Глава 5, в которой мы говорим о прошлом

Три дня Алёнушка заставляла Шуру лежать. Я подозревала, что это такая мягкая месть за все зарядки, которые брюнетка нам причинила, но, если честно, никакой фальши в поведении целительницы не заметила. Она помогала и заботилась искренне, от души.

И Шура перестала злиться. Внезапно отошли на дальний план разногласия на тему религии, никто больше к ним не возвращался. Алёнушка перестала молиться демонстративно, делала это тихо перед сном. А брюнетка в ответ делала вид, что ничего не происходит. И даже называла целительницу не убоженькой или дебилушкой, а Алёнушкой. Я радовалась переменам. А ещё случайно поймала небольшого краба. Накрыла его котелком, пока он бежал от прибрежных камней в сторону пальмы. Моя первая добыча!

Алёна ходила всё лучше, хотя и стенала периодически на тренировках или в конце дня — от усталости. Шура, напротив, ни слова жалобы не проронила. Просто иногда так стискивала челюсти, когда на ногу опиралась, что и ежу становилось понятно — выздоровление даётся непросто. Чудо, что Алёна вообще смогла перелом вылечить! Видимо, знания из меда удачно наложились на целительские способности и желание помочь.

Теперь, когда брюнетка не могла вести зарядку сама, она только диктовала нам, что делать. И с каждым разом у меня выходило всё лучше. Тело окрепло. Я стала чувствовать себя увереннее, что ли. И девочек приняла такими, какие они есть.

Настали мирные деньки. Мирные кровавые деньки, потому что, как по заказу, настали те самые дни, да ещё и разом у всех. Но все беды мы переносили стоически, а Алёнушка помогла ускорить этот процесс.

Вечер двадцатого дня нашего попаданства начался как обычно. Я готовила, Шура ещё не вернулась с новой порцией плодов. Мы, конечно, попробовали их рвать с запасом, но хранить не получалось. Любую недоеденную пищу находили и съедали мелкие местные жучки. Мы выяснили, что только в беседку они не заползают — возможно, там наложено заклинание. Попробовали хранить в ней, но тут-то и выяснилось, что заботливо собранный провиант протухал и портился довольно стремительно. Ночь ещё вполне мог полежать, но к вечеру следующего дня сладкие финики начинали бродить, а нежные чёрные плоды суккулента — раскисать и течь. Именно так испортилась наша первая корзина.

В итоге график у нас получился следующий: просыпались ближе к утру, когда замерзали. Делали зарядку, готовили и ели завтрак. Охотились на крабов, купались, загорали, болтали, стирали вещи, собирали дрова, плели корзины. А после раннего обеда — ложились спать в знойной тени беседки. Просыпались ближе к вечеру. Рвали плоды, ходили за хворостом и сушняком в дальние части оазиса, собирали ракушек в тёплой воде, готовили сначала первый ужин, сладкий. А потом, уже в ночь, второй — сытный, из ракушек и крахмалистых крупных фиников, которые после варки по вкусу напоминали картофель.

— Ты так и не рассказала, почему согласилась на предложение Шаритона, — завела я разговор, когда Шура вернулась с корзиной еды.

— Согласилась и согласилась, что уж теперь, — пробормотала она, отводя взгляд.

— Не хочешь — не рассказывай, — спокойно отозвалась Алёна, поднимая голову от пятой по счёту корзины.

Казалось бы, зачем нам целых пять корзин? Затем, что плели мы их такого качества, что дольше двух дней продержалась пока только одна — четвёртая. С ней и ходила Шура за добычей. Брюнетка поставила корзину в беседку, захватив с собой десяток спелых плодов. Я обломком ножа вскрывала собранных моллюсков, самые крупные раковины откладывала в сторону — их мы вываривали и приспосабливали в быту. Например, использовали вместо ложек, а из одной сделали подобие гребня. Пальмовые листья, отбитые камнями, служили мочалками и скрабом. Ноги от хождения босиком быстро огрубели, а мы всё-таки девочки.

— А мне было бы интересно узнать, но если это секрет… — вкрадчиво сказала я, следя за Шуриной реакцией.

— Никакого секрета нет, просто неприятно. Мы с мамой жили с отчимом. Он бухает, играет и скандалит, а мама его спасает. Уже который год. Кодирует, кормит, долги раздаёт. Я с ней много раз говорила на эту тему, но она как загипнотизированная — у Глеба, мол, тяжёлая судьба. Он, мол, дважды сидел по оговору, — Шура скрипнула зубами. — Но гонора у этого Глеба столько, вы бы только слышали. У него «честь мужика». Например, мыть унитаз он не может. Это западло и зашквар. Честь не позволяет. А обоссать — за милую душу. Работать он устраивался раз двадцать, наверное. И везде ворует! Сколько раз его уже выгоняли с позором! Но нет, прийти в новую компанию и в тот же день оттуда вылететь с треском за слитое ведро солярки — милое дело. Хотя ни буя она ему не нужна, солярка эта, некуда у нас её заливать, понимаете?! А сказки какие рассказывает, звездоплёт. Все-то у него плохие и злые, один он несчастный и хороший, как буй с открытки.

Я закончила с моллюсками и замерла с ножом в руке, боясь спугнуть откровенность. Алёнушка сидела рядом, растирая ноги. У неё вообще была такая привычка — каждую свободную минуту она ноги себе мяла и массировала. Чтобы не скрючивались, как она объяснила. Сейчас такая опасность уже не грозила, но привычка осталась.

— Приставать он ко мне начал почти сразу, как дома у нас появился. То в ванную вломится, когда я купаюсь. То в спальню зайдёт без стука… — Шура сделала паузу. — А я всегда волейболом занималась. Куда ещё с моим ростом? Тренер у нас был очень хороший, понимающий мужик, чем-то батю напоминал. Вот я и тренировалась, чтобы дома не бывать. Звёзд с неба не хватала, но… лишь бы дома не сидеть, не видеть их скандалов, не терпеть его подкаты. Глеб же как… Никогда мать не бил. Но как он орал, как унижал! А на следующий день стелился, будто ничего не было. Если честно, я всё ждала, что он её ударит. Думала, что у неё после этого в мозгах случится прояснение. Но нет. Он эту грань не пересекал. Осторожный шакал. Ко мне свое едало совал, только когда мать на работу уходила. И на уши садился, какой он опытный любовник. У меня из-за него такое отвращение к некоторым мужикам, вы бы только знали. Я как увижу вот это сально-похотливое выражение на какой-нибудь роже, так сразу блевать тянет. А Глеб ещё в одних труселях разгуливать любил. А потом и без них, типа случайно вышел из ванной голый, не знал, что я дома. Не знал он, как же!

Шура подкинула в огонь палку, глядя, как кипят моллюски.

— Полгода назад он вообще крышей двинулся. Начал лапать. Я ему втащила один раз, второй. А его задело, что я ему, орлу с буем во лбу, не даю. Он же красаве́ц. Сявый, корявый, слюнявый. Рожа рябая, башка немытая, вечно воняет перегаром. Да даже будь он Бредом Питтом. Матери муж. Это какой сукой надо быть, чтобы с ним замутить?.. В общем, я не хотела ей рассказывать, но он уже прохода не давал. Измохерил мне все нервы. Я к ней пришла и говорю, мол, так и так, душа моя, заклевал уже. А она не поверила. Сказала, что я наговариваю. Я на всё плюнула и ушла к тренеру жить. Больше не к кому было. Бабушка по отцу у меня на Дальнем Востоке, да и не роднимся мы. А к бабке по матери я сама не пошла, хоть она тоже в Севастополе живёт. Была ещё у меня раньше подружка, Лера, но она в Москву переехала… В общем, тренер мне надувной матрас выделил. Но жена его такому раскладу не сильно обрадовалась. А в институте общагу тем, у кого прописка городская есть, не давали. Я помыкалась, подумала перевестись в другой город. Но оказалось, что нельзя просто так взять и перевестись.

Шура вздохнула и продолжила:

— Если б батя был жив, я бы к нему уехала, хоть в какой дальний гарнизон. Он у меня военным был, вечно то какие-то города закрытые, то горячие точки. Мать просила, чтоб он ушёл со службы. Ругались они, конечно, а потом она дядю Виталю встретила и с отцом развелась. Он иногда брал меня к себе или в походы, когда приезжал. Но недолго. Всё надеялся, что мама одумается, цветы ей носил. А когда она от дяди Витали забеременела, пропал на полгода. И умер от инфаркта, когда Лёшке было полгодика. Вот так, сколько точек прошёл, и ничего, а сердце не выдержало.

Шура говорила об этом нарочито сухо, но в смотревших на костёр глазах предательски блестела влага.

— В общем, тут мне Шаритон и подвернулся. И я решила, что другой город — это жидко, отправлюсь-ка в другой мир. С тренером попрощалась, матери письмо написала. А дальше вы знаете.

— А почему к другой бабушке не пошла? — мягко спросила Алёнушка.

Шура долго молчала, я уж думала, что она не ответит. Но она заговорила — тихо и каким-то чужим голосом:

— Когда мне двенадцать было, мы с братом младшим у бабки гостили. Я к соседке пошла в гости, а брата не взяла. Ему два годика было, маленький. В общем, наигрались мы в приставку, я домой прихожу — Лёшки нет. И только бабка храпит в зале у телевизора. Я давай искать и звать — тишина. Бабку растолкала, она всполошилась. В ванную побежала. Но поздно уже было. Утонул Лёшка. Бабка его одного в ванной оставила на «пять минуточек» и сериал пошла смотреть. Посмотрела, — черты Шуры ожесточились. — Дядь Виталя от матери сразу ушёл и в Москву переехал. Хороший мужик был. Лет пять мне ещё подарки и открытки слал, но потом уже мать попросила его перестать, ибо это Глебу не нравилось. А с Глебом мать через три года после Лёшкиной смерти сошлась. Хотя понятно сразу было, что он подонок. Но и она к тому моменту к бутылке не дура была приложиться. Не знаю, может, она себя так наказывает. Не суть. В общем, я бы скорее сдохла, чем к той бабке пошла. Знаете, что она сказала на похоронах? Бог дал, бог взял. Вот этими словами. Сука старая, не сама ребёнка угробила, а бог у неё взял. Если бы он был, этот бог, то зачем ему Лёшкина жизнь, брал бы Глеба, утырка этого. Абсурд… Бога придумали, чтобы было на кого вину свалить.

Я ожидала, что Алёнушка что-то скажет. Сыпанёт цитатой из писания, ответит, что неведомы помыслы его или что-то подобное. Но она молча подошла и обняла Шуру.

— Очень жаль, что так вышло.

— Да, жаль, — сглотнула я комок горечи.

Понятно, почему Шура такая. Выросла колючкой и теперь везде цепляется. Я ничего не стала больше спрашивать. Мы вообще весь вечер провели в грустном молчании. Мои домашние войны, конечно, нельзя даже сравнивать с Шуриной историей. Всё-таки бабушка маму любила, пусть и в такой странной форме. Самое смешное, что мы с мамой были очень похожи, но бабушка этого словно не видела.

Помню, стояла я как-то расчёсывалась, подошла бабушка, погладила по волосам и приговаривает: «Какой цвет, прямо сияет. И гущина. В отца, наверное». Рядом стоит мама с абсолютно такими же волосами и смотрит на нас огромными глазами. И так во всём. Но о маме бабушка тоже заботилась. Стоило той заболеть, как бабуля горы двигала, чтобы мама поправилась. Мама вообще часто болеет… Как они там без меня? С ума, наверное, сходят. Вот я… и сама влипла по дурости, и их подвела…

Спать ложилась с этими мыслями, оттого и уснуть не могла долго. Вдруг почувствовала что-то странное, но стояла привычная ночная тишина. Я поднялась, толкнула Шуру. Та открыла глаза и тоже села.

— Ты чего? — сонно спросила она.

— Что-то происходит… Ты не чувствуешь? — прошептала я.

Шура огляделась.

— Нет. Спи давай.

Она легла обратно, и я вместе с ней, но сердце билось часто-часто. Снаружи треснула ветка. Я снова села и напряжённо вгляделась в светлый проём беседки. Ночь сегодня была не особенно лунная, но небо светилось звёздами. Вдруг на чистом фоне возник силуэт, и я завизжала.

Шура подкинулась с места, вскочила на ноги и тут же плеснула огнём в темноту. В ответ нас накрыло светлой магической сетью и прижало к полу.

— Господи! — вскрикнула Алёна.

— Ять твою бать, — сдавленно выругалась Шура и попыталась приподняться.

— Лучше не сопротивляйтесь! — раздался властный мужской голос.

— Господь милостивый, не дай нам погибнуть… — тихо взмолилась Алёнушка.

— Кто вы такие? Где янгви́зор? — властно взревели в ответ.

— Что такое янгви́зор? Мы ничего не брали, — жалобно пискнула я.

— Ты чего, понимаешь их, что ли? — удивилась Шура.

— Да, а ты нет?

— Нет. Рычат что-то на своём. Рахи крахи какие-то…

Мужчины снаружи замерли, теперь я видела два силуэта. Они стояли у единственного выхода из беседки, но нападать не спешили. Свет от магической сети ослеплял — черты их лиц было не разглядеть. Кто они?

Я сначала задохнулась от страха, но когда поняла, что никто не нападает, осмелилась попросить:

— Извините, пожалуйста, но вы нас напугали. Будьте добры, снимите сеть. Мы никакой янгвизор не брали, тут стоял сундук сломанный с разными вещами, мы пользовались ими, только чтобы выжить, — я нервно кашлянула. — Мы тут случайно оказались.

— Кто вы такие и откуда? — спросил низкий голос.

— Мы… э… — я сначала замялась, а потом подумала, что врать не получится. Они сразу нас раскусят. — Мы вышли из портала тут недалеко. Должны были попасть во дворец Эрина́ра Торма́нса, но промахнулись.

— Дворец Альмендрийского Демона на другом континенте. Шибко сильно вы промахнулись, — ответил первый голос.

От обиды я даже губу прикусила. Другой континент? Паршиво-то как! Ладно… хорошо хоть мир тот же!

— А сами откуда? — спросил второй.

— Из Тихерры. Так наш мир называл Шарито́н Торвиа́ль, — ответила я. — Снимите, пожалуйста, сеть, она же дышать толком не даёт!

Колдовские путы растаяли в воздухе. Над нами повис магический шар, освещающий скудное убранство беседки. Хорошо, что спали мы одетые.

Два брюнета с характерной ближневосточной внешностью — молодой и зрелый — смотрели на нас удивлённо. Особенно — на Алёнушку. По Шуре едва мазнули взглядом, меня рассмотрели чуть пристальнее и теперь во все глаза уставились на нашу блондинку. Она от такого внимания покрылась красными пятнами и натянула одеяло до самого носа.

— Тихерра? Первый раз слышу. Тингай знаю, Севалу знаю, Лиасс знаю. А Тихерру — нет, — сощурился старший.

— А чего разные какие? — с интересом прищурился молодой.

— А какие должны быть? — испуганно спросила я.

— Ну, из одного мира, одинаковые, — протянул он в ответ, продолжая изучать Алёну.

— То-то варвары с тобой шибко одинаковые, — пробасил его напарник.

Его окладистая борода доходила до середины груди. Она уравновешивала отсутствие волос на верхней части головы, а брови служили чёткой границей между лысиной и кучерявостью. Так сказать, несли почётный волосяной караул.

Оба они были одеты в чёрные одежды и лёгкие кожаные доспехи, в руках держали оружие. Бородатый — удлинённый серп, а молодой — саблю.

— Чего Жёлудь сказал? — пихнула меня Шура.

Я вытаращилась на бородатого в надежде, что он не знает, что такое жёлудь. К счастью, он не знал.

— Они ищут какой-то янгвизор и спрашивают, откуда мы.

— Так скажи, что мы невесты. Может, это наша спасательная экспедиция? — встрепенулась Шура.

— Точно! Извините, господа, тут такая ситуация. Мы шли на отбор невест к Эринару Тормансу, но очутились здесь, в пустыне. Пожалуйста, вы могли бы нас как-нибудь в место назначения доставить? Если вас не затруднит, — я постаралась мило улыбнуться.

С женским обаянием у меня дела обстояли средненько, скажем прямо, но я не отчаивалась.

— На другой континент? Это по морю надо идти, — охотно пояснил молодой.

— А порталом? — с надеждой спросила я, хотя по морю, наверное, вернее будет.

Что-то порталы у них какие-то ненадёжные…

— Дык кто ж такой вам откроет? Ван Усалам, что ли? — пробасил бородач, и оба ухмыльнулись. — Вы лучше скажите, давно вы тут?

— Двадцать дней, — ответила я.

— Девятнадцать, если они о том, сколько дней назад мы тут оказались. Я считала, — встряла Шура.

— Я тоже считала, двадцать, — уверенно возразила я.

— Ну так сегодня уже двадцать первый тогда, — подала голос Алёнушка.

— Да нет, двадцатый. Я считаю, что первая ночь к первому дню относится. Сегодня двадцатая ночь, — возразила я.

— Девятнадцатая! — отрезала Шура. — Так им и передай!

— А мы сами понимаем, — хмыкнул молодой.

— Да, а почему? — сглотнула я.

— Ну, дык маги потому что, — пояснил бородатый. — Ты самая сильная, оттого и понимаешь нашу речь. Подружки твои послабее будут, видимо, силёнок не хватает.

— А как это связано? Речь и магия? — я аж подалась вперёд от любопытства.

Надо же, я — самая сильная? Но почему тогда моя магия никак не проявилась?!

— Ну, так слово несёт в себе силу. Ты не слова понимаешь, а силу эту считываешь. Но мы можем и обучить языку, только погодя. Надо сначала разобраться, куда делся янгвизор. Говорите, не видели его?

— Нет. А как он выглядит?

— Ну, мужик такой, седой, одноглазый, — принялся описывать молодой.

— Так мы людей никаких не видели. В башню столько раз ходили, стучались… Там внутри шум, но всё закрыто.

Мужчины переглянулись.

— Караван тут останавливался месяц назад, так-то Кихи́н Мадоро́р в отдалении, поэтому не удивительно, что за двадцать дней они тут никого не встретили, — принялся рассуждать молодой.

— Что они говорят? — не выдержала Шура.

— Говорят, что янгвизор — это мужик. Они его ищут. Это его башня, наверное, — тихо ответила я.

— Давайте мы вас обучим языку, и вы всё в подробностях нам расскажете, — миролюбиво предложил бородатый.

Мы согласились. Встреча с первыми людьми прошла куда приятнее, чем мы могли ожидать. По крайней мере, никто ни в какое рабство нас продавать не планировал.

***

Ты не знаешь, что матёрый янгвизор Банысар тебе не поверил. Не видишь, что он готов ударить магией в любой момент. Не догадываешься, что сейчас он добро улыбается, но ласковость мгновенно исчезнет из его глаз, как только он решит взяться за вас всерьёз. Он подозревает вас в убийстве Крисхала, но напрасно. Янгваны, убившие старика, давно установили контроль над Зайдиным Переходом.

А вот Аршат поверил тебе сразу. Смотрит на твою целительницу, изнывает от чисто мужского любопытства. Но напряжение напарника чувствует, оттого и не расслабляется. Улыбается, а изогнутый сабер в ножны не убирает. Готов оборвать им ваши жизни, если начнётся бой. Аршат хоть и молод, но неглуп. И Банысару привык доверять больше, чем себе. Они оба ещё не осознали, кто ты. Ты и сама этого пока не осознала, удивляешься, что тебя назвали сильнейшей из вас троих.

Банысар осторожен, чует опасность. А ты несёшь опасность, красноволосая. Пусть Банысар не слишком умён, но он так долго прожил янгвизором лишь потому, что чутьё никогда его не подводит. И сейчас всё его нутро кричит об угрозе. Лишь усилием воли он сдерживает желание тебя уничтожить.

Пожалуй, самое время оставить тебя.

___________________

П.С. а про подружку Леры теперь тоже есть история, называется "Лера и Межмировая Канцелярия". Скоро и на АТ! Подписывайтесь, будет анонс.