Глава 12, в которой мы принадлежим Масару

— В смысле «передаю их тебе»? — я возмущённо смотрела на Масара. — Вы же сами тут распинались, что рабство — это плохо? Это что за аболиционизм такой однобокий?

— Это не рабство, — недовольно огрызнулся Масар, уводя нас подальше от дерева со страшными плодами насилия на ветвях. — Это значит, что нести ответственность за ваши проступки теперь буду я. И решать, что с вами делать тоже. Таким образом, вы — больше не его проблема, а моя. Потому что, видимо, у меня без вас было слишком мало проблем!

Последние слова он процедил с такой яростью, что я вздрогнула. Подруги шли следом, Алёна переводила наш разговор и поминутно оглядывалась на оставшуюся у дерева толпу.

— И что с нами будет, если мы тебя не послушаемся? — сердито спросила я.

— Накажу!

— Как?

— А что, уже есть желание? Неужели нельзя просто вести себя тихо и ни во что не лезть?

— Когда творятся зверства, то порядочным людям тяжело оставаться в стороне, — тихо ответила я.

— Ты ни-че-го не знаешь о зверствах! — пророкотал Масар, смерив меня стальным взглядом.

— Тогда о них нужно рассказать! Послушай, у меня есть идея. Если вы действительно хотите бороться с режимом, то делать это нужно по всем фронтам. Нужно писать очерки, рассказывать историю каждого, очеловечивать образы янгванов. Это поможет. А насилие над женщинами — только хуже сделает! Это же как история Пхулан Деви…

— Слушай внимательно, асали. Ты будешь сидеть в палатке и делать то, что я говорю. И подруги твои тоже. Никаких Пхуланов я не знаю и лезть во что-либо тебе запрещаю!

Я закусила губу. Конечно, он не знает историю Пхулан. И не узнает, если будет от меня отмахиваться. А ведь это помогло бы…

— Масар, послушай. Вот эта история про Рьяшу, которая уничтожила детей, кто её знает? Кому её рассказывали?

— Никто не станет слушать такие вещи!

— Станут, ещё как станут, если о них написать. Что простые обыватели вообще знают о янгванах? О ваших трудностях, проблемах, боли… Кто вы в глазах обычных людей?

Масар смотрел на меня странно.

— Причём тут простые обыватели? Мы боремся с режимом!

— А он стоит на тысячах людей. Кому они сочувствуют? Что думают о вас?

— Понятия не имею, да это и неважно!

— Важно! — уверенно возразила я. — Это важнее, чем казнить одну жестокую янгвизоршу. До тех пор, пока о вас ничего не знают, вы — злодеи! Ладно, смотри, вот пример. Ты мне рассказывал историю асали. И из неё получается, что отец девушки — злодей, помешал влюблённым быть вместе, так?

— Так.

— А что если рассказать историю его глазами? «Я растил дочь в одиночестве, её мать умерла при родах. Медовласка выросла девушкой красивой, но ветреной и избалованной. Легко спускала деньги, не прилагала усилий к ведению хозяйства, влюблялась в новых кавалеров по четыре раза в месяц. Я, конечно, сам виноват — слишком много потакал дочери, но что поделать, я не умею ей отказывать. Как-то она упросила меня взять её с собой в другую страну. Там на рынке она повстречала какого-то оборванца, который о моей дочке не знал ровным счётом ничего, купился на одну лишь красоту. Ходил, пел ей песни. Медовласка, естественно, ответила ему симпатией — любила внимание. Но я-то прекрасно видел, что серьёзных чувств у неё нет. Когда нищий южанин пришёл просить её руки, я ему отказал. Понимал, что дочь моя в нищете и чужой стране будет несчастна, а мимолётное увлечение пройдёт. Я увёз дочь, чтобы она не наделала глупостей. И уже две недели спустя она флиртовала с помощником капитана так, будто никакого южанина не было и в помине. Три года спустя её внимания добился суровый и строгий мужчина. С ним она остепенилась, завела семью и о южном приключении лишь изредка вспоминала с лёгкой улыбкой». Вот скажи, разве он злодей? — я упёрла руки в бока и смотрела на Масара.

— …Нет, — вынужден был согласиться он. — Но мы же не знаем, как всё было на самом деле.

— Вот именно! Люди не знают, как всё происходит тут на самом деле. Нужно это рассказать! Мне нужны ручка и блокнот, я буду брать интервью!

— Что?

— Я буду опрашивать людей. Как они жили, как оказались тут, как складывалась их судьба.

— Разве это кому-то интересно?

— Жизни других людей? Только это и интересно! Открой любую книгу — это всегда история чьей-то жизни, иначе никто и не стал бы её читать. Эти очерки нужно собрать и опубликовать. У вас есть газета?

— Нет. Есть журнал ежемесячный, который выпускает Ковен, — неуверенно ответил он.

Я понятия не имела, что такое Ковен, но журнал — это прекрасно.

— Вот и отлично! Найди мне блокнот и карандаш для записей, и я буду опрашивать людей.

— Погоди-ка, — брови Масара сошлись на переносице, — ты обещала ни во что не лезть и не вмешиваться!

— Неправда, ничего подобного я не обещала! — я вздёрнула подбородок. — А первым о своей судьбе расскажешь ты!

— Мне некогда лясы точить! — возмутился он. — Я устал и хочу спать!

— Прекрасно, тогда иди и спи, — насупилась я.

— Пойдём вместе! — Масар попытался взять меня за руку.

— Ну уж нет! Устал — иди спи. И вообще, ты же не думаешь, что после такого… после такого… я смогу с тобой… спать, — тихо ответила я.

Он на секунду замер, а потом кивнул.

— Понял. Тогда быстро возвращайся к себе, вас сегодня покараулят.

Янгван развернулся и ушёл в палатку, которую я уже немножечко считала своей, потому что ничего своего у меня не было, а потребность в своём — была.

— Ты права, — раздался рядом голос Цая.

Мы втроём аж подпрыгнули от неожиданности.

— Пойдём, присядем где-нибудь, я дам тетрадь, а ты запишешь. Если уж тебе моя история интересна.

Я только и смогла, что кивнуть. Мы осторожно двинулись к палатке, где ночевали девочки. Цай достал из походной сумки две тетради, одну потрёпанную, в чёрном переплёте, и вторую — потоньше, обёрнутую некрашеной кожей. И отдал мне тонкий карандаш в растительной оплётке.

— Вот тут мои заметки. Я же тоже думал о чём-то подобном. Записывал что-то иногда. Но только о тех, кто уже умер. Как-то не пришло в голову живых спрашивать. А после смерти хотелось, чтобы какая-то память осталась. Ты почитай.

С благодарностью приняв тетрадь в чёрной обложке, я положила её на колени. А сверху — вторую, пока пустую. Открыла плотные листы и подумала, что даже дату поставить не могу. Не знаю, какой сегодня день.

— Отец мой — лавочник. У нас был магазинчик со сладостями. Махонький, но почти в самом центре. Мама всегда вкусно пекла и готовила, да и сестёр научила. Когда я родился с магическим даром, то все обрадовались. Бабка по матери целительницей была, а дед по отцу — водником, хоть и слабым. В общем, наложилось. И главное — у шести сестёр ни капли дара, а у меня — ну так, прилично. Меньше, чем у Алёнушки, конечно, но для нашего сословия — очень даже. Отец меня хотел в Школу Магии отдать обучаться, но я не прошёл. Слабоват оказался. Можно было в Ковен поехать, они-то всех берут, а наша Школа — только сильных. Фидию же за студентов надо платить, пока они учатся, поэтому берут только очень одарённых. Или за деньги, но у нас-то таких денег отродясь не было…

Цай посмотрел на звёздное небо, а затем перевёл взгляд на целительницу.

— Досадно было. Ну а что поделаешь, вернулся домой. Отец, скрепя сердце, оплатил мне курсы лекарские. Пару книг прикупил. Но учитель мой… в общем, не очень он порядочным оказался. Он меня как дармовую прислугу использовал. Принести, подать, убрать. А к пациентам не пускал, да и к чему ему конкуренты-то? Ещё и норовил ославить прилюдно. Бестолочью там или бездарем назвать. Хотя дара-то у меня поболее, чем у него. Но дык люд-то простой, не маги, как им увидеть? Вот так я и учился вроде за плату, но сам, получается. Книжки читал. Попервой сложно было, считать и писать-то я умею, но книжка была больно заумная, а спросить не у кого. Ну да ладно, чего-то я подглядел, что-то прочитал, чему-то научился. И тут засуха грянула. Сколько водники и погодники дожди ни нагоняли, а всё одно плохой урожай сняли. И еда вздорожала. И особливо сахар.

К нам подошла женщина лет тридцати и села рядом, внимательно слушая Цая. Он ей кивнул и продолжил:

— В общем, немногому я научился на курсах этих, а там и отец за них больше платить не смог. С деньгами туго стало, но среднюю сестру, Ташку, обхаживал один хахаль. Мы сели, по деньгам прикинули — как раз ровно и выходило, если Ташкину фидию муж оплатит. Она уж на сносях была, замуж должна была выходить в первый день зимы. Отец закупил припасы, муку там, сахар, чтоб, значит, было с чего печь-то. И тут Ташкин хахаль в драку ввязался, да посадили его на нож. Он и помер. И даже оно б ничего, с дитёнком бы никто с Ташки не стал фидию требовать, да и родичи с той стороны на малыша помогли бы. Вот только так она горевала, что дитё скинула. Получается, платить надо, фидию-то. Две старшие сестры при мужьях, но там денег на лишнюю фидию ни у кого нет, на своих-то едва хватает. А ещё и цены на еду взлетели… Вот так и пошёл я в фидийцы. Думал, ну поработаю пару-тройку лет, накоплю, к семье вернусь. А кому идти было? Не отцу с матерью, да не сёстрам же. Ташка и так пластом лежала. Проводили они меня, прощались тогда, как в последний раз виделись. А я ж молодой был, глупый, ещё и посмеялся над этим. А сейчас как вспомню, такая боль в сердце.

Цай смотрел только на Алёну и рассказывал только ей, но слушали все. К нашему маленькому кружку подсели ещё трое. Целитель им кивнул.

— А дальше попал я на плантацию, не на самую плохую, кстати. Управляющий там основательный был мужик, зазря никого не шпынял. В общем, три года отгорбатился, а потом сменился глава. И пошло всё по другому руслу. Охранки́ обнаглели, чуть что — плети в ход. Люди роптать начали. А я деньги всё копил и накопил уже почти всю сумму нужную. Лечил своих-то, мне за то кто монетку, кто горбушку, кто финичек. В общем, не бедствовал. И тут скандал вышел, когда фидийца одного до смерти застегали охранки-то. Ну и случился бунт. Страшная ночь была, охранков перебили человек тридцать. А уж фидийцев-то сколько полегло — даже сказать не смогу. А кто в живых остался — сбежали. Да и я вместе с ними. Понятно, что остался бы — так на меня бы новый управляющий этот бунт и повесил, виноватые-то завсегда нужны, а я авторитетом среди своих пользовался. В общем, сбежал я. Так и так, считай, каторжник — хоть уходи, хоть оставайся. А тут люд знакомый. В общем, так я к янгванам и примкнул. Года два уж будет. Пока живой, — грустно улыбнулся Цай в конце.

Я едва успевала за ним записывать. Алёнушка положила тонкую руку целителю на плечо и вздохнула. В сиянии двух лун лица казались восковыми, а черты — нарочито холодными.

— А как стал жить в лагере, то тут уж не осталось выбора-то. Или ты янгван и стоишь против Дома Усалам, или ты каторжник, а вскорости и труп. А я хочу ещё пожить. Может, — он запнулся, — мож, отменят ещё эти вивровы фидии, мож, к семье даже вернусь, в Техрар…

Цай замолчал.

Не хватало костра — ночь быстро отбирала тепло у пустыни, а та забирала его у людей. Без ласкового огня всё казалось мрачным и равнодушным. Света лун хватало, чтобы писать, но глаза всё равно устали от нагрузки, и я с удовольствием их потёрла, когда закончила.

— А я из Триноха, Фахха меня звать, — заговорила вдруг молодая женщина. — Родители уже старенькие, я младшая дочь. У сестёр с братьями песок в мошне вместо золота, помочь некому. Сошлась я с мужчиной, долго мы жили, восемь лет. Он фидию мою платил, я за домом следила и огород вела, шитьём подрабатывала, но Вальх детей хотел, а я всё ходила пустобрюхая. И тут начал он на работе пропадать. Раз задержится, другой. Я если спрошу — он раздражается. То ему не скажи, это не ответь. Ругань у нас пошла на пустом месте. А потом, месяца через четыре, прямо перед обрядовым днём привёл он девицу, сказал, что она на сносях, а мне остаться второй женой предложил — хозяйка-то я хорошая. Я, конечно, не стала унижаться, вернулась в отчий дом, к брату старшему. Он от стола мне не отказал, но фидию… Больно дорого ему фидию было покупать ещё и на меня. Я устроилась швеёй на текстильную фабрику, месяц отработала, да хозяин заплатил вдвое меньше обещанного. Так я поняла, что не скопить мне на фидию. Но работала всё равно как проклятая. Днём в цеху, по вечерам при луне — во дворе. Ночи безлунные и ненавидела, и радовалась им — хоть отоспаться можно. Но как на шее стала змеюка эта покалывать — подсчитала, а не хватает мне.

— Какая змеюка? — удивилась я, сверяясь с записями.

Ни про какую змеюку речи раньше не шло.

— Дык фидия-то, перед тем как прахом осыпаться, покалывает. Месяца два б ещё, я б нужное собрала. Я к брату — у того нет, да он и так кормил и меня, и родителей, словом не попрекнул. Я к сёстрам — дали немного, но самые гроши. Всё одно не хватало мне. Бегала по городу, занимала у ростовщиков. С богачом одним, как шлюха, легла, лишь бы хватило. И собрала. В первый год собрала.

Она горько улыбнулась, зачерпнула пригоршню песка и принялась пересыпать его из одной ладони в другую.

— Как расплачивалась — отдельная история, но смогла. Ночами не спала, от каждого стука вздрагивала — боялась, что стребовать долги пришли. От шитья тошнило уже, но куда деваться — служанке и того меньше платят. К концу года полегче стало. И брату подкинуть деньжат могла, и на фидию отложила, казалось, будто налаживается всё, не зыбнет больше песок под ногами. Я вторую фидию оплатила и вздохнула свободно. Башмаки себе новые купила, ткани и кружева для рубашек. Решила шить те, что получше, для богатеев. Времени-то одинаково уходит, но коли рубашка шёлковая или тонкого батиста, то и навар с неё куда больше. Высыпаться стала, вес набирать. Даже на свидание сходила. С цеха ушла, шила на магазин один в городе, они готовым платьем торгуют. Хорошие люди, никогда не обманывали, да и ткани я через них со скидкой брала. Я уж поверила, что наладилось у меня всё.

Фахха вздохнула и с интересом посмотрела на мои записи.

— И тут упала я. Шла по булыжной мостовой с города домой, оступилась на неровных камнях, да как упала — прямо на руку правую. Сломала. Неудачно до крайности. Я к целителю — он поцокал, сложный, говорит, перелом. Помагичил что-то, боль ушла. Он лубок наложил и домой отослал, наказал через три дня приходить. Я пришла. Он колдовал-колдовал, а потом говорит: плохо заживает. Кости слабые. А с чего б им сильными-то быть? Я год, считай, не спала и ела поменьше, чтоб семью не объедать. В общем, зажила рука не сразу. А как зажила, оказалось, что не могу я ею так сноровисто двигать, как раньше. Пальцы будто чужие стали. Но и тут я не сдалась. Руку разрабатывала, левой шить пробовала, по десять раз перепарывала. Восстановилась. А здесь родители заболели. Пришлось всё на целителей и отдать. В фидийки я со спокойной душой шла, брату остатки сбережений отдала. Решила, что ничего нет в том страшного, чтобы пару лет где-то подработать. Я ж не оборванка какая, а швея. Могли и на фабрику швейную отправить, и в богатый дом. Рукой-то я уже вполне хорошо владела, почти как прежде. Глаза, правда, подводить начали, но это ж лечится. Но фидира меня даже слушать не стала. Такая тётка важная попалась, говорит, мол, хочешь место тёплое — плати. А иначе в бордель тебя отправлю! Я аж опешила. Кто опытную швею на такое шлёт? Я ж сызмальства училась стежки ровные класть, у меня знать не чуралась вещи покупать! А она — в бордель!..

Даже сейчас лицо Фаххи выглядело обиженно-возмущённым.

— Но эти фидиры — они все одинаковые. Вымогатели и подлецы. С богатеями лебезят, бедноту с помоями мешают. А кто в бордель хочет-то? Там мада́вой опоят — и будешь до конца жизни ходить улыбаться и юбку перед мужиками задирать. Лишь бы ещё мадавы дали. А с ней ведь как — первые три раза насильно вольют, а потом сама уж придёшь. На коленях будешь ползать, всё сделаешь, лишь бы ещё дали. А что жизнь у тех, кто пьёт её, короткая, так оно и не волнует уже. Считай, бордель — караван в никуда… В общем, я давай скандалить-то с фидирой этой. Но результата никакого — денег она запросила аж полфидии, чтобы работа была приличная. И сидит такая, улыбается гаденько, смотрит на меня, словно я насекомая. В общем, так она меня в бордель и списала. Я опять скандалить — меня вывели охранки. Так я с ними и познакомилась. Дубинкой меня решили послушанию поучить. А ведь никогда меня никто не колотил — ни отец, ни Вальх. А как в бордель нас привезли, так я увидела других девочек. Молоденькие совсем, все младше меня. Я их и подговорила. Была там одна красотка, глаз не оторвать. Она давай танцевать красиво, охранки размякли, смотрят. А мы уже знали, что двое из них сами на мадаве сидят. Но так, по капельке. Так танцорка в рот мадавы набрала и вылила одному прям через поцелуй. Тот глотнул. А мы двух других отвлекали. Еще одного опоить смогли, а третьему по голове дали и сбежали. А там — повезло. Встретили одного янгвана, что при фидии был и в городе делами занимался. Он и помог нам сюда перейти.

Фахха немного помолчала и добавила.

— Ненавижу охранков и фидиров. Сволочи они вивровы, от власти своей пьяные, поэтому Дом Усалам — самый страшный Дом, и должен прахом пойти и в песках сгинуть.

— И Дома Сакур и Чакул с ними заодно! — горячо воскликнул пожилой мужчина. — Кровососы!

Они загомонили и принялись рассказывать про Дома[1]. То ли местные корпорации, то ли аристократические семьи — так с ходу и не понять. Их было семь, и три из них уважали люди: Третий Дом, Силах, добывал руду и драгоценные камни и обрабатывал металлы; Дом Бахар, четвёртый, царил на море и подчинял себе весь флот; а Седьмой Дом, Саян, стал воплощением прогрессивности — они использовали передовые технологии, занимались наукой, изготавливали артефакты и делали потрясающее стекло, в том числе и на экспорт. Первый дом, Сонар, к которому относился фар — местный царь, вроде и ругали, но в то же время жалели. Говорили, что молодую фари А’Лиссу похитили альмендрийцы, а Усалам, второй Дом, не позволяет пойти на Альмендрию — государство на соседнем континенте — войной, как того требовала честь, потому что без охранков фидийцы выйдут из повиновения и начнётся полномасштабная гражданская война. А некоторые предполагали, что прекрасную фари похитил сам Хунир Усалам, чтобы отдать в жёны своему сыну, тёмному магу Фараю, или того хуже — жуткому племяннику Ирихану по прозвищу Пустынный Демон, который развлекался тем, что жёг янгванов заживо. Два других Дома — Сакур и Чакул — никогда от фидийцев не откажутся, потому что добровольно на их адские плантации под палящим солнцем никто работать не пойдёт.

Я внимательно слушала и пыталась запомнить и разобраться — что здесь к чему, но в рассказах было больше эмоций, чем фактов. Распаляясь, пришедшие рассказывали свои истории одну за другой, я исписала едва ли не половину тетрадки, но сведения хлестали щедрым потоком — успевай только листы подставлять. Цай, Алёнушка и Шура давно задремали, облокотившись друг на друга.

А мы всё говорили, говорили и говорили, пока не раздался тревожный низкий звук горна, и весь лагерь не вскинулся по тревоге…

[1] Карточки Домов и Первых сыновей, которые ими управляют, есть во вложениях.