я долго ломала голову, пока не наткнулась в библиотеке отца на старый роман о молодой вдове, начинающей жизнь заново. Идеально. Вдовы носят траур, они замкнуты, к ним меньше пристают с вопросами. Да и жалеть их — благородно.

Через Эльзу, мою верную няньку, которая смотрела на меня с немым укором, но всё ещё любила, я вышла на одного человека — бывшего писца отца, человека с сомнительной репутацией и тонущим в долгах. Встреча была назначена в глухой часовне на краю наших владений. Я пришла, закутанная в тёмный плащ, с горшком в руках — оставить его одного я боялась.

— Фрау… — начал он, но я его резко прервала.

— Никаких имён. Мне нужны бумаги. Свидетельство о рождении и о браке. И о смерти супруга. Я — вдова. Алисия… — я на секунду задумалась, — Алисия фон Хоффман. Мой покойный муж — торговец. Погиб в море. Я еду к родственникам в Стельвальд.

Стельвальд — небольшое, но стабильное королевство на северо-востоке. Как раз по курсу моей зубастой стрелки.

Писец, тощий, с вечно бегающими глазками, сгрёб предложенные мной золотые монеты.

— Будет сделано, фрау фон Хоффман. Какие годы?

— Я родилась тридцать лет назад. Замуж вышла в двадцать пять. Овдовела в прошлом месяце.

Он кивнул, делая пометки на восковой табличке. Подделывать документы для него было делом привычным. Через два дня я получила аккуратно свернутые пергаменты с нужными печатями. Дрожащими руками я развернула их. «Алисия фон Хоффман. Вдова». Я смотрела на это имя, чувствуя, как от меня отваливается кусок старой жизни. Было страшно и… невероятно легко.

Теперь нужно было собрать багаж. Я взяла два дорожных сундука — прочные, но не кричащие о роскоши. В один сложила практичные платья тёмных тонов, бельё, тёплый плащ, пару пар крепкой обуви. Всё самое простое из моего гардероба, но качественное. Второй сундук стал моей сокровищницей. Туда, под ложное дно, я уложила оставшиеся драгоценности, кошель с золотом, те самые поддельные документы и несколько книг. И, конечно, горшок.

С геранью начались отдельные сложности. Они категорически не желали сидеть в сундуке. Когда я попыталась упаковать горшок в коробку с опилками, раздалось такое яростное щёлканье и такой гневный шелест, что я испугалась, как бы они не перегрызли друг друга. Пришлось оставить их на виду, придумав легенду о том, что это память о моём «покойном муже», который обожал ботанику.

— Вам придётся вести себя прилично, — строго сказала я им, укладывая вещи. — Никаких щелчков на постоялых дворах. И укусов тоже.

Тот, что пахнет полынью, угрожающе щёлкнул в ответ. Тот, что мёдом, терпеливо молчал. А третий, «просто кусачий», попытался ухватить край кружевной манжеты. Я отдернула руку.

— Нет! Плохо! Мяса не получите!

Он съёжился и затих. Похоже, я нашла действенный метод воспитания.

Самым трудным было прощание. Не с людьми — с ними я мысленно уже попрощалась, бросив свою гневную тираду. А с домом. С комнатой, в которой я выросла. С видом из окна на старый дуб, по которому я лазила в детстве. С запахом воска и яблок из зимнего сада. Я ходила по спящему особняку тёмными ночами, как призрак, прикасаясь к стенам, к портьерам, к стопкам книг в библиотеке. Всё это было моим. И всё это я добровольно оставляла.

Мать закатила бы истерику. Отец попытался бы запретить. Но они боялись моего обещания исчезнуть. Они думали, что я остыну, образумлюсь. Они не знали, что я уже почти что другая женщина. Алисия фон Хоффман, вдова, с тремя зубастыми спутниками и билетом в один конец.

Наконец, всё было готово. Я назначила отъезд на раннее утро, под предлогом того, что еду в соседний город к тётке — эту легенду я пустила через Эльзу. Слуги, наученные горьким опытом, не задавали лишних вопросов.

Последняя ночь. Я не спала. Сидела в кресле, смотрела на свои сундуки и на горшок с геранью, стоящий рядом, на полу. Лунный свет падал на листья, и они казались серебряными.

— Ну что, — прошептала я. — Завтра. Вы готовы?

Тот, что с мёдом, качнул листочком. Тот, что с полынью, щёлкнул один раз, коротко и деловито. Третий храпел — нет, правда, издавал тихий посапывающий звук. Я улыбнулась. Моя странная, зубастая семья.

Утром, едва забрезжил рассвет, у подъезда заскрипели колёса наёмной кареты. Я надела простое серое платье, накинула капюшон, скрывающий лицо. Эльза помогла мне донести вещи. Она плакала молча, крупными слезами капая на мою руку.

— Письма, — прошептала она, сунув мне в руку свёрток. — Буду ждать. Береги себя, дитя моё грешное.

Я обняла её, чувствуя ком в горле. Она была единственной, с кем мне было тяжело прощаться.

— Я напишу, когда устроюсь. Никому ни слова.

Она кивнула, вытирая фартуком лицо. Я забралась в карету, кучер, немолодой угрюмый мужлан, уложил сундуки. Я взяла горшок с геранью на колени. Казалось, они замерли в ожидании.

— Вперёд, — сказала я кучеру, и голос мой не дрогнул.

Карета тронулась. Я не оглядывалась. Я смотрела вперёд, на убегающую от колёс дорогу. Мы проехали мимо спящего парка, мимо церкви, где должна была состояться моя свадьба, мимо всего, что было моей жизнью. Сердце сжалось от боли, но вслед за болью пришло странное, щемящее чувство свободы. Я сделала это. Я сбежала.

Первые дни пути были самыми трудными. Каждый стук колёс, каждый встречный всадник заставлял меня вздрагивать. Я ждала погони, ждала, что меня вернут силой, ждала насмешек и упрёков. Но ничего не происходило. Мир был безразличен к драме одной опозоренной графини.

Мы останавливались в постоялых дворах. Я, «фрау фон Хоффман», держалась особняком, говорила мало, платила исправно. Герань вела себя относительно прилично. Я кормила их по ночам, пронося в номер куски мяса, украденные с ужина. Они чавкали в темноте, и я шикала на них, боясь, что кто-то услышит.

Однажды ночью, в какой-то глухой деревушке, я не удержалась и вышла из номера, оставив растения одних. Вернувшись, застала картину полного разгрома: «просто кусачий» умудрился стащить со стола мою перчатку и теперь с наслаждением её разжёвывал, а тот, что с полынью, обгрыз уголок моей дорожной карты.

— Ах вы банда хулиганов! — зашипела я, отбирая у них добычу. — Ещё раз — и останетесь без ужина!

Они притихли, но в их щелчках я явственно слышала издевку.

Постепенно страх сменился усталостью, а усталость — любопытством. Я смотрела в окно кареты на меняющиеся пейзажи. Наши угрюмые сосны и ели сменились живописными холмами, потом пошли равнины с колосящейся пшеницей. Воздух стал другим — более влажным, с примесью соли. Мы приближались к границе.

На заставе меня ждал первый настоящий тест. Пограничник, молодой парень с заспанным лицом, лениво взял мои документы.

— Алисия фон Хоффман… вдова… цель визита?

— К родственникам, — ответила я, опустив глаза, как подобает убитой горем женщине. — В столицу.

Он пробежался глазами по бумагам, потом посмотрел на меня, на мои сундуки, на горшок с геранью на сиденье.

— И это что?

— Память о муже, — прошептала я, изображая, что голос у меня прерывается от слёз. — Он так любил свои цветы…

Парень смутился, кивнул и поспешно вернул документы, махнув рукой кучеру.

— Проезжайте. Счастливого пути.

Карета тронулась, выехала на мост через пограничную реку и покатила по дороге, мощённой уже другим, незнакомым камнем. Я обернулась. Там, за рекой, оставалась моя прежняя жизнь, позор, боль, Элиан и Лирейн. А здесь, впереди, лежала Стельвальд. И моё будущее.

Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе помечтать. Не о блестящем герцоге и не о роскошных приёмах. О простых вещах. О маленьком домике с садом. О тишине. О возможности выйти на улицу, не боясь встретить знакомые глаза. О жизни, в которой меня будут звать просто Алисия, без титулов и без прошлого.

Герань на моих коленях зашелестела. Тот, что пахнет мёдом, потянулся к солнцу, пробивавшемуся в окно кареты. Его листок был тёплым и мягким. Я погладила его, и он не щёлкнул, а лишь издал довольный, похожий на кошачье мурлыканье, звук.

Возможно, старик на кладбище был прав. Возможно, счастье было где-то здесь, на этой дороге, в этом странном путешествии с тремя зубастыми спутниками. Оно не было таким, каким я его представляла. Оно было другим. Диким, непредсказуемым, пахнущим мясом и землёй. Но оно было моим. И я ехала ему навстречу.